Глава 1. Ночная трасса

Ночь. Трасса. Скорость. Три слова, которые определяли мою жизнь последние четыре года. Три слова, от которых я сбегала последние два. Мой мотоцикл стоял в гараже под брезентовым чехлом, покрываясь пылью. Kawasaki Ninja 400 — чёрная, с зелёными вставками, моя гордость и моя боль. Я купила её в шестнадцать, когда сбежала из дома. Когда решила, что свобода стоит дороже, чем чувство безопасности. Когда ещё не знала, что за любую свободу приходится платить. Теперь я платила. Но не скоростью. Архитектурный колледж. Работа бариста в уютной кофейне «Кофе и Свет» на центральной улице — с диванами в стиле лофт, высокими потолками и запахом свежей выпечки. Достойная зарплата, приятные клиенты, тихая музыка по вечерам. Я даже рисунки свои на стену повесила — владелица, Ирина Дмитриевна, разрешила. Архитектурные зарисовки city-пейзажей. Город, который я снимала карандашом, был красивее настоящего. Квартира на улице Ленина — две комнаты, высокие потолки, лепнина на стенах, большие окна. Старый дом, но с душой. Я сама выбирала обои в цветочек для спальни, сама вешала полки для книг, сама находила антикварный торшер на блошином рынке. Здесь было моё пространство. Моё убежище. Моя безопасность. И ещё подработка. Вёрстка чертежей для небольшого архитектурного бюро. Дома, в спокойной обстановке, в час ночи, когда никто не дёргает. Планшеты, ватманы, тушь и карандаши — моя стихия. Взрослая жизнь. Уютная. Безопасная. Я ненавидела её. Нет, не так. Я ненавидела себя за то, что позволила себе успокоиться. За то, что превратилась в ту самую девушку, которую раньше презирала — которая боится выйти из зоны комфорта, потому что вдруг там больно. Я боялась. Боялась той жизни, где ветер раздирает лёгкие, а сердце бьётся в унисон с рёвом мотора. Где можно разбиться. Где можно умереть. Где можно... забыть, кто ты есть, когда останавливаешься. В ту ночь я должна была сидеть дома и доделывать проект по градостроительству. Завтра сдача. Преподавательница сказала: «Вероника, если вы принесёте ещё один сырой чертёж, я задумаюсь, ваше ли это место». Я кивнула, улыбнулась и пообещала исправиться. Но вместо этого я стояла на обочине трассы, в старых джинсах (но любимых, разношенных до состояния второй кожи), в кожаной куртке, которую чистила специальным кремом раз в месяц, и смотрела, как ночные гонщики разгоняются до ста пятидесяти на пустынном шоссе. Свет фар. Гул моторов. Запах калёной резины и бензина — резкий, пьянящий, напоминающий о том, кто я есть на самом деле. — Ты чья? Я вздрогнула и обернулась. Парень стоял в двух шагах, опершись плечом о свой мотоцикл. Светлые волосы выбивались из-под шлема, который он держал в руке. Серо-голубые глаза смотрели с ленивым любопытством. Высокий. Широкие плечи. Чёрная куртка, потёртая и явно видавшая виды, но ухоженная — как и у меня, только в другом стиле. Машинально я отметила детали: мощный спортивный байк, явно не первый год в гонках; шлем дорогой; татуировка выглядывает из-под рукава — дата, кажется, на запястье; цепочка на шее с кулоном в виде волчьей головы. Пахло от него кожей, бензином и ещё чем-то — может быть, дымом? Сигареты? Костром? — Ничья, — ответила я. Он усмехнулся. Кривовато, но с какой-то обезоруживающей искренностью. От этой усмешки у меня по позвоночнику пробежали мурашки. — Здесь не бывает «ничьих». Либо ты своя, либо чужая. И если своя — надо знать правила. — А если чужая? — Тогда лучше уйти, пока не начались проблемы. Он сказал это спокойно, даже лениво, но в его голосе звучала сталь. Я поняла: он не шутит. Он здесь главный. Или один из главных. Потом я узнаю, что он и есть главный. Лайм — его позывной. Руслан Кислов. Сын человека, которого моя мать впустила в нашу жизнь. Но сейчас я этого не знаю. Сейчас он просто парень с красивыми глазами и опасной усмешкой. Сейчас он — моя судьба. Только я об этом не догадываюсь. Я смотрела на него, и что-то внутри ёкнуло. Не страх. Нет. Скорее, узнавание. Как будто я ждала этой встречи. Как будто трасса привела меня сюда не случайно. — Я не собираюсь создавать проблемы, — сказала я. — Я просто... смотрю. — Смотрит тот, кто не умеет ездить, — парировал он. — Я умею. — На чём? Я кивнула в сторону гаража, который остался в полукилометре отсюда — мой бокс, который я снимала за смешные деньги у старичка-пенсионера. Там, под пыльным чехлом, спала моя Kawasaki. — На Ninja 400. Но она не на ходу. Точнее, на ходу, но... я давно не садилась. Он прищурился. От этого взгляда — изучающего, пронзительного — стало не по себе. И одновременно захотелось, чтобы он смотрел ещё. — Боишься? — Умные люди не боятся. Они взвешивают риски. — А кто ты — умная или смелая? Я не ответила. Он хмыкнул и достал из кармана пачку сигарет. Закурил, выпустил струю дыма в ночное небо — дым растворился в темноте, и почему-то это было красиво. — Я Руслан, — сказал он. — И если ты правда умеешь ездить — покажи. — Зачем? — Затем, что мне надоело смотреть, как тупые парни рассекают по трассе, а девчонки стоят в сторонке и хлопают ресницами. Я разозлилась. Этот тон — снисходительный, насмешливый — задел за живое. — Я не хлопаю ресницами. — Тогда докажи. Наверное, я должна была развернуться и уйти. Послать его куда подальше. Вернуться в свою уютную квартиру, в свою безопасную жизнь, где никто не бросает вызовы, где никто не смотрит на меня с такой усмешкой. Но я была Вероникой Тумановой. И я никогда не умела отступать. — Моя Kawasaki в гараже. Если я приведу её сюда — дашь мне честную гонку? Руслан улыбнулся. На этот раз по-настоящему — и от этой улыбки у меня перехватило дыхание. — Да хоть три, — сказал он. — Но если проиграешь — угощаешь меня кофе. — А если выиграю? — Не выиграешь. — Самонадеянно. — Я не самонадеянный, — он потушил сигарету о подошву ботинка. — Я бывалый. А ты, судя по всему, забыла, как пахнет бензин. Он попал в точку. И это бесило бесконечно. Я развернулась и пошла к гаражу, не оглядываясь. Слышала, как позади завелся его мотоцикл — мощный, глубокий рык, от которого по спине побежали мурашки.

***

Через двадцать минут я стояла перед своей Kawasaki. Стянула чехол — ткань скользнула по блестящей поверхности, и я замерла. Она была прекрасна. Чёрная. Стремительная. С зелёными полосами, которые в темноте казались почти флуоресцентными. — Привет, красавица, — прошептала я, проводя рукой по бензобаку. Металл был холодным, но я чувствовала тепло. Оно было внутри. Всегда было внутри. — Соскучилась? Мотоцикл молчал, но я чувствовала: он ждал. Как и я. Я проверила колёса — норма. Уровень масла — в порядке. Бензин — почти полный бак. Каждое воскресенье я спускалась в гараж, заводила двигатель, давала ему прогреться. Не потому, что хотела ездить. Просто не могла позволить себе окончательно его убить. Не могла убить часть себя. — Сегодня у нас особенный вечер, — сказала я, надевая шлем. — Сегодня мы напомним одному самоуверенному блондину, кто есть кто. Я завела мотор. Kawasaki ожил, заурчал — сначала тихо, потом громче, увереннее. И я выехала на трассу.

***

Руслан ждал на старой заправке. В свете фонарей его светлые волосы казались почти белыми. Он сидел на мотоцикле, закинув ногу на ногу, и вертел шлем в руках. Увидел меня — усмехнулся. — Приехала. А я думал, наложила в штаны. — Думай дальше. Я остановилась рядом, заглушила двигатель. Тишина — только ночь, только ветер и где-то далеко шум города. — Красивая машина, — кивнул он на мою Kawasaki. — Такая же упрямая, как хозяйка. — Она быстрее твоей. — Мечтай. Руслан надел шлем, и его голос стал глуше, но от того не менее командным: — Правила простые. Стартуем отсюда, едем до старого моста, разворачиваемся и назад. Запрещено подрезать, выталкивать, использовать грязные приёмы. Если кто-то упал или сломался — второй останавливается и помогает. Поняла? — Поняла. — Победителя определю я. — Сексизм, — заметила я, но без злости — скорее с азартом. — Реализм, — парировал он. — Готов? Я надела шлем, застегнула ремешок, проверила зеркала. — Да. Руслан вывел свой мотоцикл на стартовую линию. Я — рядом. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумела кровь. Адреналин заполнял каждую клетку тела, и я чувствовала себя живой — впервые за два года по-настоящему живой. — На счёт три, — крикнул Руслан. Я кивнула. — Раз. Сжала ручку газа. Kawasaki подрагивал, готовый сорваться с места. — Два. Мир сузился до трассы. До огней впереди. До рёва мотора, который заглушал все остальные звуки. — Три! Мы рванули одновременно.

***

Скорость. Как же я скучала по этому чувству. Сто десять. Сто двадцать. Сто тридцать. Ветер бил в шлем, слёзы наворачивались на глаза, но я не сбавляла. Руслан ушёл в отрыв — его байк был мощнее, и он это знал. Но я знала другое: трассу. Я помнила каждый её поворот, каждую выбоину, каждое место, где можно сократить путь. Первый поворот — я прижалась к асфальту, почти касаясь коленом дороги. Руслан шёл параллельно, но я видела, что он сбросил скорость — осторожничал либо проверял меня. А я нет. Второй поворот — я обошла его с внутренней стороны. Он дёрнулся, явно не ожидая такого манёвра. Где-то на периферии я услышала его удивлённый рык — даже сквозь рёв моторов. Третий — мы шли нос к носу, колёса в полуметре друг от друга, и я слышала его мотор даже сквозь шлем, и этот звук смешивался со стуком моего сердца в какой-то дикий, невообразимый ритм. Старый мост показался как раз вовремя — железная конструкция, которая помнила ещё войну. Я развернулась первой — быстро, резко, чувствуя, как заскользило заднее колесо. Руслан отстал на полкорпуса. Обратная дорога была короче. Я летела. Двести метров — он почти догнал. Сто — его тень скользнула по моему зеркалу. Пятьдесят — мы вровень, его серо-голубые глаза за тонировкой шлема горят азартом. Финиш — я видела свет фар той самой заправки. И я нажала газ до упора. Когда мы остановились, я тяжело дышала, сжимая руль так, что побелели костяшки. В ушах гудело. Сердце колотилось как бешеное. Руслан снял шлем, и я увидела его лицо — удивлённое, злое, восхищённое — всё одновременно. Светлые волосы растрепались, одна прядь упала на лоб. — Ты обошла меня, — сказал он. Это был не вопрос, просто констатация факта. — Ты сам сказал: «Победителя определю я». Ну? Он смотрел на меня долго — так, что мне стало не по себе. Серо-голубые глаза блестели в свете фонарей. — Чья победа? — спросила я, когда молчание стало невыносимым. — Ничья, — ответил он. — Я ошибся на старте, а ты рисковала на поворотах. Но чисто технически — ты быстрее. — То есть я выиграла? — То есть ты досталась мне на одну ночь, — он усмехнулся и поправился: — В смысле, кофе. Кофе на одну ночь. И не смотри на меня так. Я рассмеялась. Первый раз за долгое время — искренне, свободно, без оглядки на то, кто и что подумает. — Кофе так кофе.

***

Мы сидели на крыше заброшенного ангара — того самого, где, по слухам, собирались гонщики перед соревнованиями. Руслан принёс термос с кофе — откуда-то из своего мотоцикла, будто всегда возил с собой. Я мысленно отметила: в куртке у него явно не только сигареты. Термос. Запасная перчатка. Какая-то тряпка для протирки стёкол. Он из тех, кто готов к любым неожиданностям. — Ты давно не ездила, — сказал он, глядя на звёзды. Я сидела рядом, грея руки о горячую кружку. Кофе был хороший — не растворимый, из термоса, который сохранял температуру и аромат. — Два года. — Почему? Я пожала плечами. Смотреть на звёзды с ним было удивительно легко. Как будто мы знали друг друга вечность. — Решила, что безопасность важнее. Учёба, работа, квартира... Нормальная жизнь. — Нормальная — скучная, — он повернул голову. — Спорим, ты себе не верила, когда принимала это решение? Я посмотрела на него. Откуда он знает? Как он может так точно попадать в самое больное место? — А ты всегда лезешь в душу? — Только если человек интересный, — он смотрел внимательно, без тени насмешки. — Ты интересная, Вероника. Я вздрогнула — он знал моё имя. Хотя я не представлялась. — Откуда ты... — начала я. — Умные люди читают надписи на шлемах, — он кивнул в сторону мотоцикла, который стоял внизу, у стены ангара. — Там твое имя на наклейке. Такая маленькая, белая. Veronika T. — Ты внимательный. — Я — предусмотрительный, — он улыбнулся ребром губ. — В гонках без этого никак. Мы замолчали. Город внизу мерцал огнями. С этой высоты он казался россыпью драгоценностей — тёплые жёлтые точки окон, холодные белые огни уличных фонарей, красные росчерки хвостовых огней машин. — Зачем ты пришла сегодня на трассу? — спросил он негромко. В его голосе не было любопытства. Было что-то другое. Понимание? Сострадание? — Хотела вспомнить, что такое жить, — ответила я честно. — И вспомнила? — Кажется, да. — Кажется, — повторил он. — Когда перестанешь говорить «кажется», сообщи. — А ты дашь мне свой номер? — Не надо. Я сам найду тебя. Он сказал это с такой уверенностью, будто уже знал, что я не смогу исчезнуть. Что отныне мы связаны. Он накрыл мою ладонь своей. Жест был таким естественным, что я не отдёрнула руку. Просто смотрела на наши переплетённые пальцы — его крупные, со сбитыми костяшками, мои длинные, с обкусанными ногтями (нервничаю, когда черчу) — и думала: это происходит. Сейчас. Со мной. После двух лет одиночества — это происходит. — Я не любитель кофе, — признался он. — А что ты любишь? — Скорость. Тишину. Идиоток, которые обходят меня на трассе. Я улыбнулась: — Ты невыносим. — А ты — опасная, — он повернулся ко мне всем телом, и я почувствовала его тепло даже через куртки. — Очень опасная, Вероника. — Почему? — Потому что я не могу перестать о тебе думать. А мы знакомы всего час. Сердце пропустило удар. — Это просто адреналин, — сказала я, хотя сама себе не верила. — Не просто, — он коснулся пальцами моего подбородка, поворачивая моё лицо к себе. Серо-голубые глаза приблизились. — Это что-то другое. И ты это знаешь. И он поцеловал меня. Без разрешения. Без предисловий. Так, будто мы делали это тысячу раз. Губы — тёплые, настойчивые, пахнущие табаком и тем самым бензином, которого я избегала два года. Одна его рука на моей талии — держит крепко, но не больно. Вторая — в моих волосах, пальцы перебирают пряди, и это такое интимное, такое неожиданно нежное, что у меня перехватывает дыхание. Я отвечала — сначала неуверенно, потом всё смелее. Потом уже не думала, просто чувствовала. Его губы. Его руки. Его запах. Кофе остыл. Ночь вокруг стала теплее. И в этот момент я поняла: моя безопасная, уютная жизнь только что дала трещину. Большую, глубокую трещину. И он был тому причиной. — Руслан, — прошептала я, когда он отстранился. Губы горели. Щёки — тоже. — М-м-м? — Это было ошибкой? — Если ошибка — самая правильная в моей жизни, — он улыбнулся. Такая улыбка, от которой хочется забыть все правила. От которой хочется прыгнуть в пропасть, зная, что он поймает. Я не знала тогда, кто он на самом деле. Я не знала, что его отец — Андрей Кислов, тот самый мужчина, которого моя мать привела в наш дом. Тот, кто разрушил мою семью. Я не знала, что Руслан ненавидит Андрея лютой ненавистью — и по ошибке перенесёт эту ненависть на мою сестру Полину. Я не знала, что он заплатит людям, чтобы они травили её в школе. Я не знала, что наша любовь пройдёт через боль, слёзы, предательство и почти полное разрушение. Я не знала ничего. Только то, что этой ночью на крыше старого ангара я почувствовала себя живой. Только то, что его поцелуй стоил двух лет одиночества. Только то, что я хочу увидеть его снова. А всё остальное — потом. Потом.