Глава 26

Неделя после того, как Хельвед разрезал мою водолазку и замер с ножом над моей грудью, растянулась в бесконечный, мутный сон — вязкий, от которого никак не удавалось очнуться. Каждый день безнадежно растворялся в предыдущем, словно капля крови в ледяной воде.

Каждое утро нас поднимали затемно, будто воров, крадущих последние крохи сна, и гнали в общий душевой блок. Двадцать восемь человек — двадцать восемь изломанных судеб, вырванных из нормального мира и брошенных в этот ад. Мы стояли под ледяными струями, сжав зубы так сильно, что эмаль, казалось, вот-вот рассыплется в пыль. Пытка не заканчивалась — лишь перетекала из одного кошмара в другой. Надзиратели не выделяли женщин — для них мы были просто бессловесными кусками плоти, которые требовалось закалять, ломать и приучать к холоду. Ощущение собственной незащищенности отравляло изнутри: принимать душ вместе с незнакомыми парнями, чувствовать, как от стужи твердеют соски под тонким топиком, как поток стекает по животу и бедрам, смывая саму память о человеческом достоинстве. Но еще хуже казались взгляды мальчишек — скользящие, унизительные, липкие. Я вжималась в стену, пытаясь прикрыться, но пальцы не слушались и сводило судорогой. Никто ничего не говорил. Никто не решался посмотреть в глаза. Но эти тяжелые взгляды, пропитанные смесью страха и вожделения, жгли сильнее ледяной воды. Бети стояла через две кабинки. В первые дни после гибели Лиама она не смотрела в мою сторону — ее взгляд пробивал стены, пролетал сквозь меня, уходил куда-то за пределы реальности. Я думала, она меня ненавидит. И имела на это полное право. Но в ту ночь в нашей комнате Бети сама сказала, что мы должны держаться вместе. Поодиночке нас сломают быстрее — развеют по ветру, как сухой пепел. В конце недели нас повели в тренировочный зал. Хельвед ждал у входа. Он смотрел на меня точно так же, как тогда при Короле, — холодно, непроницаемо, будто сквозь пустое место. Словно его пальцы не сжимались на моем горле, выбивая воздух. Словно нож не резал ткань на моей груди, оставляя глубокие невидимые шрамы. Словно в его глазах не вспыхивало то хищное, неотвратимое вожделение. — Добро пожаловать на следующий круг ада, — невесело произнес он, и этот голос прозвучал как приговор. Хельвед повел нас по незнакомым коридорам — темным, сырым, пропитанным отчаянием. Все глубже и глубже вниз, в саму преисподнюю. Металлические гермодвери с вентиляционными решетками глухо лязгнули, пропуская нас в лабораторию. Помещение оказалось огромным, белым, стерильным — как выстланная мрамором свежая могила. Вдоль стен выстроились компьютеры, экраны и змеиные клубки проводов. Ученые в халатах сидели за мониторами, не поднимая голов — бездушные автоматы, фиксирующие чужую агонию. В центре зала возвышались пять огромных стеклянных резервуаров из толстого стекла, три метра в длину и два в ширину. Они напоминали аквариумы или зловещие прозрачные гробы. Пока что они пустовали. — Раздевайтесь, — отдал команду Хельвед. — В резервуары. По шесть-семь человек в каждый. Я сняла одежду без колебаний. Стыд умер еще там, в душевой, под лезвием его ножа и тяжестью чужих взглядов. Рядом раздевались двадцать шесть парней, с которыми мы каждое утро делили ледяную воду. Кто-то пытался прикрыться, кто-то окончательно утратил смысл в сопротивлении. Бети стояла рядом, сжав губы до белизны. Девушек здесь было только двое — мы с ней. Глядя на прозрачные стенау-гробы, я ощущала, как подступающий к горлу страх лишает возможности дышать. — Зачем это? — спросила я, не узнавая собственного надломленного голоса. Хельвед раскрыл папку. Его тон оставался ровным, почти скучающим, но я заметила, как сильно пальцы въелись в бумагу — костяшки побелели. — Эксперименты с гипотермией проводились в Дахау с августа сорок второго по май сорок третьего года, — заговорил он. — В интересах немецких ВВС и сухопутных войск. Летчики падали в Северное море, солдаты замерзали под Москвой и Сталинградом. Он буднично говорил о смерти, а я не могла оторвать взгляда от его белых костяшек. В них ощущалось что-то механическое, неживое — будто он сам стал частью этой системы. — Цель — определить предел выносливости человеческого организма в ледяной воде. Скорость охлаждения. Способы реанимации. И, — он сделал паузу, в которой мне послышался гул миллионов криков, похороненных во льдах, — как правильно отогревать, чтобы не убить окончательно. Я смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, слишком четко видела перед собой не человека, а винтик чудовищного механизма. — В резервуар наливали воду, засыпали лед, снижая температуру до трех градусов, — его голос отбивал секунды, как метроном. — Подопытных помещали в воду либо в летных комбинезонах, либо обнаженными. Температуру измеряли ректально. При снижении до тридцати двух градусов наступала критическая фаза, люди теряли сознание. Из трехсот шестидесяти зафиксированных подопытных погиб каждый третий. Некоторые умирали прямо в воде. Другие — позже, от остановки сердца или неверной методики отогревания. — Зачем ты нам это рассказываешь? — прошептала я. — Чтобы вы понимали: это не пытка, — ответил он, подняв глаза от бумаг. В его взгляде не осталось ни капли сочувствия — лишь ледяная пустота. — Это наука. Каждая смерть здесь — данные. Каждое выживание — результат. Еще вопросы? Зал ответил тишиной. — Начинаем. Нас распределили по врачебным ширмам. За белыми перегородками не было видно ничего — только шорох снимаемой одежды и чье-то прерывистое, обреченное дыхание. Я мысленно поблагодарила судьбу за то, что мне досталась женщина-врач. Но стоило ей войти, как воздух за ширмой мгновенно сгустился. Доктор Фрида. Ее имя я узнала гораздо позже, но запомнила на всю жизнь. Острое, некогда правильное лицо перечеркивал огромный уродливый шрам. Он начинался над бровью, проходил через мутный, полуслепой глаз и тянулся к щеке, стягивая кожу грубыми стежками. Губы были вульгарно накрашены яркой помадой, выглядевшей издевательством на мертвенно-бледном лице. Запущенные обесцвеченные волосы свисали белой соломой с отросшими темными корнями, а длинные ногти с облупившимся лаком казались готовыми в любой момент впиться в плоть. От нее веяло холодной, стервозной надменностью человека, смакующего абсолютную власть над беспомощной жертвой. — Ложись, — хрипло приказала она без тени эмоций. Я подчинилась. На грудь легли холодные металлические присоски датчиков, к вискам прикрепили колючие провода, запястья перетянули тесные манжеты. Пальцы Фриды касались меня с механицизмом мясника, разделывающего тушу. А затем ее рука скользнула ниже. Холодный пластиковый датчик коснулся ануса. Внутри всё перевернулось от ужаса. Я инстинктивно дернулась. — Не двигаться, — спокойно, как патологоанатом, отрезала женщина. Я сжала зубы и добела въелась пальцами в край кушетки, уставившись в потолок. Белая стерильная пустота стала единственной точкой опоры в рушащемся мире. Холодный предмет проникал внутрь, растягивая мышцы, вторгаясь в самое сокровенное и лишая последних остатков достоинства. Меня тошнило не от боли — от липкого унижения и абсолютной беспомощности. Она оставила датчик внутри. Я ощущала его при каждом вдохе, каждом сокращении сердца. Фрида отвернулась к монитору с полнейшим равнодушием. — Температура — 36,8, — констатировала она. Я старалась не думать, смотрит ли на это Хельвед. Не хотела знать, что он чувствует, пока меня лишают человеческого облика. Вода в резервуаре оказалась теплой. Я опустилась по шею, и на миг эта ласка показалась спасением после недели сквозняков и ледяного душа. Но иллюзия быстро рассеялась. Бети оказалась рядом. В нашем резервуаре стояли пятеро: мы с ней и трое парней. Все избегали встреч взглядами. Стеклянные стены искажали наши бледные тела, превращая нас в призраков. Я видела, как напряглась шея Бети, как она сжала губы, упорно уставившись в противоположную стену. В ее глазах застыла та же выжженная страхом пустота. Вода начала остывать. Сначала незаметно — просто легкая свежесть. Но постепенно холод становился ощутимым, вонзаясь под кожу, превращая кровь в ледяную жижу. Он поднимался от онемевших ступней, вытягивая жизнь капля за каплей. — Температура воды — 25 градусов, — раздался из динамика сухой механический голос. Ощущение в пальцах ног расплывалось, захватывая всю стопу. Стужа пробиралась в кости. Один из парней судорожно зашевелился, пытаясь растирать плечи. Бети обхватила себя руками, и ее зубы выбили мелкую дробь. 20 градусов. 18. 15. Меня заколотило. Мелкая вибрация сменилась крупной крупной дрожью, от которой суставы едва не трещали. Я пробовала шевелить пальцами рук, но движения получались рваными, вязкими, будто в патоке. — 12 градусов, — отчеканил динамик. Я сжала кулак и ничего не почувствовала. Руки побелели, ногти приобрели трупный синеватый оттенок. Тело превращалось в безжизненную ледяную глыбу. Стоявший у стены парень с русой челкой застонал и начал сползать по стеклу. В последний момент он удержался, выпрямился, но по потухшим глазам было видно: он проигрывает эту борьбу. Бети судорожно терла предплечья. Ее посиневшие губы дрожали. В ней отчаянно боролись гордость и инстинкт самосохранения. — Бети... — вытолкнула я сквозь одеревеневшие губы. — Давай вместе... Руки. Так согреемся. Она молчала секунду, пересиливая себя, а затем протянула мне ледяную ладонь. Я вцепилась в ее пальцы. Мы стояли посреди замерзающего аквариума и отчаянно растирали друг другу запястья. — Прости, — прошептала я, давясь воздухом. — За Лиама. За всё. Бети не ответила, но сжала мою руку сильнее. В этом жестком хвате было всё: прощение, отчаяние и глухая решимость выжить. 10 градусов. 8. 6. Ноги окончательно превратились в два чужеродных бревна. Мы с Бети раскачивались из стороны в сторону, как подрубленные деревья. Парень с русой челкой уже сидел на дне резервуара, его голова безвольно уткнулась в грудь, а руки всплыли на поверхность. — Эй! Он не дышит! — закричал кто-то из парней. И в этот момент чей-то разум не выдержал. Один из пленников, стоявший у самого края, рванулся вверх. Его мокрое, сводимое судорогой тело скользнуло по стеклу. Он перекинул ногу через борт — голый, беспомощный, движимый только диким животным страхом. — Назад! — гаркнул кто-то из персонала, но парень уже не слышал. С мокрым шлепком он рухнул на каменный пол. Он пополз, скребя ногтями по плитке и оставляя за собой мокрый след. В его выгнутой спине и диком взгляде, устремленном на двери, была такая отчаянная вспышка надежды, что у меня перехватило дыхание. Выстрелы прозвучали сухими, короткими хлопками. Три пули. Первая вошла между лопаток — он выгнулся дугой. Вторая пробила поясницу, сложив тело пополам. Третья — в затылок, гася последнее движение. Он остался лежать распластанным на белом полу. Из черных отверстий на спине потекла кровь, смешиваясь с водой и растекаясь алой лужей. Никто не закричал. В резервуарах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком зубов и всплесками воды. За стеклом ученые даже не повернули голов. Молодой ассистент в очках буднично внес пометку в планшет — бракованный материал утилизирован, протокол сохранен. Двое санитаров в резиновых перчатках вышли с металлическими баграми. Они подцепили тело, перевернули его — на мгновение я увидела молодое лицо с застывшим ужасом и ниточкой кровавой слюны в уголке рта — и волоком потащили к выходу. Голова мертвого парня глухо стучала по плитке. — Ведро воды неси, — поморщился один из санитаров. — Замыть надо. Я пересчитала оставшихся. Двадцать семь человек. Ему больше не было больно. — Температура тела — 32 градуса, — прозвучал голос Фриды. — Критическая гипотермия. Мир вокруг меня начал терять четкость. Свет лампы блекнул, превращаясь в тусклое пятно. Я видела, как вены на сжатых кулаках Хельведа за стеклом вздулись до предела, но не могла разобрать выражение его лица. Страх? Боль? Равнодушие? — Не закрывай глаза! — сквозь толщу ваты пробился далёкий крик Бети. — Слышишь?! Вцепись в меня! Мы выживем! Я хотела ответить, но замерзший язык не повернулся. Перед глазами поплыли черные круги. — Потеря сознания через тридцать секунд, — бесстрастно отчеканила Фрида. Редкие, тяжелые удары собственного сердца затихали где-то в глубине груди. Последнее, что я ощущала — это ледяные пальцы Бети, изо всех сил сжимающие мою ладонь. А потом веки тяжелым грузом опустились сами собой.

***

Я провалилась в темноту. Не в сон — в полное, абсолютное забвение. Ни мыслей, ни боли, ни холода. Только черная, вязкая глушь — бездна, в которую падаешь вечно. А потом пробился свет. Не яркий, не режущий — тусклое, размытое пятно, будто сквозь матовое стекло. За ним вернулись и звуки: сначала глухие, неразборчивые, а затем всё более резкие, обретающие форму. Тяжелые, эхом отдающиеся шаги. Рваное, сбивчивое дыхание. И чужое сердце — оно колотилось совсем рядом, у самого уха, так оглушительно, словно его ритм пробивал каждую клетку моей кожи. Я ощутила движение. Меня несли. Кто-то крепко прижимал меня к груди — и этот кто-то буквально пылал. Впрочем, обмороженное тело обманывало: обманчивый холод превращал лед в пламя, выворачивая ощущения наизнанку и сжигая изнутри. Казалось, кожу топят, как свечной воск. Мышцы обугливались, кости тлели, рассыпаясь в прах. Но там, где его пальцы въедались в мои плечи, спину и бедра, жгло еще сильнее. Хотелось закричать, выгнуться дугой, содрать с себя кожу, лишь бы остановить эту агонию. Но губы словно запечатали, а язык превратился в немой кусок льда. — Держись, — пробился сквозь пелену беспамятства хриплый, надломленный шепот. В нем звучала такая отчаянная, почти безумная воля, что сопротивляться ей было невозможно. — Не смей сдаваться, слышишь? Не смей. Я узнала этот тон. Я ненавидела его — за страх, боль и пережитое унижение. Я жаждала его — потому что он оставался единственной нитью, связывавшей меня с реальностью. Я панически боялась его — ведь он принадлежал человеку, способному одновременно уничтожить и спасти. Хельвед. Я попыталась дёрнуться, подать знак, что еще жива и не хочу его прикосновений. Но тело не слушалось — я оставалась беспомощной, невесомой ледяной куклой в его руках. А он несся вперед. Его быстрые, чеканные шаги отдавались в моей голове ударами молота. Нас преследовали? Хельвед дышал часто и тяжело, словно за нами гналась сама смерть. — Запрет? — его яростный выкрик расколол тишину коридора, точно удар хлыста. — К чёрту запрет! Где-то вдалеке кричали, пытаясь его остановить, — голоса звучали искаженно, будто со дна водоема. Но он не слушал. Шаги грохотали по плитам, отдаваясь в моих костях. Его сердце колотилось так дико, что вибрация пробивала одежду и прижигала мою пылающую кожу, заставляя моё собственное сердце судорожно цепляться за жизнь. — В мою комнату, — отдал он короткий приказ, и в этом рыке было столько животной, неистовой решимости, что никто не дерзнул перечить. — Никого не пускать. Никого! Пальцы Хельведа сжались на моих плечах почти до синяков. Эта чистая физическая боль возвращала в реальность, доказывая: я всё еще существую. Я дышу. Я еще не окончательно растворилась во мраке. А затем тьма снова накрыла меня — еще глубже, чем прежде. Но на этот раз на самом ее дне теплился слабый отблеск тепла, гудело чужое сердце и отдавался эхом голос, не позволявший мне исчезнуть навсегда.

***

Следующее, что вернулось к сознанию, — мягкость. Подушка. Простыни. И запах — тяжелый, резкий, мужской. Запах Хельведа. Он мгновенно врезался в память, выбивая рваный пульс вопреки смертельной усталости. Я лежала на его койке. Эта мысль кольнула под ребра, словно застрявшее лезвие. Я попыталась разомкнуть веки, но они будто налились свинцом и прикипели к коже. В комнате застыло лишь его дыхание — прерывистое, тяжелое, как у человека, долго бежавшего на пределе сил. Шорох ткани. Звук расстегиваемой рубашки — пуговицы одна за другой вырывались из петель. Зашуршали падающие на пол брюки, глухо стукнули о доски босые пятки. — Что ты… — вытолкнула я, но из горла вырвался лишь жалобный, почти нечеловеческий хрип. Он не ответил. Затем на меня обрушилось одеяло. Толстое, шершавое, пропитанное его кожей, потом, железом — чем-то диким и опасным. А следом легли его руки. Горячие, тяжелые, они с силой растирали меня прямо через ткань — кругами, настойчиво, методично. Плечи, предплечья, бедра. Я воспринимала эти движения смутно, будто сквозь вату, словно избиваемое тело принадлежало кому-то другому. Но тупая судорожная боль постепенно отступала, уступая место настоящему, живому теплу. Оно пробивало сковавшую вены ледяную корку, капля за каплей возвращая к жизни. Я мелко, судорожно вздрагивала под этим давлением, как загнанный зверек. Губы беззвучно шевелились. Я не знала, чего хочу сильнее — оттолкнуть его или умолять не останавливаться. Отвращение, страх, ненависть и отчаянная потребность выжить разрывали изнутри. Он не прекращал растирать замерзшие мышцы. — В Дахау… — провибрировал его голос над самым ухом. Хельвед говорил рвано, с трудом выдавливая слова, и я не понимала, к кому он обращается — ко мне или к самому себе. — Подопытных отогревали по-разному. Одних бросали в кипяток — и сердца рвались от шока. Других кутали. А некоторых… согревали теплом чужих тел. Его тон надломился, хрип осекся. — Женщин привозили из Равенсбрюка. Их клали под одно одеяло с замерзающими, прижимали грудь к груди. Те, кто сохранял способность к… половому акту, отогревались быстрее всех. Температура поднималась за минуты. Как в горячей ванне. Он замолк. Его пальцы, растиравшие мои плечи через шерсть, едва заметно задрожали, выдавая безумную внутреннюю бурю, которую он пытался подавить. — Я не трону тебя так, — пронеслось над ухом твердо, как ударившая о камень сталь. Это звучало клятвой. — Не стану. Но я согрею тебя. Своим теплом. И ты выживешь. Слышишь? Ты обязана выжить. Я хотела крикнуть, что ненавижу его. Что не верю ни единому слову, что его спасение — лишь изощренная форма пытки. Но слова застревали в гортани замерзшим комом. Я была слишком слаба. А глухой, липкий холод всё еще сидел глубоко внутри, пульсируя в костях. — Один из них умер прямо во время отогревания, — глухо продолжал он, словно проваливаясь в терзавшие его фантомы. — Кровоизлияние в мозг. Неправильный нагрев убил его быстрее, чем лед… Хельвед уткнулся лбом в мое плечо. Я ощутила, как его сотрясает крупная, неудержимая дрожь. Горячее дыхание обжигало ключицу, смешиваясь с моим — едва ощутимым. — Ты не умрешь, Эмма, — прошептал он с такой мольбой и болью, что они насквозь пробили мое оцепенение. — Я не позволю. Ни за что. Его пальцы крепче впились в ткань одеяла. — Давай, непокорная… Возвращайся. Или я сам тебя вытащу. Чего бы это ни стоило. Чужое жаркое тело, прижатое сквозь шерстяную ткань, побеждало смерть. Кровь быстрее побежала по венам, выравнивая пульс. Туман в голове рассеивался, уступая место чистой ясности, но сил по-прежнему не оставалось. А затем я снова соскользнула в темноту. На этот раз — мягкую, теплую, бездонную. В ней больше не было пустоты. В ней оставались его рваное дыхание, его дрожь, его сумасшедшая клятва — и нечто неопределимое, что заставляло сжать зубы и остаться в живых.

***

Я очнулась от тяжелого, размеренного дыхания над ухом — ровного, глубокого, с едва уловимым хрипом. Сначала сознание отказывалось распознавать обстановку. Потолок казался чужим — высокий, темный, без привычной паутины трещин, изученной за месяцы заточения. Простыни подо мной прогибались мягко, пахли чужим теплом, смесью пота, металла и чем-то резким, сугубо мужским. Я лежала на боку, прижатая к матрасу тяжелым, почти удушающим гнетом. Попыталась пошевелиться — и не смогла. Не из-за слабости: меня крепко держали. Его рука лежала на моем животе поверх одеяла. Пальцы казались расслабленными, но в их положении угадывался мертвый захват тисков — дернись я, и они сомкнутся. Его мерное дыхание обжигало шею, а за моей спиной ритмично и неумолимо поднималась чужая грудная клетка. Я разомкнула веки. Его комната. Его койка. И сам Хельвед, спящий вплотную ко мне. Резкий судорожный рывок — и я уже сидела, сжав одеяло у груди. Голову мгновенно захлестнула тошнотворная глухая муть, перед глазами поплыли темные пятна, но я заставила себя выпрямиться. Хельвед лежал на спине. Свет из окна рассекал его лицо резкими тенями. Без рубашки. Обнаженные плечи исчерчены знакомыми шрамами — когда-то они внушали животный horror, а теперь казались странно привычными. Его грудь вздымалась ровно и тяжело. Во сне с него слетала маска надзирателя и чудовища: он выглядел просто смертельно уставшим мужчиной, замершим на самом краю матраса и отдавшим мне всё пространство. Лишь его рука продолжала касаться края одеяла — будто он боялся упустить меня даже в беспамятстве. Я смотрела на него, не в силах разобрать собственный внутренний хаос. Ненависть? Страх? Жгучая, стыдная тяга? Всё сплелось в отравляющий туман. В памяти свежи оставались его пальцы, давившие горло, и лезвие, распускающее ткань на моей груди. А теперь он лежал рядом, отдавая собственное тепло и дрожа от ужаса за мою жизнь. Я откинулась назад, с головой зарываясь в шерсть. Изнутри всё еще выла мерзкая, мелкая дрожь. Холод продолжал выедать кости, несмотря на духоту комнаты. Собственная слабость выводила из себя: я злилась на свою беспомощность, на него, на мир, превративший меня в ломаную куклу. — Не шуми, — вытолкнула я. Голос звучал слабо, но я постаралась придать ему лезвийную твердость. — Я хочу спать. Он не шелохнулся. Я решила, что он в неведении. — А еще лучше подумай, как меня согреть, — добавила я с ядом. Язвительность оставалась последней защитной чертой. Тишина затянулась. Я уже собралась обернуться, когда из мрака пробилось: — Командуешь мной, Эмма? Глотка у него была хриплой со сна, но в тоне не ощущалось гнева. Прозвучало нечто иное — темное, тягучее, от чего по коже прошла волна мурашек, не имевших отношения к стуже. — Язвишь — значит, выкарабкалась, — ровно проговорил он. — Если мерзнешь — обними. И прижми ступни к моей голени. Я замерла. Его предложение повисло в воздухе. Хельвед ждал — не торопя, но и не отступая. — Я не… — начала я, но голос предательски сорвался. Он молчал. Тяжелая, горячая ладонь накрыла мое плечо поверх ткани. Я ощутила, как его пальцы слегка сжались, сдерживая порыв притянуть меня ближе. — Выбирай сама, — оборвал он. — Замерзать дальше или согреться. Я стиснула зубы. Внутри бушевала ярость: на себя, на него, на предательское тело, жаждущее спасительного огня. Холод в костях заглушал любые доводы разума. Я ненавидела его. Ненавидела за то, что мне хотелось уткнуться носом в его грудь и позволить чужому телу выжечь этот лед из вен. Ненавидела за то, что он прочел мою слабость и озвучил ее, оставив мне иллюзию выбора. — Я не просила меня спасать, — прошептала я. — Знаю, — отрезал он. — Но всё равно спас. Его дыхание касалось моей шеи. Его сердце отбивало ровный, тяжелый такт за моей спиной. Сжав зубы, я откинула край одеяла. Волна воздуха обдала кожу ознобом. Повернувшись к нему лицом, я заметила, как замерли его руки и прервался вдох. — Не смотри на меня, — сдавленно и зло бросила я. — Просто… делай, что сказал. Хельвед не стал спорить. Его ладонь скользнула с плеча на поясницу, мягко, но непреклонно притягивая меня к себе. Я уткнулась лицом в его грудь — раскаленную, пахнувшую мылом, железом и потом. Его сердце заколотилось прямо у моего уха — часто, сбивчиво, словно догоняя мой собственный пульс. — Ноги, — напоминанием прохрипел он. Я ткнулась ледяными стопами в его голень. Хельвед вздрогнул от температурного шока, но не отстранился. Напротив — его руки сжались на моей спине, уничтожая остатки дистанции. Всё, что разделяло нас до этого момента, мгновенно сгорело в этом контакте. — Лучше? Я смолчала. Чужое тепло заливало вены, но легкой разрядки не приносило. Тело лихорадило: озноб сменялся вспышками жара, заставляя корчиться от боли. Кровь с трудом пробивала спазмированные сосуды. Особенно сильно мучила левая рука. С ней происходило что-то чужеродное. Она оставалась на месте, я ощущала ее вес, но пальцы… Пальцы пронзали тысячи раскаленных иголок. Я попробовала сжать их — кисть подчинилась с трудом, движения выходили неловкими, тупыми, словно фаланги набили сухой ватой. Это были следы обморожения, нарушенный кровоток — я не знала точно, но инстинкт шептал: дело плохо. Хельвед методично растирал мою спину, плечи и бедра, но не касался моей левой кисти. Возможно, не заметил. Или рассчитывал сперва вернуть к жизни тело. Я не стала говорить. Сжала губы и промолчала. Я лежала, уткнувшись в его плечо, слушая оглушительный стук его сердца и ощущая пугающую, немую отчужденность собственного тела. — Спи, — проворчал он, засыпая. Я закрыла глаза. Ненависть к нему и отвращение к собственной слабости никуда не исчезли. Было дико чувствовать себя в безопасности в этих руках, прятаться в его тепле от страшной онемелости собственных пальцев. Я заснула под этот ровный гул в его груди. Но уже погружаясь в беспамятство, моя правая рука — та, что еще сохранила чувствительность, — сама нашла его ладонь и цепко сжала ее. Не отталкивая. Принимая. Это не было прощением. Это была единственная правда, которую я пока не смела произнести вслух.

***

Я очнулась от легкого прикосновения. Кто-то осторожно держал мою правую руку — здоровую, живую. Чужие пальцы были сухими и теплыми; они сжимали ладонь с той предельной чуткостью, с какой берегут треснувший хрусталь. Я разомкнула веки. На краю матраса сидела Бети. Осунувшаяся, бледная, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Ее воспаленные, покрасневшие веки выдавали бессонные ночи и выматывающий страх за мою жизнь. Бети не отрывала взгляда от моей левой руки, брошенной поверх шерстяного одеяла. Я проследила за ее взглядом и впервые рассмотрела кисть при свету дня. Фаланги были белыми, как снег или бумага. Кончики указательного, среднего и безымянного пальцев выглядели восковыми, сморщенными, а у самых ногтей кожа наливалась мертвой глубокой синевой, переходящей в обугленную черноту. Никакой боли. Они не ощущали ровным счетом ничего. — Эмма… — голос Бети прозвучал настолько тихо, словно громкий звук мог окончательно разрушить меня. — Ты как? Я смолчала. Смотрела на собственное тело и ощущала, как глубоко изнутри поднимается глухая, отравляющая муть. Не страх. Не физическая боль. Утрата. Часть меня умерла. Я не знала точно, в какой момент это произошло, но кисть уже казалась чужеродным обрубком, отторгнутым организмом. — Что с ними? — вытолкнула я. Голос звучал сухо, чуждо, словно принадлежал стороннему наблюдателю. Бети замялась, лишь крепче сжав мою правую ладонь — единственную нить, удерживавшую меня в реальности. — Спрашиваю: что с кистью? — повторила я, и в интонации прорезалась ярость. Злость на нее, на себя, на Хельведа, который методично растирал мне спину и ноги, забыв про замерзающую руку. На весь этот ад, забиравший меня по частям. — Глубокое обморожение, — едва слышно прошептала Бети, будто от звука этих слов приговор становился окончательным. — Врачи сказали… ткани уже не спасти. Она осеклась. Но я прочла продолжение в ее взгляде еще до того, как в голове сложились буквы. Знала это с той самой минуты, когда смотрела на свои негнущиеся пальцы в резервуаре. — Ампутация, — констатировала я. Бети кивнула. В ее глазах блеснули слезы, но она удержала их. — Когда? — спросила я абсолютно ровным тон, точно речь шла о ком-то постороннем. — Завтра. Или через день, — ответила она. — Хотят выждать, пока отогреется тело… Чтобы очертить точную границу и не отрезать лишнего. Я снова посмотрела на мертвые восковые фаланги. Две фаланги? Три? Я не хотела считать. — Хельвед знает? — Он стоял рядом, когда врач делал осмотр, — Бети отвела глаза. — Ничего не сказал. Просто молча слушал. Я легко представила его: окаменевшая фигура у стены, руки глубоко в карманах, пока медик отстраненно объясняет, какую часть моего тела придется отсечь. Снова промолчал. Как и в лаборатории, пока я замерзала, пока чернели мои пальцы, пока я не соскользнула в небытие. Он смотрел. — Где он сейчас? — Ушел, — ответила Бети. — Сразу за врачом. Сказал, что вернется позже. Я закрыла глаза. В глубине кисти отдавал тупой, далёкий пульс — будто эта глухая боль источалась из чужого тела. Сколько еще кусочков меня они заберут? Сколько экспериментов выжгут на этой коже? Сколько раз мое тело будут ломать, крошить и урезать? Я смертельно устала. Устала бояться, истощилась ненавидеть, перестала надеяться на спасение. Никто не придет. И Хельвед не спасет. Он стоял за стеклом и методично замерял минуты моей агонии, вытащив из воды лишь тогда, когда я перестала дышать. Не секундой раньше. — Эмма, — Бети сильнее сжала мою ладонь. Ее пальцы обжигали настоящим, живым теплом. — Я буду с тобой. Завтра. Послезавтра. Всегда. Я открыла глаза и посмотрела на ее изможденное лицо, потрескавшиеся губы и красные веки. Ей тоже пришлось пройти через этот ад. Она мерзла в том же резервуаре. Она потеряла Лиама. Но она сидела здесь, со мной. — Спасибо, — вытолкнула я. Впервые за долгое время эти слова прозвучали абсолютно искренне. Бети слабо улыбнулась — одной лишь тенью губ, превозмогая боль, но хватку не ослабила. Я смотрела на свою обреченную руку и понимала: это лишь начало. Они будут отламывать от меня по фрагменту, пока не останется ничего. Но пока во мне еще теплился протест. Пока я ощущала под пальцами чужое живое тепло. Пока дышали легкие. Пока я все еще была здесь.

***

Я стоял у панели управления, скрестив руки на груди, и смотрел, как она входит в воду. Она была голой. Всего пару секунд — от края ширмы до резервуара, — но я успел рассмотреть всё. Бледная кожа, тонкая талия, округлые бедра и грудь, отяжелевшая и напрягшаяся от сквозняка еще до контакта со стужей. Каштановые волосы рассыпались по лопаткам, движущимся под тонкой кожей. Эмма не прикрывалась. Не прятала взгляд. Смотрела прямо перед собой, сжав губы с тем упрямым, ненавистным и безумно желанным выражением, от которого у меня темнело в глазах. Кулаки сжались так, что затрещали суставы. Вода сомкнулась над ее телом, скрывая то, что я не имел права видеть. То, что сводило с ума по ночам, когда я замирал под ее дверью, вылавливая из тишины звук ее дыхания. Я презирал себя за эту слабость. Ненавидел ее за способность пробивать мою броню. За то, что не мог перестать вожделеть ее — даже когда она плевала мне в лицо, даже когда я прижимал лезвие к ее горлу. Особенно тогда. Я хотел ее не как командир или надзиратель — как зверь, теряющий контроль. Как мужчина, готовый взять ее прямо там, на матах, не спрашивая согласия и не думая о последствиях. Я хотел ее. А она замерзала у меня на глазах. Показатели на мониторе ползли вниз: 25 °C. 20 °C. 15 °C. Эмму била мелкая крупная дрожь. Зубы выбивали дробь, а руки, еще недавно сжимавшие клинок, беспомощно повисли вдоль туловища. Ногти синели. Внутри всё орало: вытащи ее. Сгреби в охапку, унеси в свою комнату, запри и не подпускай никого на выстрел. Но я стоял со сжатыми кулаками и молча фиксировал ее агонию. Повинуясь протоколу. Выполняя приказ. 10 °C. 8 °C. 6 °C. Судороги прекратились. Это пугало сильнее всего: прекращение дрожи означало, что организм сдался и больше не сопротивляется гибели. Бети шагнула к ней. Они сцепили пальцы, растирая друг другу онемевшие ладони. Я видел, как Эмма смотрит на подругу. В ее взгляде светилось то, чего я был лишен напрочь: живое доверие, человечность, тепло. А я оставался за стеклом — истуканом с каменной рожей и руками в карманах. И тут один из парней сорвался. Он рванулся через борт — мокрый, скользкий, ослепший от ужаса. С глухим ударом рухнул на кафель, на мгновение замер от боли, а затем пополз к выходу, оставляя на стенах кроваво-водянистые отпечатки пальцев. Охранники у дверей вскинули стволы, пальцы легли на спусковые крючки. Я мог отдать приказ отставить. Выбить оружие. Устроить бунт, который стоил бы мне головы. Вместо этого я выхватил пистолет первым. Охрана замешкалась, а я уже не фиксировал ничего, кроме бледной спины беглеца. Лопатки ходили ходуном, ребра проступали сквозь кожу. Ему оставались считанные метры до двери. Несколько секунд до иллюзии свободы. Три сухих хлопка. Первая пуля пробила спину у лопатки — парень дёрнулся, но продолжил ползти. Вторая вошла в поясницу, сложив его пополам, словно сломанную куклу. Третья — в затылок, когда он рухнул лицом вниз. Чтобы прекратить мучения. Он замер. Мозг уже умер, но пальцы еще секунду скребли плитку. На белом кафеле растекалась алая, чужеродная лужа. Я опустил ствол. Пальцы даже не дрогнули. Мой взгляд вернулся к Эмме. Она смотрела прямо на меня. Без страха и без ненависти. В ее расширившихся зрачках застыло кое-что похуже: абсолютное разочарование. Точное знание. В эту секунду она увидела меня настоящего — не спасителя из огня и не наставника, а хладнокровного палача. Она медленно перевела взгляд на пол. Словно смотреть на меня причиняло физическую боль. И больше не подняла глаз. Я стоял со сжатым в ладони пистолетом и понимал: только что я окончательно уничтожил нечто невидимое. Ее веру. Надуманную надежду. Тот глупый, крошечный шанс, что я могу отличаться от остальных монстров этого места. Больше она никогда не посмотрит на меня так, как смотрела на Бети. И я это заслужил. — Температура тела — 32 °C, — объявил динамик. — Критическая гипотермия. На мониторе ползли цифры: 31,5 °C... 31 °C... 30,5 °C. — Потеря сознания через тридцать секунд, — констатировала Фрида. Тело Эммы обмякло. Бети трясла ее за плечи, что-то отчаянно крича, но та уже не реагировала. Я швырнул пистолет на пол. Тяжелый металл с грохотом ударился о плиты. Не замечая ничего вокруг, я рванулся к резервуару, сбивая с ног попавшегося под руку ассистента. В ушах гулел лишь собственный пульс. Ледяная вода ударила по груди молотом, но я даже не поморщился. Выхватив ее обмякшее тело из резервуара, я прижал Эмму к себе. Слишком легкая. Невесомая кукла. Голова безвольно откинулась, мокрые волосы залепили мне лицо, руки плетьми повисли вдоль боков. Она не дышала. — Второй резервуар! — рявкнул я на застывший персонал. — Вытащить всех! Эксперимент окончен! «Ее подругу тоже, — пронеслось в голове. — Иначе Эмма не простит». Кто-то попытался возразить, забормотал про протоколы и показатели. Я просто обернулся. Одного моего взгляда хватило, чтобы ученые осекли. Пусть боятся. Пусть знают: если она умрет, я сожгу эту лабораторию вместе с ними. — Достать всех, — повторил я, отчеканивая каждое слово. — Немедленно. Держа ее на руках, я шагнул от резервуара. Вода стекала с ее тела, смешиваясь с алой лужей убитого мной беглеца. Я перешагнул через труп, не глядя под ноги. Санитар суетливо подал полотенце. Я выхватил его, обернул плечи Эммы и прижал ее крепче, ощущая, как смертельный холод пробивает мою рубашку. — Куда ты ее тащишь?! — взвизгнула Фрида, крутя обесцвеченную прядку. — В мою комнату, — отрезал я, не оборачиваясь. — Никого не пускать. Я шел по коридору, не чувствуя ног от липкого страха. Она казалась настолько хрупкой, что я боялся переломать ее кости или упустить. На бледном лице застыли синеватые губы и мокрые ресницы. Мертвенно-красивая. Ворвавшись в комнату, я ногой захлопнул дверь и опустил Эмму на койку. Вода капала с ее волос на простыни. Голая, беспомощная, застрявшая на грани жизни и небытия. Я смотрел только на ее лицо. На смыкающиеся ресницы, на бледные щеки. Не позволял себе опускать взгляд ниже — не сейчас, когда она едва дышала. Скинув одеяло, я завернул ее, как ребенка, оставив снаружи только лицо. Сверху набросил тяжелые волчьи шкуры. Она не шевелилась. Ледяной лоб, каменные ступни. Шкуры не помогали — холод выедал ее изнутри. Рубашка полетела на пол вместе с вырванными пуговицами. Брюки скользнули вниз. Откинув край шкур, я лег рядом и притянул ее к себе. В моих руках она казалась крошечной. Голова уткнулась мне в грудь, тонкие ребра проступали под пальцами. Я боялся сжать ее слишком сильно. Я не смотрел — я чувствовал. Как под моими ладонями постепенно отогревается ее спина и плечи. Как белизна кожи сменяется робким розовым оттенком. Но физиология берет свое: ее обмякшая грудь прижималась к моему торсу, и это выжигало разум, разрывая между жестоким вожделением и диким желанием ее спасти. Я заставлял себя заглушать эти мысли, сосредоточившись на ее рваном дыхании и стуке сердца. Я гладил ее плечи, не позволяя себе думать ни о чем, кроме главного: она дышит. Она жива. Синева на ее губах постепенно уступала место естественному цвету. Пульс выравнивался. Она оттаивала в моих руках, впитывая тепло с каждым вдохом. Я закрыл глаза, впервые за эти сутки глубоко выдохнув. Жива. Эмма спала — глубоко, тяжело, погрузившись в защитное беспамятство. Я бережно убирал липкие мокрые пряди с ее лица, заправляя их за ухо. Каждое ее движение отзывалось во мне глухой победой. Я лежал без сна, глядя на ее нежные черты. Она спала на моей койке, прижатая к моему телу, и я с ужасом ждал ее пробуждения. Возненавидит еще сильнее за убитого беглеца? За то, что я молча наблюдал за ее пыткой? За то, что держал ее сейчас обнаженной и сходил с ума от ее запаха — смеси ледяной воды, антисептика и ее собственной шелковистой кожи? Чувствуя тесный контакт ее тела, я сжимал зубы до хруста. Я хотел ее до дрожи в пальцах. Хотел провести ладонями ниже по спине, прижаться губами к ключицам, заставить её осознать, что она принадлежит мне. Но я не сделал этого. Я заставлял себя вспоминать застывшую пустоту в ее глазах после выстрелов. Напоминал себе, что для нее я — чудовище, не имеющее права на сострадание. Вдруг Эмма прерывисто вздохнула во сне и повернулась, уткнувшись носом в мою шею. Ее рука скользнула по моей груди, бессознательно ища опору. Что-то во мне окончательно рухнуло. Осторожно, почти не касаясь кожи, я прикоснулся губами к ее виску, затем к линии челюсти. — Прости меня, Эмма… — едва слышно прошептал я в темноту. — Прости за всё. Она не ответила. Но когда она проснется, я повторю это. Пусть бьет, пусть ненавидит. Я всё равно не отпущу. Я заснул, уткнувшись лицом в ее волосы, пахнувшие холодом и водой. И точно знал одно: я не отдам ее никому. Даже если это решение убьет нас обоих.

***

Я очнулся оттого, что она перестала дрожать. Сначала сознание не зафиксировало перемену — просто дошло ощущение: её тело под моими пальцами перестало биться в ознобе, стало ровно-горячим, неподвижным. Слишком неподвижным. Я приоткрыл веки. Свет из окна падал прямо на её лицо — спокойное, почти умиротворенное. Ресницы не трепетали, губы приобрели здоровый розовый оттенок, на щеках проступил слабый румянц. Выглядела так, будто вся эта лихорадка и ледяной ужас были дурным сном. Я не шелохнулся. Лежал, прислушиваясь к тому, как мерно вздымается её грудь о мою кожу, как гулко отбивает ритм её сердце. Живая. Моя. Мне отчаянно не хотелось, чтобы этот момент обрывался. Я знал: стоить ей открыть глаза — и она немедленно оттолкнет меня, выстроит стену, превратит хрупкое тепло обратно в ледяной забор. И я останусь один. Она пошевелилась. Ресницы дрогнули, дыхание сорвалось, а мускулы под кожей напряглись. Эмма приходила в себя. Я тут же зажмурился, притворяясь спящим, абсолютно не представляя, что сказать и как смотреть ей в глаза после всего рухнувшего между нами. Она не отстранилась. Я чувствовал её дезориентацию, кожей ловил её тяжелый, растерянный взгляд, изучавший моё лицо. Долго. Неподвижно. Затем она резко откинулась назад, зарываясь в шкуры с головой. Тело снова забилось мелкой, противной дрожью — стужа никак не желала отпускать её кости. Но она дышала. Она была здесь. — Не шуми, — хрипло бросила она, и сквозь проступающую слабость прорезалась та самая фирменная, колючая язвительность. — Я хочу поспать. Я молчал, выжидая. — А ещё лучше подумай, как меня согреть. Я разомкнул веки. — Командуешь мной, Эмма? — выдохнул я низко, не пытаясь прятать хрипоту сна и то темное, тягучее напряжение, которое заменяло нам воздух с самого первого дня. — Язвишь — значит, пришла в себя. Холодно — обними меня. И прижми ступни к моей голени. Она окаменела. Я чувствовал, как у неё перехватило дыхание, как натягиваются жилы под тонкой кожей. Она молчала. Я не торопил. Ладонь уверенно лежала на её плече поверх ткани, ощущая остаточный лед. — Я не… — сорвалось с её губ. Я ждал, давая ей прочувствовать выбор. — Выбирай сама, — оборвал я. — Замерзать дальше или согреться. Тишина висела между нами гирями. Я чувствовал, как внутри неё идет война: между ненавистью ко мне, гордостью и предательским телесным откликом на тепло. — Я не просила тебя спасать меня, — прошептал её дрожащий голос. — Знаю. Но я всё равно это сделал. Она зажмурилась. Сделала глубокий, надрывный вдох — и решилась. Откинув одеяло, она содрогнулась от удара прохладного воздуха, но развернулась ко мне лицом. В её серых глазах плескался такой коктейль из вызова, злости и чистого смущения, от которого внутри всё переворачивалось. — Не смотри на меня, — зло и глухо бросила она. — Просто… делай, что сказал. Я не ответил. Ладонь соскользнула на поясницу, притягивая её ближе, пока между нами не осталось зазора. Она уткнулась лицом в мою грудь, и её сердце заколотилось птицей. — Ноги, — напомнил я хрипло. Она уперлась ледяными ступнями в мою голень. Я вздрогнул от резкого холода, но сомкнул руки на её спине намертво. — Лучше? Ответа не последовало. Я чувствовал, как под моими пальцами начинает оживать онемевшая спина. И тут в мыслях кольнуло: её левая рука. Кисть всё еще оставалась ледяной, но я почему-то отложил это на потом, сосредоточившись на сплошном массиве её тела, на её дыхании, на собственных эгоистичных желаниях. — Спи, — проворчал я. Она прерывисто вздохнула, притискиваясь еще плотнее. — Ты… — едва слышно выдохнула она, и я замер, перестав дышать. — …не такой, как я думала. Эти несколько слов ударили сильнее любой пощёчины. Стена, которую я выстраивал годами жестокости и жесткого контроля, треснула пополам. — Эмма… — попытался выговорить я, но она оборвала меня: — Молчи. Просто… останься. В этой тихой фразе крылось больше капитуляции, чем во всех её бунтах. Хрупкое, выстраданное, едва забрезжившее доверие. Я прижал её к себе крепче, зарываясь лицом в каштановые пряди. — Останусь, — пообещал я едва слышно. — Обещаю. Она больше не проронила ни слова. Дыхание выровнялось, переходя в глубокий сон. Я лежал в темноте, слушал стук её сердца рядом с моим и, впервые за долгие годы кромешной тьмы, позволил себе поверить в надежду.

***

Я не спал. Лежал, прижимая её к себе, вслушиваясь в то, как постепенно выравнивается дыхание, как расслабляются сведенные холодом мышцы, как она погружается в спасительное забытье. Она устала. Она выжила. Она находилась здесь, в моих руках, и в те секунды это казалось единственной абсолютной истиной. Шли минуты. Часы. Я смотрел в темный потолок, ловя каждый удар её сердца о мою грудь, прекрасно понимая неизбежность финала. Проснется — и всё рухнет обратно: ледяная стена, стальной оскал ненависти, её презрение к моим рукам. Но пока она спала — безмятежная, доверчиво жмшаяся к моему телу, — я малодушно позволял себе упиваться иллюзией. Верить, что она моя. Что я не чудовище. Пока пальцы не обожгло ледяным осознанием. Тело её пыхало жаром, но левая рука… Она оставалась холодной. Ледяной. Мертвенно-ледяной. Затаив дыхание, я аккуратно высвободился, стараясь не потревожить сон, и сел на край матраса. Бледный рассветный свет выхватил её лицо. А затем мой взгляд упал на её кисть, брошенную поверх ткани. Я замер. Фаланги были черными. Не синюшными — обугленно-черными, сморщенными, высохшими, как у мумии. Две фаланги на указательном, среднем и безымянном. Я мгновенно вспомнил всё. Как вытаскивал её из резервуара, как тащил по коридору, как массировал спину, плечи, бедра. Я не растирал ей руки. Я даже не вспомнил про них. Вся моя концентрация ушла на то, чтобы вернуть к жизни её корпус, на удушающее желание вдыхать её запах, на скольжение её кожи под моими ладонями. Я думал о чём угодно, только не о конечностях. И теперь её пальцы превратились в некроз. Я коснулся фаланг — они не гнулись. Затвердели, как камень. Я знал медицинский приговор наизусть. Внутри что-то надломилось с сухим, мерзким хрустом. Мне хотелось взвыть, пробить кулаком эту проклятую каменную кладку, растолкать её и проорать правду: это моя вина. Я не согрел. Я думал о другом. Но я не издал ни звука. Я просто сидел в тишине, сжимая её мертвые пальцы, и смотрел на её безмятежное лицо. Она еще не знала, что кусок её жизни отнят навсегда. И что в этой утрате виновен я. Завернув её в шерсть, я подхватил бесчувственное тело на руки. Она оказалась пугающе легкой. Голова безвольно качнулась назад, пряди рассыпались по моему плечу. Я нёс её по пустым коридорам лазарета, не чувствуя пола под ногами, оглушенный грохотом собственного пульса. В медицинском отсеке дежурила Фрида. Она бегло осмотрела руку, потрогала обугленную кожу и медленно покачала головой. — Обморожение третьей-четвертой степени, — сухо констатировала она. — Ткани погибли окончательно. Потребуется ампутация. Подождем пару дней, пока спадет отек, чтобы определить границы резекции. — Как это произошло? — выдавил я из себя чужим, стеклянным голосом. Фрида подняла на меня единственный глаз, полный тяжелой, уставшей издевкой. — Неправильное согревание. Ты вернул к жизни корпус, но проигнорировал периферию. Кровь не пробила сосуды, начался некроз. Если бы ты не поддавался примитивным инстинктам и следовал стандартным протоколам, как с остальными подопытными… её соседка, к примеру, в полном порядке. — Она скоро очнется? — глухо перебил я. — Да. И тебе настоятельно рекомендуется исчезнуть до того, как она откроет глаза. Я кивнул. Бросил последний взгляд на Эмму — спокойную, ничего не подозревающую. Я физически не мог оставаться здесь. Не мог встретить ее взгляд, когда она увидит свои изувеченные пальцы. Не мог вынести ненависти, которую она обрушит на меня. И главное — я знал, что она будет абсолютно права. Коридор встретил меня гулким эхо. Я шел, куда глаза глядят, пока подступившая к горлу вина не начала душить меня изнутри. Не выдержав, я со всего размаху впечатал кулак в каменную стену. Кости хрустнули, кожа лопнула, вспыхнула резкая боль, но я лишь ударил снова. И снова. Пока на серых блоках не остались мазки моей крови, а правая кисть не онемела полностью. «Чувствует ли она сейчас ту же боль в своей мертвой руке? — пронеслось в голове. — Нет. Моя срастется. А ее пальцы уже не вернуть». Уперевшись лбом в холодный камень, я задохнулся от собственной ничтожности. Сбежать? Спрятаться? Она проснется и станет искать меня. Или, наоборот, обрадуется пустоте. Ноги сами привели меня вниз. Глубже, в сырость, в архаичный мрак подземелий, где стены пахли старой кровью, гарью и ужасом. Пыточная. То самое место, где Король наказывал меня за малейшие оплошности. Где в центре зала всё еще стояла тяжелая дубовая дыба с кожаными ремнями — памятник моей истинной сущности. Я скинул рубашку. Обнаженный торс и спина пестрели старыми и свежими рубцами — картой моих наказаний. На стене висели плети. Мои пальцы нашли нужную: сыромятная кожа, три тяжелых хвоста, на концах которых болтались свинцовые утяжелители. Для верности удара. Для чистоты боли. Я встал перед дыбой, упершись левой рукой в перекладину, а правую завел назад. Закрыл глаза. Размах. Свист рассекаемого воздуха. Влажный, глухой шлепок. Боль разорвала спину огненной полосой, прошивая позвоночник до самого затылка. Я не закричал — лишь судорожно вцепился пальцами в дерево. — Прости… — сорвалось с пересохших губ. Удар. — Я должен был следить за руками. Удар. — Я думал только о себе. О своем голоде. Удар. — О том, как ты пахнешь. Удар. — О твоему теле под моими ладонями. Удар. Я бил себя снова и снова, сдирая кожу до мяса, позволяя горячим ручьям крови стекать по пояснице и капать на каменные плиты. Эта боль не была наказанием — она была минимальной данью. Дешевкой по сравнению с тем, что я отобрал у нее. — Прости меня, Эмма… — шептал я в пустоту, сбивая дыхание под свист плети. — Я не сберег. Твои пальцы умирали, пока я упивался твоим теплом. Прости… Когда силы иссякли, плеть выскользнула из онемевших пальцев и глухо брякнулась о кафель. Я повис на руках, чувствуя, как спина превращается в сплошное кровоточащее месиво. Кое-как натянув окровавленную рубашку обратно, я выбрался из подземелья. Оставаться в собственной комнате было нельзя — там всё еще витал ее запах. Я побрел в тренировочный зал. Огромное пустое помещение, где мы бились деревянными клинками, где она приставляла мне щепку к горлу с бешеной яростью в глазах. Я опустился на маты, прислонившись спиной к стене, не обращая внимания на то, как ткань прилипает к ранам. На стойке лежал её учебный клинок. Я поднялся, подошел и взял кусок дерева в ладонь. Он еще хранил тепло ее пальцев. Мысль резанула острее кнута: она больше никогда не сможет сжать рукоять так, как раньше. Не сможет держать два оружия. Не сможет драться в полную силу. Исключительно по моей вине. С глухим стуком клинок упал на пол. Бесполезный огрызок дерева — точный символ моего поражения. Собравшись с силами, я поплелся обратно к лазарету. Не заходить — просто убедиться издали, что она дышит, что пришла в себя. Дойдя до нужной двери, я замер. Изнутри доносился ее голос — тихий, хриплый, но упрямый и твердый. Она говорила. В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге возникла Фрида. Увидев меня, она холодно прищурилась. — Она пришла в себя, — бросила она. — И требует тебя. Прямо сейчас. Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. Предстать перед ней, выслушать законный приговор, захлебнуться в её ненависти… — Нет, — выдохнул я. Фрида скептически изогнула бровь. — Что значит «нет»? — Я не пойду. Не сейчас. — Душевному спокойствию это не поможет, — отрезала она. — Ты думаешь, ей легче от твоего бегства? — Мне плевать на моё спокойствие. Пусть лучше ненавидит меня за трусость, чем видит во мне палача её покалеченной руки. Фрида помолчала пару секунд, оценивая мой взгляд, затем тяжело вздохнула. — Как знаешь. Но помни: она сильнее, чем кажется. Выкарабкается. Она обошла меня и скрылась в коридоре. Я остался стоять в темноте у глухой стены, прислушиваясь к приглушенным звукам из палаты. Я не мог разобрать слов, но чувствовал интонацию — ровную, лишком спокойную для человека, у которого только что отняли часть будущего. «Она справится, — пронеслось в голове. — А я…» Я оттолкнулся от стены и зашагал прочь по коридору, не оглядываясь. Пока у меня еще хватало воли не переступить этот порог. Пока она не посмотрела на меня глазами, полными чистого, уничтожающего разочарования, к которому я до сих пор не был готов.