Глава 25

Эмма Утро началось с грохота. Дверь распахнулась так, что ручка врезалась в стену, оставив в штукатурке вмятину. Я подскочила на постели, еще не успев окончательно проснуться, но тело уже знало — опасность. Сердце ухнуло куда-то вниз. На пороге стоял Хельвед. Он не просто вошел — ворвался. Словно буря, как в тот вечер, когда швырнул меня в эту комнату, словно тряпичную куклу. Но сейчас в нем не было той слепой ярости. Теперь ощущалось кое-что похуже. Контролируемая, ледяная злость, от которой волосы на загривке вставали дыбом. — Вставай, — голос прозвучал низко, хрипло, не терпя возражений. Я не шевельнулась. Смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ответная волна — злая, горячая, готовая выплеснуться наружу. — Пошёл вон, — произнесла я. Спокойно. Даже голос не дрогнул. Лишь нарастающая дрожь в конечностях выдавала страх. Он усмехнулся. Коротко, без тени веселья. Сделал шаг в комнату, и я вдруг поняла, что он абсолютно спокоен — внешне. И это пугало сильнее, чем если бы он орал. — Я сказал — вставай. Повторять не буду. — А я сказала — пошёл вон, — я села, отбросив одеяло, и посмотрела на него снизу вверх. Взгляд — в упор. Вызов. — Ты оглох, Надзиратель? — выплюнула я последнее слово, будто расставляя между нами границы и обозначая образовавшуюся пропасть. Он двинулся ко мне настолько быстро, что я не успела среагировать. Схватил за плечо — пальцы впились до хруста в костях, рывком поднял с кровати, поставил на ноги и прижал к себе так, что наши лица оказались на расстоянии ладони друг от друга. Бети лежала неподвижно, сильнее накрывшись одеялом; я не просила помощи, пусть хотя бы ей не достается. — Ты, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: бешенство, бессонная ночь, что-то темное, что он во мне ненавидел, — сейчас встанешь, оденешься и пойдешь туда, куда я скажу. Или я сделаю это за тебя. И тебе не понравится, как именно я это сделаю. Я не отвела взгляд. Смотрела в его глаза — потемневшие, с красными прожилками, будто он вообще не спал, — и чувствовала, как пальцы сжимают мое плечо, а второй рукой он вцепился в край рубахи, не давая мне дернуться. — Отпусти, — прошипела я. — Руки убрал, ублюдок. Он не отпустил. Наоборот — притянул ближе, и тогда я ударила. Не пощечина. Настоящий удар. Кулаком — в грудь, со всей силы, так что у него вырвался выбитый воздух. Зрачки расширились, и в них вспыхнуло нечто — не боль, нет, кое-что другое. Бешеное. Голодное. Обиженное? или… обожаемое? — Ах ты сука, — выдохнул он, и это прозвучало почти восхищенно. Он дернул меня за рубаху — ткань треснула, обнажив плечо, и прежде, чем я успела ударить снова, перехватил обе мои руки, заломил за спину и прижал грудью к стене так, что я задохнулась от толчка. — Будешь брыкаться? — его голос раздался у самого уха, обжигая шею горячим дыханием. — Давай. Попробуй. Хочу посмотреть, как ты сделаешь это с вывернутыми руками. Я рванулась. Он держал крепко — железная хватка, ни миллиметра свободы. Я чувствовала его тело за своей спиной — жесткое, напряженное, и в этом крохи выказывали нечто унизительное, пугающее, заставляющее сердце биться где-то в горле. — Ненавижу тебя, — выдохнула я в стену. — Знаю, — ответил он. Коротко. Сухо. — Это делает нас обоих счастливее? Он отпустил так же внезапно, как схватил. Едва удержавшись на ногах, я развернулась, готовая вцепиться ему в лицо, но он уже стоял на расстоянии шага, скрестив руки на груди, и в его взгляде не осталось и тени того, что только что кипело между нами. Лёд. Чистый лёд. «Приз за эмоциональные качели достается Хельведу!» — Одевайся, — произнес он, и в голосе — ничего. Пустота. — Выхожу через пять минут. Если не будешь готова, пойдешь в том, в чем стоишь. Мне без разницы. Он вышел, не закрыв за собой дверь. Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха. От злости. От унижения. От того, что он сделал со мной — и от того, что я, черт возьми, не знала, хочу ли, чтобы он это повторил. Я вздохнула и опустила напряженные руки. Бети, словно маленький грызун, показала свой испуганный носик, когда всё смолкло. Я кивнула ей: мол, всё в порядке. Жди, когда зайдут за тобой. Я сама справлюсь. В коридоре он ждал, прислонившись к стене. Даже не посмотрел в мою сторону, когда я вышла. Я натянула первую попавшуюся тунику — ту, что была на мне вчера, помятую, с засохшей каплей крови на подоле от разбитой губы. Пусть смотрит. Пусть подавится. Его кровь на моих руках. Дальше будет больше. Он двинулся вперед, не оглядываясь. Я шла следом, и между нами замерло расстояние, которое можно было измерить милями, хотя нас разделяло всего два шага. — Ты думаешь, я боюсь тебя? — бросила я в спину. — Думаю, что тебе стоит бояться себя, — ответил он, не оборачиваясь. — Иди ты… — хотела я привычно съязвить. — Закрой рот, — перебил он, и в голосе на секунду прорезалось кое-что живое — раздражение, усталость, не знаю. — Или я закрою его сам. И поверь, тебе это понравится. — Ты хотел сказать «не понравится»? Иначе это не тянет на угрозу, — перешла я на легкий флирт. Зачем? Без понятия — просто нервничала. Зал для тренировок пах деревом и холодным металлом. Высокие окна под потолком резали пространство на полосы света и теней, делая его похожим на шахматную доску — черное и белое, без полутонов. Хельвед вошел следом. Я слышала его шаги за спиной — ровные, неторопливые. Он всегда так двигался: словно время для него текло иначе, чем для всех остальных. Дверь захлопнулась, отрезая нас от коридора. Мы остались вдвоем. — Бери, — кивнул он на стойку с клинками, проходя мимо. — Может, ты сам возьмешь и… Он развернулся настолько резко, что я не успела закончить. Схватил меня за горло — не душил, просто сжал, прижав к ближайшей колонне. Камень уперся в спину холодом. — Еще раз, — сказал он тихо, и в этом шепоте крылось больше угрозы, чем в любом крике, — ты откроешь свой рот не вовремя, и я сделаю так, что ты неделю будешь жрать с пола. Ты поняла меня? Я смотрела в его глаза. Бешенство. Свое, чужое — уже не разобрать. Я чувствовала пальцы на своей шее, его дыхание на моем лице, и где-то глубоко, под слоем маски, ненависти и унижения, разгоралось нечто темное, что я отказывалась называть. — Поняла, — выдохнула я. Хотелось заплакать. Он держал секунду. Две. Я выдерживала взгляд. Потом разжал пальцы, отступил, и воздух хлынул в легкие, обжигая. — Бери клинок, — произнес он, направляясь к стойке. Я схватила деревянный макет, чувствуя, как пальцы сжимают рукоять до хруста. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Отбалансированный так, что сразу чувствовалось: это не игрушка. Рукоять обтянута кожей, пальцы легли в желобки — точно, будто оружие ждало именно моей руки. — Ты пожалеешь, — сказала я тихо. Он обернулся. На его лице мелькнуло нечто — усмешка? Вызов? — Обещаешь? Он взял свой клинок и на секунду замер, глядя на меня. — Прежде чем мы начнем, — сказал он, и в голосе вдруг прорезалась его любовь к обучению, — ты должна понять, что держишь в руках. Я молчала. Ждала. — Фехтование на коротких клинках старше, чем любое из королевств, которые сейчас делят карту, — начал он, и его голос стал ровнее, спокойнее. — Первые, кто взял в руки меч не для охоты, а для боя с себе подобными, не оставили имен. Но они оставили кости со следами рубленых ран. Он говорил, и я невольно задерживала дыхание. В его тоне звучало то, что заставляло слушать даже тогда, когда хотелось огрызаться. — В четырнадцатом веке появились первые фехтбухи. Руководства. Самый старый из сохранившихся — из Тауэра, датирован началом четырнадцатого века. Щит-баклер и меч. Уже тогда существовали понятия дистанции, темпа, угрозы. Я скрестила руки на груди, не выпуска́я клинка. — Ты хочешь сказать, что я буду биться со щитом? Он улыбнулся краем губ — той своей улыбкой, которую я ненавидела за то, что она всегда означала: он знает больше, чем говорит. — Нет. Щит тебе заменит понимание собственного тела. Но об этом позже. В пятнадцатом веке в Германии возникли гильдии. Братство Святого Марка. Они учили не только дворян — наемников, ландскнехтов. Им было важно, чтобы человек с мечом выживал в давке и хаосе, а не только на дуэльном ковре. Итальянцы в шестнадцатом сделали из фехтования науку. Дистанция, темп, линия атаки. Фиоре де Либери первым сказал, что бой — это не сила, а расчет. Он остановился напротив меня, и на секунду мне показалось, что он смотрит сквозь меня, в какую-то точку за спиной. — Во Франции тогда убивали друг друга по сорок тысяч дворян за полтора века. Потому что дуэли были делом чести, а честь ранили на каждом углу. Искусство защиты стало искусством выживания. А на Востоке… — он сделал паузу, — на Востоке самураи делали из меча продолжение души. Бусидо — путь воина. Им не нужно было убивать каждый день. Им нужно было быть готовыми убить в любой миг. — А ниндзя? — язвительно спросила я. — Про ниндзя тоже расскажешь? Он не обиделся. — Ниндзя — это про другое. Не про честь, а про результат. Их клинок был короче, гарда квадратная — можно встать на нее, как на ступень, перелезая через стену. Они не дрались, они решали задачу. Иногда отравленным лезвием, иногда просто исчезая. В этом есть своя мудрость. — В исчезновении? — я вскинула бровь. — В том, чтобы не драться, если можешь не драться. — Он поднял свой клинок. — Но сегодня нам придется. Тебе придется. Слушай правила, — голос Хельведа стал жестче. — Не потому, что я хочу тебя учить. Потому что я не хочу выносить тебя отсюда с переломанными ребрами. Я сжала челюсти. — Во-первых: дистанция. Ты должна чувствовать, когда противник тебя достанет. Если видишь, что я могу ударить, не сходя с места — ты уже в зоне поражения. Отступай. Во-вторых: стойка. Развернись полубоком. Меньше площади для удара. Ноги на ширине плеч, колени согнуты. Не замирай, как статуя. Ты — вода, а не камень. Я повторила за ним. Он обошел меня, поправил локоть — его пальцы скользнули по моей руке, и по спине пробежали мурашки. Я не подала виду. — Рука с клинком вынесена вперед. Острие — в горло противнику. Даже когда не атакуешь, он должен видеть, что ты можешь сделать это в любой момент. Держи его в напряжении. Хват: пальцы плотно, большой палец лежит на плавнике или вдоль рукояти. Не сжимай мертво — потеряешь подвижность кисти. Но и не расслабляй — клинок выбьют. Я перехватила оружие, чувствуя, как дерево нагревается в ладони. — Правила боя, — продолжил он, отступая на несколько шагов и тоже принимая стойку. — Атака должна быть непрерывной. Если начала, не останавливайся на полпути. Парирование — это не просто отбить. Ты отбиваешь так, чтобы открыть противника для ответа. Ответ должен следовать немедленно. Промедление — потеря права на контратаку. Финт — показываешь удар в одну сторону, бьешь в другую. Твой противник будет тебя обманывать. Ты тоже имеешь право. И последнее, — его голос стал совсем тихим. — В реальном бою ты целишься в шею, лицо, подмышки, пах, живот, кисти рук. Сегодня мы не целимся, но держим это в голове. Оружие не прощает глупости. Он поднял свой клинок, и зал наполнился тишиной. Воздух между нами зазвенел, как струна, натянутая до предела. Один неверный шаг — и порвется. — Начинай. Я не двинулась. — Я не знаю, как начинать. — Ты знаешь. Ты всегда знаешь, когда бить, — произнес он с ноткой грусти в голосе. — Делай так, как чувствуешь. Злость — вот что я чувствовала. Злость на него за то, что привел меня сюда, за то, что смотрит на меня так, будто я — его проект, заготовка, которую надо выточить. За то, что последние дни избегал меня, а теперь стоит в двух шагах и смотрит в упор, и в его взгляде — лишь ожидание. Я шагнула первой. Удар. Хлесткий, злой, без всякой техники — просто желание сделать больно. Прямо как в комнате. Он парировал легко, почти играючи, и это бесило еще больше. — Слишком прямо, — сказал он. — И слишком много силы. Ты не дрова рубишь. Я зарычала — сорвалась, ударила снова, сбоку, целя ему в ребра. Он уклонился, и мой клинок рассек воздух там, где секунду назад находился его бок. — Быстрее, — услышала я. — Но не теряй контроль. — Ты меня бесишь! — выдохнула я, делая шаг вперед и рубя сверху вниз, от плеча. На этот раз он не просто парировал — ушел в сторону, и моя рука по инерции потянулась за ним, открывая корпус. В следующее мгновение его клинок коснулся моего предплечья. Легко. Почти невесомо. — Мертва, — констатировал он. — Если бы я хотел — я бы перерезал тебе руку. Я отступила, тяжело дыша. Не от усталости — от раздражения. — Ты мог бы меня убить? — прошипела я. — Какой сюрприз. Властелин, убивающий рабыню. Подвиг, достойный песен. Он не ответил. Просто ждал, опустив клинок, но не теряя стойки. Я напала снова — быстрее, жестче. Удар за ударом, и в какой-то момент поймала себя на том, что перестала думать. Тело двигалось само: шаг, замах, возврат, снова шаг. Я теснила его, заставляла отступать, и это пьянило — видеть, как он пятится, как его глаза сужаются, как он перестает быть неподвижным истуканом и начинает двигаться по-настоящему. — Хорошо, — сказал он, и в этом «хорошо» прозвучало нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Я пропустила момент. Он не ударил — поднырнул под мою руку, и прежде, чем я поняла, что происходит, его пальцы сомкнулись на моем запястье, а нога — жестко, но не больно — выбила опору из-под ног. Я летела спиной вперед, и только чудом не ударилась затылком: он подхватил меня, удержал, в последний миг подставив руку под лопатки. Мы замерли. Я смотрела на его маску снизу вверх — он нависал надо мной, тяжело дыша, и в его глазах читалось кое-что, чего я не умела назвать. Не злость. Не холод. Что-то темное и горячее, что заставило мое сердце биться где-то в горле. — Слишком увлеклась, — сказал он тихо. — Нельзя терять контроль. Даже когда злишься. — Особенно когда злюсь? — выдохнула я. Он не ответил. Секунду, другую смотрел на меня, и я чувствовала его дыхание на своей щеке, тепло ладони на спине, и в зале было так тихо, что я слышала, как стучит его сердце — или мое, я уже не разбирала. Потом он отстранился. Поднялся первым, протянул руку, помогая встать. Я не взяла — поднялась сама, чувствуя, как горит лицо. — Еще? — спросила я, сжимая клинок так, что побелели костяшки. Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой. — Достаточно на сегодня, — произнес он, делая шаг назад. — Ты поняла главное: ты можешь быть быстрой. Можешь быть опасной. Но пока не научишься чувствовать дистанцию и контролировать свои порывы — будешь проигрывать. — Может, я не хочу выигрывать, — бросила я, все еще сжимая клинок, хотя пальцы уже начали ныть. — Хочешь, — сказал он просто, протягивая руку, чтобы забрать оружие. — Ты всегда хочешь выигрывать. Это я в тебе узнаю. Его пальцы коснулись моих, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. — Ты не поранилась? — спросил он, и в голосе проскользнуло нечто, слишком похожее на беспокойство. — Со мной всё в порядке, — ответила я, отводя взгляд. — Надзиратель. — Хорошо, — ответил он, и я не поняла, к чему это «хорошо» относится — к тому, что я цела, или к тому, как я его назвала. Я должна была уйти. Дверь находилась в десяти шагах. Я должна была развернуться, выдохнуть за порогом и позволить себе дрожать там, где он не увидит. Но я не ушла. Мой взгляд упал на стойку с клинками. — Дай мне второй, — сказала я. — Что? — то ли удивился, то ли заинтересовался он. — Второй клинок, — повторила я, не отводя взгляда. — Ты говорил про ниндзя. Про то, что они не дрались, если могли не драться. А если дрались — то решали задачу. Так вот. Я хочу решить задачу. Он смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах мелькнула искра — удивление? Интерес? — Ты никогда не держала два клинка. — Сегодня первый день, когда я держала хоть один, — огрызнулась я. — И ничего. Не умерла. Он усмехнулся. Коротко, хрипло. И сделал шаг к стойке. — Если выронишь — поднимать будешь зубами. Он взял второй клинок, взвесил в руке, повертел. Потом протянул мне рукоятью вперед. — Держи. И не порежься о собственный меч. Это позор, который я не переживу. — Какая жалость. Я взяла оружие. Два клинка. В каждой руке по куску дерева, отбалансированному так, чтобы обманывать мозг тяжестью. Я чувствовала их вес по-разному — правая рука уже привыкла, левая пока сопротивлялась, но в этом сопротивлении проступало что-то... правильное. Я развела руки в стороны, чувствуя, как расправляются плечи, как меняется центр тяжести. — Ну? — спросил Хельвед, наблюдая за мной с непроницаемым лицом. — И что ты собираешься с этим делать? Я не ответила. Вместо этого сделала шаг вперед. Он едва успел поднять свой клинок. Моя правая рука пошла сверху — рубящий удар, прямой, как он учил. Левая — снизу, режущим движением, целя в бедро. Он парировал обе атаки, но в его движениях впервые проскользнуло напряжение. Не та ленивая уверенность, с которой он встречал мои выпады раньше. Настоящая, живая реакция. — Неплохо, — сказал он, отступая. — Молчи, — выдохнула я, наступая. И пошла. Я не думала. Перестала думать еще тогда, когда взяла второй клинок. Тело двигалось само — плавно, текуче, словно вода, о которой он говорил. Удары рождались из движений, которых я не планировала. Правая атакует — левая прикрывает. Левая финтует — правая бьет по открывшемуся корпусу. Я чувствовала себя грациозной. Впервые в жизни — грациозной. Как кошка, которая наконец выпустила когти и поняла, что мир принадлежит ей. Хельвед отступал. Я видела это — как его пятка скользнула по полу, как он сбился с ритма. Мои клинки мелькали в воздухе, создавая сеть ударов, в которой он запутывался. Он успевал парировать, но каждый его блок запаздывал. Был чуть медленнее. Я видела его глаза. В них не было страха или злости. Там горело кое-что другое — живое, горячее, настоящее. Восхищение. Он не ожидал этого. Не ожидал, что я смогу — так, сразу, без правил, без техники, просто взять и стать опасной. Он приподнял маску, выравнивая дыхание. Его губы приоткрылись. Он привык контролировать всё — каждое движение, каждую секунду. А сейчас не успевал. Я теснила его к матам, лежавшим у дальней стены. Шаг. Еще шаг. Он парировал мой удар справа — левый клинок нырнул под его защиту, заставив отшатнуться. Еще шаг. Его пятка уперлась в край мата. — Ты… — начал он. Я не дала ему договорить. Удар справа, ложный. Он поднял клинок для блока — и в этот момент я шагнула в его пространство. Не как учили — не соблюдая дистанцию. Вплотную. Настолько близко, что его собственный клинок стал бесполезен. Моя левая рука толкнула его в грудь, правая — с клинком — пошла сверху вниз, заставляя его поднять оружие для защиты. Он потерял равновесие. Это произошло неожиданно — для нас обоих. Одна его нога подкосилась, вторая не успела перешагнуть. Он падал, и я падала вместе с ним, потому что мы находились слишком близко и я уже не могла остановиться. Мягкий удар о маты. Мои колени по обе стороны от его бедер. Моя рука с клинком прижата к его горлу. Дерево касалось кожи. Не больно, но достаточно, чтобы он понял: я могла бы. Если бы это был настоящий бой — я могла бы. Тишина. Он смотрел на меня снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, на скуле алела царапина от моего первого удара, когда я попала ему в плечо. Его глаза казались темными, расширенными, и в них горело пламя, от которого мое сердце пропустило удар. Я нависала над ним, чувствуя жар его тела сквозь ткань наших туник, чувствуя, как его дыхание сбивается под моим клинком. Мои пальцы сжимали рукоять так, что костяшки побелели. Вторая рука упиралась в мат рядом с его плечом, удерживая равновесие. — Сдавайся, — выдохнула я. Голос дрожал, но я не знала — от усталости или от того, насколько близко находилось его лицо. Он не шевелился. Не пытался сбросить меня, не пытался выбить клинок. — Ну, — прошептала я, наклоняясь ниже, так, что наши губы оказались на расстоянии ладони друг от друга, — скажи это. Скажи, что я выиграла. Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала забывать, где мы, зачем мы здесь, почему я вообще держу этот чертов клинок у его горла. — Выиграла, — сказал он тихо. Не «сдаюсь». Не «ты победила». «Выиграла». Как будто это было соревнование, игра, в которой он позволил мне взять верх. Как будто он не падал, а сам выбрал падение. Я должна была обрадоваться. Должна была вскочить, бросить клинок, сказать что-то язвительное — «видишь, надзиратель, даже у рабыни бывает день». Но я не могла двинуться. Его рука поднялась — медленно, плавно, как в замедленном танце. Пальцы обхватили мое запястье там, где я держала клинок. Не отводя оружие. Просто касаясь. Я чувствовала тепло его пальцев на своей коже, и это касание жгло. — Слезь, — сказал он, но его голос звучал иначе, чем в коридоре. В нем не слышалось приказа. Была просьба. Или то, что я боялась назвать. Я не слезла. — Нет, — сказала я. Его глаза сузились. Пальцы на моем запястье сжались сильнее. — Я сказал… — А я сказала — нет, — я наклонилась еще ниже, так, что клинок уперся ему в горло чуть сильнее и я почувствовала, как бьется его пульс под деревом. — Ты учил меня не отступать. Не терять контроль. Так вот. Я не отступаю. Я не теряю контроль. — Ты думаешь, ты его не теряешь? — спросил он хрипло. — Думаю, что я держу клинок у твоего горла, — ответила я. — А ты — подо мной. Так кто из нас потерял контроль? Он замер. Всё его тело напряглось подо мной — железные мышцы, каждая линия, каждый сантиметр. Я чувствовала это напряжение, и оно отзывалось во мне дрожью. — Ты даже не представляешь, — сказал он очень тихо, — чего мне стоит сейчас не перевернуть нас. Сердце ухнуло вниз. — Переверни, — сказала я. Вызов. Или мольба — я уже не разбирала. Его рука дернулась — я думала, он сделает это, схватит, перекатится, окажется сверху. Но он не сделал. Его пальцы лишь сильнее сжали мое запястье, а второй рукой он вдруг коснулся моей щеки. Грубо. Жестко. Но так, что я забыла, как дышать. — Ты победила, — сказал он. И в его голосе не было поражения. Было кое-что другое. Признание. Сдался не боец. Сдался мужчина, который наконец позволил себе проиграть. Я смотрела в его глаза и чувствовала, как тает внутри то, что я держала с той самой ночи, когда он зашвырнул меня в комнату. Обида? Злость? Ненависть? Я не знала. Знала только, что сейчас, на этих матах, с клинком у его горла и его пальцами на моем лице, я не хотела быть ни победительницей, ни рабыней. Я хотела быть просто здесь. С ним. — Хельвед… — начала я. — Знаю, — перебил он. И убрал клинок от своего горла — медленно, осторожно, его пальцы накрыли мои, заставляя разжать хват. Деревяшка стукнулась о мат. — Знаю. «Что?» Мы смотрели друг на друга. Он подо мной. Я над ним. Никто не двигался. — Ты… — я запнулась, не зная, что сказать. — Ты специально дал мне победить? Он усмехнулся. Впервые за сегодня — по-настоящему, без желчи, без холода. — Непокорная, — сказал он тихо, — я сейчас едва успевал за твоими ударами. Если бы ты знала, как ты выглядела с этими двумя клинками… Он замолчал. Его пальцы скользнули с моего лица, провели по волосам, убирая прядь, упавшую на глаза. — Как фурия, — сказал он. — Как что-то, что я не должен был выпускать из клетки. Я открыла рот, чтобы ответить, но дверь зала распахнулась с грохотом, от которого я подскочила. — Хельвед, ты здесь? Мне доложили, что ты… — голос, вкрадчивый, как мурлыканье сытого кота, оборвался на полуслове. На пороге стоял мужчина. Я не сразу поняла, кто это. Идеально сидящий темный костюм, ботинки, начищенные до зеркального блеска, волосы уложены так, будто он собирался не на разборки, а на светский прием. Но главное — его лицо. Острое, хищное, с вечной полуулыбкой, которая говорила: «Я знаю то, чего не знаешь ты, и это знание делает меня лучше». «Цербер.» Его взгляд скользнул по залу, задержался на разбросанных клинках, на моих растрепанных волосах, на лице Хельведа с красным следом от удара на скуле… и опустился на меня, сидящую верхом на его сопернике. — О, — сказал он. Одно слово. Один звук. Но в нем крошилось столько смысла, что я почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Прошу прощения. Я, кажется, не вовремя. Он не выглядел смущенным. Он выглядел так, будто только что выиграл джекпот. Хельвед не двинулся. Его рука, лежащая на моей талии, чуть сжалась — не отстраняя, не отодвигая. Удерживая. — Цербер, — голос Хельведа был ровным, но я чувствовала под ладонью, как напряглись его мышцы. — Дверь существует для того, чтобы в нее стучали. — Я смотрю, прозвище приелось. И да, прости, — он сделал шаг в зал, и его ботинки заскрипели по полу. — Я не знал, что ты… занят. — Его взгляд снова упал на меня, и он улыбнулся. От этой улыбки мне захотелось провалиться сквозь маты. — Хотя должен признать, твои методы обучения изменились с нашей последней встречи. Более… практические, я бы сказал. Я дернулась, пытаясь слезть с Хельведа, но его пальцы на моей талии сжались крепче. Не больно. Властно. «Не двигайся», — говорило это движение. Я замерла, чувствуя, как горит лицо, и спрятала его за волосами. — Что тебе нужно, Цербер? — Хельвед не повышал голоса, но в нем появилась сталь. — Мне? — Цербер подошел к стойке с оружием, провел пальцем по лезвию одного из учебных клинков, посмотрел на меня, потом снова на Хельведа. — Мне ничего. А вот тебя вызывают. Совет. Срочно. Из-за происшествия. Он говорил, но смотрел на меня. Изучающе. Как кот, который заприметил мышку и решает, стоит ли игра свеч. — Передай, что я приду через час, — сказал Хельвед. — Не выйдет, — Цербер покачал головой, и в этом движении проявилось столько наигранного сожаления, что даже я поняла — ему нравится происходящее. — Ждут сейчас. Тебя лично. Я, конечно, передам, что ты был занят очень важными… тренировками, но боюсь, они не оценят. Повисла тишина. Я чувствовала, как бьется сердце Хельведа под моей ладонью — ровно, тяжело, но в этом ритме сквозило кое-что, похожее на злость. Или на желание придушить Цербера этими самыми клинками. — Хорошо, — сказал он наконец. Пальцы на моей талии разжались, и я смогла отодвинуться, встать на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Хельвед поднялся следом, его лицо снова стало непроницаемым. — Я пойду. Но ты останешься здесь. Это прозвучало не как просьба. Как приказ. И обращен он был не ко мне. Цербер приподнял бровь, и его улыбка стала шире. — О, я останусь, — промурлыкал он. — С удовольствием. Составлю компанию твоей… ученице. — Цербер, — голос Хельведа стал низким, почти опасным, — я сказал — останешься здесь. Это значит — будешь ждать меня. Здесь. И не прикасаться. — Боже упаси, — Цербер прижал руку к груди, изображая святое негодование. — Я — сама деликатность. Дверь за Хельведом захлопнулась, и эхо его шагов еще несколько секунд металось по коридору. Мы остались вдвоем. Я стояла у колонны, сжимая в правой руке деревянный клинок, и чувствовала, как глупо выгляжу — растрепанная, с разорванной рубахой, открывающей плечо, с красными пятнами на щеках. Цербер не двигался. Прислонился к стойке с оружием, скрестил руки на груди и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а теперь еще и облизывается. — Ну, — сказал он наконец, растягивая гласные, — а ты, я смотрю, боевая. — Тебя это не касается, — отрезала я, пытаясь придать голосу твердости. — О, касается, еще как касается, — он отлепился от стойки и сделал шаг ко мне. Плавно, вкрадчиво, как хищник, который не торопится. — Хельвед в последнее время пропадает. А тут я захожу, а он лежит на матах, а сверху на нем — ты. С двумя клинками. У горла. — Он остановился в двух шагах, наклонил голову. — Я, знаешь ли, заинтригован. — Это не твое дело. — Всё, что касается Хельведа — мое дело. Мы, видишь ли, коллеги. Товарищи по оружию. Партнеры по… неприятностям, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное. — А теперь, когда у него появилась ты, мне стало вдвойне интересно. Знаешь что, — он сделал еще шаг, и я невольно отступила, упершись спиной в колонну, — я хочу проверить, чему он тебя научил. — Что? — я не поняла. — Бой, милая, — он развел руками, и в этом жесте было столько наигранного величия, что захотелось закатить глаза. — Я вызываю тебя на поединок. Ты, с твоими двумя палками, против меня. Если выиграешь — я расскажу тебе о Хельведе такую тайну, от которой у тебя глаза на лоб полезут. — А если проиграю? — А если проиграешь, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах дорогого парфюма, резкий, чужой, — ты расскажешь мне, что между вами происходит. Без утайки. Честно. Я смотрела на него. В его глазах горел азарт, но не злой, не хищный — скорее игривый, как у кота, который нашел новую игрушку и решает, стоит ли ее лапой потрогать. — Боишься вызова? — спросил он, и в голосе прозвучала насмешка. — Или страшишься его тайны? Это решило всё. — Не боюсь, — сказала я, выпрямляясь. — Но у меня два клинка, а у тебя — пустые руки. Нечестно. Цербер улыбнулся. Широко, довольно, как будто я сказала именно то, что он хотел услышать. — О, я не с пустыми, — он отошел к стойке, и его пальцы пробежались по рукоятям. Я ожидала, что он возьмет такой же деревянный меч, как у Хельведа. Вместо этого он выбрал длинную палку — почти в рост человека, с утяжеленным концом. — Это что? — спросила я. — Это, моя дорогая, — он крутанул оружие в руке, и оно свистнуло в воздухе, — называется шест. Или посох. Или «предмет, который не подпустит тебя ко мне на расстояние твоих маленьких ножичков». Он встал в стойку — легкую, почти танцевальную, и я вдруг поняла, что смотрела на него неправильно. В этом расслабленном теле, в этой ленивой улыбке скрывалось нечто опасное. — Тебе будет удобно в костюме? — Ты переживаешь за меня? Как это мило, — он наигранно сделал жест, утирающий слезу возле маски шакала. — Ну что, воительница с деревянными мечами, — он сделал выпад, просто так, пробуя дистанцию, и конец шеста прошел в сантиметре от моего лица. Я дернулась, и он расхохотался. — Идем? Или мне позвать Хельведа, чтобы он подержал тебя за ручку? Я взбесилась. Шаг вперед, правый клинок пошел сверху, левый — снизу, та связка, которая заставила Хельведа отступать. Цербер даже не напрягся. Его шест метнулся, как живой — он не блокировал удары, а отводил их, играючи, почти небрежно. Дерево встретилось с деревом с сухим треском, и мои руки дернулись, теряя импульс. — О, — протянул он, отступая на шаг, — а ты быстрая. Быстрее, чем я думал. Я напала снова. Левая рука пошла в корпус, правая прикрывала голову. Он не принял блок — просто ушел, скользнув в сторону, и конец его шеста хлестнул по моему запястью. Больно, но терпимо. Я зашипела. — Хельвед учил тебя правильно, — заметил он, кружа вокруг меня. Я кружилась следом, пытаясь держать дистанцию, но его шест был длиннее, всегда длиннее. — Стойка хорошая. Агрессия — отличная. Но ты слишком злая. Злость делает тебя предсказуемой. — Заткнись! — я рубанула двумя клинками сразу, крест-накрест. Он принял удар на шест, и я почувствовала, как вибрация прошла по рукам до плеч. — Ай-яй-яй, — покачал он головой, отталкивая меня, и я отступила на два шага, восстанавливая равновесие. — Так и до травмы недалеко. Хельвед будет недоволен. А я не хочу, чтобы он был недоволен. Он и так в последнее время ходит как туча. Я не ответила. Вместо этого пошла в атаку, пытаясь сократить дистанцию, прорваться сквозь его длинную палку. Он двигался как танцор — плавно, легко, его шест мелькал в воздухе, создавая стену, через которую я не могла пробиться. Я бросалась вперед, он отступал, я наседала — он уходил в сторону, и каждый раз его оружие оказывалось там, где я не ждала. — Он тебя многому учит? — спросил Цербер, парируя очередной удар. — Или только базе? Вы уже дошли до… более личного? Я взбесилась еще больше. Удары посыпались чаще, жестче, я почти не думала — просто била, рубя, режа, пытаясь пробить его защиту. Он отступал, но в его глазах загорался огонь. Ему нравилось. Нравилось, как я злюсь, как машу клинками, как задыхаюсь, пытаясь его достать. — А он говорит что-нибудь? — Цербер крутанул шест, отбивая сразу два удара, и я едва удержала оружие в руках. — Или вы так, молча, в тишине… сближаетесь? — Пошел ты! — выдохнула я, бросаясь вперед с новой яростью. Он засмеялся. От души, запрокинув голову, и в этом смехе было столько удовольствия, что я чуть не зарычала. — Какая страсть! — воскликнул он, уходя от удара в последний момент. — Какая энергия! Хельвед, Хельвед, ты даже не представляешь, что нашел! Я ударила снова. Он парировал. Я ударила еще раз — он ушел, и конец его шеста описал дугу, целя мне в колени. Я подпрыгнула, едва увернувшись, и поняла, что задыхаюсь. Руки начинали дрожать — от напряжения, от усталости, от того, что я билась уже полчаса, а он даже не запыхался. — Устала? — спросил он, и в голосе прозвучало кое-что похожее на заботу. Или на издевательство. Я уже не разбирала. — Нет, — прохрипела я, хотя грудь горела огнем. — Врешь, — он сделал выпад, быстрый, как удар змеи, и я едва успела отбить, отшатнувшись назад. Моя спина уперлась во что-то. Я оглянулась. Колонна. Я в углу. Он загонял меня сюда всё это время, шаг за шагом, удар за ударом, и я даже не заметила. — О, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Его шест опустился концом в пол, и он облокотился на него, как на трость. — Кажется, мат. Я смотрела на него, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, как дрожат руки, как клинки кажутся тяжелыми, словно якоря. — Ты неплоха, — сказал Цербер, и в его голосе не было насмешки. — Правда. Для первого дня — очень неплоха. Два клинка, агрессия, напор. — Я проиграла, — выдавила я. — Проиграла, — согласился он. — Но достойно. Большинство моих противников валятся на пятой минуте. Ты продержалась… сколько? — он посмотрел на потолок, делая вид, что считает. — Двадцать? Тридцать? Я сбился со счета. Мне было слишком весело. Он подошел ближе. Я сжала клинки, но он не делал угрожающих движений. Просто стоял рядом, рассматривая меня, и в его глазах крошилось что-то, чего я не смогла различить. — Рассказывай, — сказал он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Что между вами происходит? Он смотрит на тебя так, будто ты — единственная вещь в этой комнате, которая имеет значение. А ты на него — как кошка, которая хочет и царапнуть, и прижаться. Я прав? Я молчала. Смотрела на него и чувствовала, как лицо заливается краской. — Я не… — Не ври, — перебил он мягко. — Ты проиграла. Условия были. Ты рассказываешь — я получаю тайну. Честно. Я стиснула зубы. Он ждал, и в его ожидании не было торжества. Только любопытство. И еще кое-что — то, что заставляло меня говорить, хотя я не хотела. — Мы… — начала я и запнулась. — Мы вчера поссорились. И я ударила его. — Охо-хо! Надо было это видеть. А потом? — спросил он. — А потом… — я перевела дыхание, чувствуя, как слова выходят помимо воли. — Потом он зашвырнул меня в комнату и запер. А сегодня пришел за мной, злой, не спавший, и мы… — Помирились? — подсказал Цербер. — Подергались, — выдохнула я. — Я напала на него. С двумя клинками. Он упал. Я оказалась сверху. И тут пришел ты. Цербер смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом его лицо расплылось в улыбке — медленной, довольной, как у кота, который только что узнал, что у соседа сметану никто не охраняет. — О, — сказал он. — О-о-о. — Что «о»? — насторожилась я. Меня уже бесил этот многозначительный звук. — Ничего. Просто… я понял, почему Хельвед в последнее время такой дерганый. — Он отступил на шаг, развернулся, но я не дала ему уйти. — Нет, — сказала я. — Стой. Он замер, обернулся, и в его глазах мелькнуло удивление. Я не знала, зачем его остановила. Может, потому что слова уже рвались наружу, как та кровь, которую я сдерживала слишком долго. — Ты хочешь знать, что между нами происходит? — сказала я, сжимая клинки, словно они могли меня защитить от собственных мыслей. — Я скажу. Только не смейся. Цербер прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди, и его лицо вдруг стало серьезным. Ни насмешки, ни игры. Только внимательный взгляд темных глаз. — Я слушаю, — сказал он тихо. — Он убил моих родителей, — сказала я. Цербер не двинулся. Но что-то в его лице изменилось — неуловимо, но я заметила. Он знал. Знал с самого начала. — Я видела это, — продолжила я, и голос мой стал жестче, потому что правда, которую я носила в себе, не терпела жалости. — Я видела, как он вошел в дом… Цербер молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горело кое-что темное. — Дом загорелся, — мой голос дрогнул, но я не остановилась. — А он спас меня. — Зачем? — спросил Цербер, и в его тоне не было любопытства. Только тяжелая, серая серьезность. — Зачем он вытащил тебя? — Не знаю, — ответила я. — Может, ему было приказано. Может, я была частью добычи, трофеем, который нужно было доставить живым. А может… — я замолчала, чувствуя, как горло сжимается, — может, он увидел во мне то, что не мог оставить в огне. — И что было потом? — Потом он привез меня сюда. В Джагер. Где меня сделали подопытной, экспериментом, оружием. Но он… — я сжала клинки так, что пальцы заболели, — он не дал мне стать вещью. Он принес мне шоколад, чтобы порадовать, показал свою комнату, рассказал о себе. Он обрабатывал мои раны, следил за питанием. Он собачится со мной, потому что живая злость лучше мертвой покорности. И он никогда, никогда не трогал меня так, как трогают жертв в этом здании. Цербер присвистнул тихо, сквозь зубы. — И ты хочешь сказать, что после всего этого ты… — Не знаю, что я хочу сказать, — перебила я. — Я изучаю психологию. Читала Стенберга. Теорию трех компонентов любви: близость, страсть, обязательство. — И сколько ты насчитала? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. — Два, — ответила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — Близость. Он знает меня лучше, чем я сама. Видел меня в самом дерьме, в слезах, в истериках, с клинком у горла. И я видела его. Не только маску надзирателя. Я видела, как он смотрит на меня, когда думает, что я сплю. Как стоит под моей дверью по ночам, когда мне снятся кошмары, и ждет, пока я перестану стонать. Я перевела дыхание. Грудь горела, в горле стоял ком, но я уже не могла остановиться. — Страсть… — я посмотрела Церберу прямо в глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как тело помнит тяжесть клинка и тепло его тела подо мной. — Ты сам видел, чем это кончилось сегодня. Я сидела на нем, сжимая клинок у горла, и он даже не пытался сбросить меня. Он смотрел на меня так, будто я нечто значимое. А я… я хотела не убить его. Я хотела… — я не договорила, но Цербер понял. — Обязательства нет, — подсказал он. — Обязательства нет, — согласилась я. — Он не обещал мне ничего. Ни свободы, ни любви, ни даже нормального отношения. Он просто… не бросает меня. Это не любовь. Я не знаю, как это назвать. Стокгольмский синдром? Болезненная привязанность? Запретный плод, до которого нельзя дотронуться? — я усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем хотелось бы. — Я хочу верить, что это что-то большее, чем просто привычка. Но не уверена. Может, я просто ищу оправдание тому, что остаюсь рядом с человеком, который разрушил мою жизнь. Цербер смотрел на меня долго. Так долго, что я начала жалеть, что вообще открыла рот. Потом он отлепился от косяка и сделал шаг ко мне. Я напряглась, но он не приближался — просто оказался ближе, на расстоянии вытянутой руки. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе впервые не прозвучало ни черного юмора, ни флирта, — я знал. О родителях. Я был там. Не в доме, но знал, что он сделал. И знаешь, что я думал все эти годы? — Что? — выдохнула я. — Что он спятил. Что нельзя таскать за собой живое напоминание о своем преступлении, надеяться, что из этого выйдет что-то, кроме ненависти. А теперь я смотрю на тебя, слушаю, как ты говоришь о близости и страсти, и думаю: может, он не спятил. Может, знал, что делает. — Он разрушил мою жизнь, — повторила я, но в голосе уже не осталось прежней твердости. — Он разрушил твою старую жизнь, — поправил Цербер. — А новую — построил. Своими руками. Твердыми, кровавыми, но своими. И ты здесь. Живая. Злая. С двумя клинками в руках. И готова биться с кем угодно, даже со мной. За свободу. За новую жизнь. Но вопрос: за жизнь в одиночестве или с ним? Я замолчала. Его слова поразили до глубины души. Мы разговаривали как старые друзья. Доверенные люди. И в кой-то веки он не был мразью. — Ты бесишь, — сказала я. — Это я знаю, — усмехнулся он. — Это у меня получается лучше всего. Он сделал еще шаг, и между нами осталось всего полшага. Я чувствовала его дыхание, запах дорогого парфюма, смешанный с потом от нашего боя, и это было странно, неправильно, но я не отступала. — Ты говоришь про теорию Стенберга, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шепотом, — но забываешь одну вещь. Обязательство не всегда выражается словами. Иногда это просто — не уйти, когда можно уйти. Не бросить, когда проще бросить. Не убить, хотя есть за что. Он мог убить тебя сотню раз. Мог отдать другим. Мог сбежать, когда ты стала слишком невыносимой. Но он здесь. И ты здесь. — Ты защищаешь его? — удивилась я, чувствуя, как странно, что именно Цербер, который должен был быть его врагом, говорит мне это. — Боже упаси, — фыркнул он. — Я просто делюсь наблюдениями. Мое дело — бесить Хельведа, а не оправдывать его. Но если ты хочешь знать мое мнение… — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, опаснее, но в глазах горело нечто живое, настоящее, — вы оба идиоты. Он — потому что не может сказать то, что очевидно. Ты — потому что пытаешься объяснить чувства через учебник по психологии, когда они должны жечь тебя изнутри так, что ты забываешь, как дышать. Я вспыхнула. От его слов, от его близости, от того, как он смотрел — не как на приз, не как на игрушку, а как на женщину, которая стоит перед ним с двумя клинками и сердцем, разрывающимся на части. — Это не… — Не объясняй, — перебил он, и его голос вдруг стал мягче, и в этой мягкости проскользнуло нечто, от чего по спине пробежали мурашки. — Я понял. Два компонента есть. Третий — вопрос времени. Или глупости. Или того, как сильно вы оба будете упрямиться. Он отступил, и я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — И еще, — сказал он, разворачиваясь к выходу, — я бы на его месте давно уже сказал тебе всё, что нужно. Но он — идиот. А я — нет. — Что ты сказал бы? — спросила я, и голос прозвучал хрипло. Он обернулся. В его глазах горел огонь — не тот, который вспыхивал во время боя, а другой: глубокий, темный, от которого у меня перехватило дыхание. — Что я не смог бы смотреть, как ты спишь в моей постели, и притворяться, что это ничего не значит. Что каждая твоя царапина — моя кровь. Что когда ты кричишь во сне, я готов убить любого, кто осмелится тебя разбудить. И что если бы я вынес тебя из огня, зная, что ты будешь ненавидеть меня всю жизнь — я бы сделал это снова. Не потому, что мне приказали. Потому что не мог иначе. Его слова острым кончиком пера размашисто выводили линии на моем сердце. Я не знала, что и думать. «Это признание?» Он замолчал. Я стояла, прижимаясь спиной к колонне, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В зале установилась такая тишина, что я слышала, как стучит его сердце — или мое, я уже не разбирала. — Но это сказал бы я, — усмехнулся Цербер, и насмешка вернулась в его голос, но глаза оставались серьезными. — А он будет молчать. Пока ты сама не поймешь. Или пока не убьешь его. Что, впрочем, тоже вариант. Он развернулся, сделал шаг к выходу и вдруг остановился. Я видела его спину — напряженную, как струна. Плечи под идеальным пиджаком вздымались чаще, чем нужно, пальцы сжались в кулаки, а потом разжались. Секунда. Другая. — Черт бы тебя побрал, — выдохнул он. Я не успела понять, что происходит. Он развернулся — резко, стремительно, как зверь, который перестал притворяться ручным. Два шага — и он оказался передо мной. Третий — и моя спина снова впечаталась в колонну, а его руки сомкнулись на моей талии. — Что ты… — выдохнула я, но он не дал мне договорить. — Замолчи, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только голод. И еще кое-что, от чего у меня перехватило дыхание. Он прижал меня к себе, и я почувствовала жар его тела сквозь ткань. Его пальцы вцепились в мою талию, и он притянул меня ближе — так близко, что не осталось расстояния, не осталось воздуха. — Ты думаешь о нем, — прошептал он, и его губы находились так близко от моего уха, что я чувствовала каждое слово, каждое дыхание. — Твоя голова полна им. Его прикосновениями. Его молчанием. Его чертовой недоступностью. — Цербер… — Не надо, — его голос дрогнул, и я вдруг поняла, что он не играет. Ни капли. — Я вижу. Вижу, как ты на него смотришь. Как ждешь, что он скажет хоть слово. Как таешь, когда он случайно касается тебя. А он молчит. Будет молчать всегда, потому что так устроен. Он будет любить тебя в тишине, пока вы оба не сгниете от этой тишины. Я не могла двинуться. Не могла оттолкнуть его. Не могла дышать. Его руки обвивали мою талию, и в этом объятии не было насилия — только отчаяние: горячее, живое, так непохожее на ледяное спокойствие Хельведа. — А я, — сказал он, и его голос стал тише, почти неслышным, — я не умею молчать. Я умею говорить. Умею кричать, если надо. Умею признавать, что хочу чего-то, даже если это глупо, даже если больно, даже если это никогда не случится. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его маска пса находилась в сантиметре от моего лица, и я видела каждую черточку под ней — острые скулы, темные глаза, расширенные зрачки, приподнятую маску на манер Хельведа и губы, приоткрытые в полуулыбке, которая не выражала насмешки. Она была вопросом. — Я не причиню тебе боли, — сказал он, и в его тоне не было клятвы — только правда, простая и тяжелая. — Я не буду запирать тебя в комнате, когда ты меня бесишь. Не буду молчать, глядя, как ты сходишь с ума от неизвестности. Не буду делать вид, что ты для меня ничего не значишь, когда на самом деле… Он замолчал. Его пальцы скользнули по моей спине, замерли на талии, и я чувствовала, как они дрожат — едва заметно, но дрожат. — Я не стану делать вид, — повторил он. — Никогда. Я смотрела в его глаза и не знала, что сказать. Внутри всё перевернулось — злость, смущение, что-то темное и горячее, что я отказывалась называть. Но он не требовал ответа. Просто смотрел, ждал и дышал так, будто от моего следующего слова зависела его жизнь. — Цербер, — прошептала я, и мой голос дрожал, — ты не можешь… мы не можем… — Могу, — сказал он. — Могу хотеть. Могу говорить. Могу стоять здесь, держать тебя и не притворяться, что мне всё равно. А ты… ты можешь оттолкнуть меня. Сейчас. Или через минуту. Или никогда. Но я хотя бы скажу. Его рука поднялась, пальцы коснулись моего лица — осторожно, как будто я могла разбиться. Он убрал прядь волос, упавшую на глаза, и его пальцы задержались на щеке. — Знаешь, — сказал он тихо, — я мог бы быть тем, кто не делает больно. Мог бы быть тем, кто говорит тебе то, что ты хочешь слышать. Не потому, что это удобно, а потому что это правда. Я мог бы быть… другим. — Ты не можешь стать им, — выдохнула я, и в голосе прорезалась горечь. — Он — это он. Ты — это ты. — Я знаю, — ответил Цербер, и в его глазах мелькнуло кое-что, похожее на боль. — Знаю. Но если ты когда-нибудь устанешь ждать человека, который не умеет говорить… — он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха, — я буду здесь. Не заменой. Не тенью. Просто тем, кто не боится сказать, что видит тебя. Настоящую. И не хочет ничего, кроме как смотреть. Его объятие сжалось — не больно, но крепко, как будто он хотел запомнить этот момент, как будто знал, что больше это не повторится. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его сердце — бешеное, сбившееся, и где-то глубоко, под слоем ненависти к этому наглому коту, разгоралось нечто, что я отказывалась называть. — Ты… — начала я. — Знаю, — он отстранился, и на его лице снова появилась та самая кошачья улыбка, но глаза оставались серьезными. — Я слишком много говорю. Это мое проклятие. И мое преимущество. Он разжал руки, отступил на шаг, и я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Но запомни, — сказал он, направляясь к выходу, и на пороге обернулся, — если этот молчаливый идиот сделает тебе больно еще раз… я приду. И не буду спрашивать разрешения. Он развернулся, делая шаги к выходу, и в этот момент дверь зала распахнулась. На пороге стоял Хельвед. Я не слышала, как он подошел. Не слышала шагов, не чувствовала его присутствия. Он просто появился — как тень, как та самая тишина, в которой жил. Шея напряжена. А кулаки… кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — О, — сказал Цербер, и в его голосе не было удивления. Только удовольствие. — А вот и наш молчаливый герой. Хельвед не ответил. Он смотрел на Цербера, потом на меня — смущенную, прижатую к колонне. Его взгляд упал на мое лицо, на губы, и что-то в его глазах полыхнуло темным, опасным. — Что ты с ней делаешь? — спросил он. Голос прозвучал низко, хрипло, будто сдерживал ярость. — Тренирую твою девочку, — Цербер улыбнулся, и в этой улыбке крылось столько яда, что я невольно сжала клинки. — Она, кстати, неплохо дерется. Особенно когда злится. Хельвед шагнул вперед. Один шаг, быстрый, как удар. Его кулак взметнулся, и я не успела вскрикнуть. Цербер уклонился. Плавно, легко, будто ожидал этого удара. Кулак Хельведа прорезал воздух в сантиметре от его лица. — Не надо, — сказал Цербер, и в его голосе не было страха. Только усталость. — Ты хочешь ударить меня? Давай. Только потом тебя вызовут к совету. Объяснят, что нельзя бить коллег за то, что они говорят правду. — А ты не смей говорить правду, — Хельвед шагнул вплотную к Церберу, его голос стал ниже, почти шепотом, но в этом шепоте звучало больше угрозы, чем в крике. Он наклонился к самому уху Цербера, и я едва расслышала: — Ты испортишь дело стольких лет. Не лезь в это. Цербер замер. Его обычная улыбка сползла с лица. — Дело стольких лет? — переспросил он тихо. — Твоя месть тебя и погубит, Хельвед. Ты это понимаешь? — Заткнись, — рыкнул Хельвед. — Так с людьми нельзя, — голос Цербера стал жестче. — Ты чудовище. Хельвед не ответил. Он стоял неподвижно, и я видела, как его кулаки сжимаются и разжимаются. Как на скуле ходит желвак. — Уходи, — сказал он наконец. Голос глухой, как удар. Цербер смотрел на него несколько долгих секунд. Потом перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло кое-что — сожаление? Боль? — Ухожу, — сказал он, поправляя костюм. — Но запомни, Хельвед. В следующий раз, когда ты сделаешь ей больно, я не стану разговаривать. Я просто заберу ее. И ты не сможешь мне помешать. — А что на это скажет Джеркер? — голос Хельведа был ледяным. — Так и будет покрывать твои игрушки? Цербер не ответил. Его лицо на мгновение окаменело, а потом он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Тишина. Тяжелая, плотная, как стена. Я стояла у колонны, чувствуя, как колотится сердце. Хельвед не двигался. Он смотрел на дверь, в которую ушел Цербер, и его лицо было бледным, челюсть сжата. Потом он медленно повернулся ко мне. — И ты веришь в его лесть? — спросил он, и в его голосе не было той ярости, что минуту назад. Только холод. Только сталь. — Любовь? Боже, какая же ты дура. Я сжала клинок так, что пальцы заболели. — Он говорил то, что ты хотела услышать, — голос Хельведа был ледяным. — А ты повелась. — А что ты мне сказал? — прошипела я. — Что я для тебя? Эксперимент, который ты не можешь испортить? Он смотрел на меня. Долго. Потом шагнул вплотную. — Хочешь знать, что ты для меня? — его голос стал ниже, опаснее. — Если ты уйдешь к нему — ты постигнешь участь Лиама. И будешь моей куклой с оболочкой, но без мнения. Я смотрела в его глаза и не узнавала их. Пустота. Ледяная, бесконечная пустота. Лиам. Его лицо, искаженное, с закатившимися глазами. Слюна, стекающая по подбородку. Вера, которая не спасла его. — Как романтично, — сказала я, и голос не дрогнул. — Признание в любви, достойное пера. Ты уверен, что не хочешь добавить что-нибудь про пыточную? Его пальцы сжались на моем подбородке. — Ты думаешь, это шутка? — спросил он. — Я думаю, что ты только что сравнил меня с овощем на столе Тагета, — я выделила каждое слово. — И ожидаешь, что я брошусь тебе на шею? Стану послушнее? Я оттолкнула его руку. Он не стал удерживать. — Так вот что я для тебя, — я отступила на шаг. — Не человек. Не женщина. Ты прав, Хельвед. Я дура. Что поверила, будто ты вообще способен на что-то, кроме контроля. Забирай свой клинок, — я разжала пальцы, и деревяшка стукнулась о пол. — Завтра тренировка? Я приду. Буду послушной. Если, конечно, ты не решишь, что я уже достаточно сломана. Я развернулась и пошла к выходу. — Эмма, — окликнул он. Я остановилась. Не обернулась. — Что? Тишина. — Ничего, — сказал он. Я стояла, чувствуя его взгляд на своей спине. В горле стоял ком, перед глазами — лицо Лиама. И Бети, которая кричала на меня. И Цербер, который сказал: «Так с людьми нельзя». Я медленно повернулась. Посмотрела на него — холодного, непроницаемого, стоящего в свете ламп, словно святой. — Я тебя ненавижу, — сказала я. И плюнула ему в лицо. Слюна попала ему на скулу. А он даже не моргнул. Не вытер. Стоял, глядя на меня, и в его глаза возвращалось нечто темное, живое, опасное. — Ты думаешь, я шучу? — его голос прозвучал тихо. Слишком тихо. — Не воспринимаешь меня всерьез? Думаешь, я спасаю тебя? Он шагнул ко мне. Я не отступила. — Ты ошибаешься, — сказал он, и в его тоне не было угрозы. Только правда. — Я тот, от кого тебе нужно спасаться. Он схватил меня за горло. Не играя. Не имитируя. Не угрожая. Просто превращая угрозу в жизнь. Его пальцы сомкнулись на моей шее, сжались, перекрывая дыхание. Я вцепилась в его запястье, пытаясь разжать, но он был сильнее. Гораздо сильнее. Он толкнул меня, и я полетела спиной на маты. Удар — плечами, лопатками, затылком. Воздух вышибло из легких, и я захрипела, пытаясь вдохнуть. Он навалился сверху. Тяжелый, как камень. Его бедра сдавили мои, не давая пошевелиться. Руки он прижал к мату над моей головой, сцепив мои запястья в своей ладони. Я дернулась — бесполезно. Он оставался неподвижен, словно стена. Я смотрела в его глаза. В них не было того, что я видела раньше. Там проступило другое. Помутневшее сознание человека, от которого не знаешь, чего ждать. Который перестал себя контролировать. Или не хотел. Его свободная рука скользнула за пазуху. Металл блеснул в свете ламп. Настоящий нож. Не деревяшка. Не игрушка. Он прижал лезвие к моему животу, и я замерла, чувствуя холод металла сквозь тонкую ткань водолазки. — Не смей, — выдохнула я, и голос сорвался. Он не ответил. Он резал. Тканная нить расходилась под лезвием с тихим треском. Я чувствовала, как нож проходит по коже — не глубоко, но достаточно, чтобы оставить жгучий след. Он разрезал водолазку снизу вверх, задевая не только ткань, но и мою кожу. Боль была острой, но я не закричала. Сжала челюсти, впилась зубами в губу, чувствуя вкус крови. Он разрезал ткань до самой шеи, откинул лоскуты в стороны. Его взгляд скользнул по моему телу, и я увидела в его глазах удовлетворение. Он хотел этого. Ждал этого. Я смотрела на него, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее, как бедра сдавливают мои сильнее, как что-то твердое упирается мне в живот. Он был возбужден. Это было отвратительно. Страшно. Он наслаждался моей беспомощностью, моей покорностью, тем, что я не кричу, не вырываюсь, только смотрю на него с ненавистью и закусываю губу до крови. Лезвие коснулось края топика. — Хельвед. Голос прозвучал спокойно. Властно. Негромко, но заполнил весь зал. Хельвед замер. Нож застыл в сантиметре от моей груди. Я повернула голову и увидела Короля. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, взгляд тяжелый, непроницаемый. Рядом с ним — Цербер. Бледный, с сжатыми кулаками, но он не двигался. Не мог. Хельвед медленно поднялся, отпуская меня. Нож скользнул обратно за пазуху. Он вытер лицо — там, где я плюнула, — рукавом. Медленно, не торопясь. Я осталась лежать на матах с разорванной одеждой, с кровью на губе, со жгучей полосой на животе. Не двигалась. Не могла. — Хельвед, — Король сделал шаг в зал. Его голос звучит ровно, без эмоций. — Если хочешь ее трахнуть — делай это после того, как она будет готова к эксперименту. Не порти ее тело. Я смотрела на него, и где-то глубоко во мне умерла последняя надежда. Он пришел не спасать. Пришел смотреть. Контролировать. Чтобы его эксперимент не испортили раньше времени. Я перевела взгляд на Цербера. Он стоял у входа, сжав кулаки, и я видела, как он борется с собой. Он привел Короля. Думал, что Хельведу достанется. Думал, что меня защитят. А теперь стоял и не мог ничего сделать. Потому что Король сказал: «Не порти тело». Не потому, что мне больно. Потому что я нужна. Цербер посмотрел на меня, и в его глазах читалось бессилие. Он не мог помочь. Не мог рисковать должностью. Никто не мог. Я лежала на матах, смотрела в потолок и понимала: мне никто не поможет. Никогда. Хельвед стоял надо мной, тяжело дыша, и я чувствовала его взгляд. В нем уже не осталось того помутнения, что минуту назад. Только холод. Только контроль. — Встань, — сказал он. Я не двинулась. — Я сказал — встань, — его голос стал жестче. Я медленно села. Каждое движение давалось с трудом — тело дрожало от усталости, от перенапряжения после боя, от страха, который я не успела выплеснуть. Ноги подкашивались, руки тряслись, и я не могла это контролировать. Водолазка висела лоскутами, на животе алела тонкая полоса пореза. Прикрываться я не стала. Король наблюдал. Цербер смотрел в пол. — Завтра, — сказал Король, — она придет на обследование. Чтобы я убедился, что тело не повреждено. — Он посмотрел на Хельведа. — Ты понял? — Да, — ответил Хельвед. Король развернулся и вышел. Цербер задержался на секунду, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло кое-что, что я не смогла прочитать. Потом он тоже ушел. Дверь закрылась. Я сидела на матах, сжимая в кулаке лоскуты разорванной одежды, и смотрела на Хельведа. Он стоял надо мной, и на его лице не выражалось ничего. — Ты хотела знать, кто я, — сказал он. — Теперь знаешь. Я поднялась. Ноги дрожали, шатались, и я едва держалась на них. Усталость от тренировки смешалась с адреналином, который отпускал тело, оставляя после себя только слабость и крупную дрожь. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла по зыбкому песку. Я посмотрела ему в глаза. — Знаю, — сказала я. — Знала еще тогда, когда ты убил моих родных. Он не моргнул. Не отвел взгляд. Я пошла к выходу. Не оглядываясь. Не прося. Не плача. В коридоре меня шатало, и я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Руки тряслись, колени подгибались, перед глазами всё плыло. Я стояла, сжимая лоскуты водолазки, и пыталась просто дышать. Я думала о Лиаме. О Бети. О Цербере, который привел Короля и ничего не смог сделать. О Хельведе, который резал мою кожу и возбуждался от моей беспомощности. Я думала о том, что в этом здании нет защиты. Нет справедливости. Существуют только эксперименты и тела, которые можно использовать. Я оттолкнулась от стены и пошла к своей комнате, стараясь не упасть. Каждый шаг превращался в борьбу с собственным телом, отказывавшимся слушаться. В этот момент во мне даже не возникало мыслей о побеге. Меня дрессировали, и этот страх приносил свои плоды. Покорность вела меня знакомыми коридорами в комнату, которая оказалась открыта. Кровать Бети пустовала. Несмотря на общую утрату, нам не давали времени на скорбь, заполняя мысли насущными делами. Я легла на свою койку и расхохоталась. Как никогда раньше. Мой смех разносился по всему коридору. Это прорывалась эмоция отчаяния от собственных ошибок. И она не давала выхода чувствам. Только горечь.