Глава 2. Убей мальчишку.

      Джон открыл глаза и тут же пожалел об этом. Вспышка боли, точно каленый штырь, прошила тело насквозь — от окоченевших пальцев ног до раскалывающейся головы. Но страдала не только плоть — разум лихорадочно стремился собрать воедино осколки памяти. Прошлое возвращалось к нему удушливыми багровыми волнами: дикий жар Игритт под медвежьими шкурами, истошные вопли теннов, которых рвали на части синеглазые упыри, и ледяная грация Хладной Тени. Тварь из сказок Старой Нэн — тех самых, которыми она так любила пугать детей лорда Эддарда в Винтерфелле, — восстало перед ним наяву.       — Игритт… — сорвалось с его сухих, потрескавшихся губ. Тьма вокруг осталась безответной.       «Пещеры Горна… Нам следовало затеряться в тех подземных катакомбах вместе с детьми Гендела и никогда не выходить на свет», — горько усмехнулся Джон, поражаясь тому, что силы на привычные мрачные шутки появились раньше, чем восстановилось зрение.       Вокруг царил абсолютный, могильный мрак. Не видя собственного плеча, Сноу прислушался к тому, что говорила ему собственная израненная плоть. Осмотр обернулся неутешительными выводами: глубокое рубленое ранение на левом плече, хруст сломанных ребер при каждом вздохе и сквозное отверстие в животе, прямо под вдавленными в него в него звеньями кольчуги Ночного Дозора.              «Каким чудом я еще дышу? И не придется ли мне вскоре пожалеть об этом?» —на ощупь Джон определил, что все его раны перевязаны добротным чистым льном, под которым была густо размазана какая-то вязкая, зловонная мазь. По крайней мере, ему хотелось верить в это: что источником неприятного запаха служат примочки, какими мейстеры Цитадели врачуют своих больных, а не собственные загноившиеся ранения. В противном случае, лежать ему во тьме и умирать в агонии от заражения крови.       — Кто здесь? — голос Джона, сорвавшийся на хрип, эхом отразился от невидимых стен. Он полностью вверял судьбу в руки таинственного целителя. — Кто спас меня?       Если неведомый целитель желал его смерти, Длинный Коготь уже давно украшал бы пояс какого-нибудь дикаря, а сам Сноу кормил бы вороньё на опушке. Мертвых не перевязывают. Значит, он зачем-то им нужен живым.       — Наш юный потрёпанный герой уже очнулся. Прими поздравления, Джон Сноу: одолеть Поющего песнь зимы под силу далеко не каждому, — чистый, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков голос эхом раскатился по темноте.       Влажный, затхлый воздух и капающая где-то вода подсказали ему, что он лежит в глубоком каменном гроте.       — Спасибо, что залатали мои раны, — Сноу тщетно попытался приподняться, но сломанные ребра отозвались острой вспышкой боли. — Но, может быть, представитесь, раз меня вы уже знаете? Я никогда не слышал такого странного говора. Вы из Вольных Городов? Из Эссоса? — Он плохо знал географию земель за Узким морем, но его обострившееся чутье волка упрямо твердило: так люди не разговаривают. Ни на Юге, ни на Севере.       — Не стоит спешить познать все тайны мира, Джон Сноу. Всему свое время, — ответил ему мелодичный, но печальный — нет, меланхоличный — голос, и гулкие своды пещеры подхватили ее напев.       Он осознал, что отчаянно хочет спросить что-нибудь еще. Обладательница голоса явно была женщиной, и её певучий тон странно успокаивал, заставляя забыть о терзавших разум кошмарах. Меньше всего ему хотелось оставаться наедине с собственными мыслями.       — Где мы? Как близко Стена? Волен ли я уйти, когда встану на ноги? — засыпал Джон её вопросами, удовлетворяя свое желание.       В его сознании упрямо горел последний приказ Куорена Полурукого. Бастард он или нет, но сын своего отца — Лорда Эддарда Старка, самого честного и благородного человека во всех Семи Королевствах. Он ни за что не посрамит его память и выполнит долг: вернется к Лорду-Командующему, в Ночной Дозор с нужными сведениями о численности, вооружении и планах Одичалых. Если еще не поздно.       — Ты волен идти куда захочешь, Джон Сноу, — обрубил голос из темноты, и от следующих слов у юноши заледенело в груди. — Вот только Джиор Мормонт, Старый Медведь, мертв. Вероломно убит черными братьями во время мятежа в замке Крастера. Ночной Дозор захлебывается в собственной крови — насильники, душегубы, браконьеры сбросили наконец маски, явив миру свою гнилую суть. Их умами отныне правят жажда власти и амбиции, а не угроза из земель Вечной Зимы. Незачем возвращаться на Стену. Тебя казнят как дезертира и клятвопреступника в ту же секунду, как ступишь за ворота. Судьба ведет тебя в обитель Трёхглазого Ворона. Но сперва нужно как следует отдохнуть. Путь займет не меньше недели, если повезет. Мы тебе не лошади — тащить полумертвую Ворону на спинах не собираемся.       Незнакомка оборвала речь так же внезапно, как и начала, словно заглянув прямо в его обнаженный разум. Тьма поглотила её шаги — и она растворилась в ночи, не оставив даже шороха.       Остатки сил разом покинули тело Джона. Он уже падал в темные чертоги беспамятства, как вдруг в непроглядном мраке пещеры зажглись два багровых угля.       — Ко мне, Призрак, — прошептал он, вытягивая руку.       Огромный белый зверь беззвучно подошел и улегся рядом, согревая хозяина своим мощным телом. Окутанный родным теплом, Сноу наконец позабыл о боли, погрузившись в тяжелое забытие.

***

      Небольшая группка низеньких существ в плащах из искусно сшитых листьев, переплетенных веток и мха преодолевала последнюю козью тропу через каменные гряды Воющего Перевала. Их путь лежал к заветной цели — пещере Трехглазого Ворона. Рослый темноволосый юноша, чей черный плащ превратился в грязное тряпье, тяжело дыша, замыкал шествие. Обледенелые горные кручи, где вечно выли лютые ветры, выжимали из его израненного тела последние соки. Каждый шаг давался через муку, и Джон двигался вперед уже на чистой силе воли и северном упрямстве.       Призрак больше их не сопровождал. В первый день зверь неотступно охранял Сноу, ловя алыми глазами каждый неуверенный шаг измученного хозяина, но затем ушел на восток, к густым чащам Зачарованного Леса.       Благодаря вернувшимся волчьим снам парень точно был в этом уверен. В ночных видениях, порожденных древней магией, он вселялся в шкуру лютоволка, разделяя с ним звериные мощь, чувства и потребности. В реальности их сверхъестественной связи Сноу убедился еще в разведывательном отряде Куорена Полурукого, который первым и поверил в варговскую природу Джона. Тогда перед ним в теле Призрака предстало растущее на обрыве сердце-древо, и лик, вырезанный на нем, был необычен — с тремя глазами. Алыми глазами, один из которых покрылся рубцом, будто в него какие-то изуверы вонзили топор. Оно пахло деревом, вороном, стариком, землей, камнями, темнотой, кровью и смертью. Сердце-древо склонилось к нему, коснулось его, и он оказался в другом месте — у замерзшего озера в верховьях Молочной, глядя на армию Манса, Короля-за-Стеной; его взгляду открылись сотни землянок и юрт, тренирующиеся воины, люди, роющие ямы в земле, согнанный скот, просыпающийся мамонт, великаны… Вот и теперь юный варг чувствовал, что все еще растущему лютоволку нужно мясо, а не те пресные коренья, что предлагали ему новые спутники. Призрак покинул их после короткой и яростной стычки с сумеречным котом, когда звери не поделили обледенелую тушу горного барана.       Сноу и раньше видел этих поджарых хищников. Лишь мельком и издалека. Дымчатые твари скользили по снежным склонам и убивали любую добычу в один смертоносный прыжок. Их яростное, басовитое рычание могло ужаснуть даже бывалых разведчиков и свирепых воинов Вольного народа. Сумеречные коты представляли угрозу даже для лютоволка. И Джон был искренне рад, что Призрак уступил им падаль и не стал спорить за территорию.       «У них совсем нет сострадания…», — досадовал Сноу, упрямо переставляя налитые свинцом ноги. Шли восьмые сутки их изнурительного марша по Воющему перевалу. После ухода Призрака Сноу пришлось в одиночку превозмогать все тяготы пути, и из-за ноющих ран он уже не раз успел пожалеть о своем решении.       Чтобы отвлечься от муки, он мысленно возвращался к тому злополучному утру — к моменту, когда было принято это роковое решение.       Джон помнил, как вышел из мрака пещеры и невольно прикрыл лицо ладонью в черной коже. Солнце Застенья безжалостно ударило по глазам, слишком долго привыкавшим к кромешной темноте. Сглотнув подступившую от нестерпимого блеска снега тошноту, он повернулся к новым спутникам и коротко бросил, что готов идти к Трехглазому Ворону. Судьба, туманные пророчества, великая сила, о которой толковали незнакомцы не слишком-то его волновали.       «Я — меч в темноте. Я — страж на стенах. Я — огонь, который горит против холода, свет, который приносит рассвет, рог, который будит спящих, щит, охраняющий царства людей», — древняя присяга выжжена на черном сердце вечным клеймом. Трёхглазый Ворон, возможно, мог остановить Долгую Ночь. Что-то неумолимо влекло Джона туда. А может, изменническая природа бастарда, от которой он бежал всю жизнь, наконец взяла свое, и все эти напыщенные мысли — лишь жалкие оправдания. Но выбор сделан. Пусть люди считают его предателем, но на Стене или нет, он останется щитом Севера. Щитом Винтерфелла.       Да и возвращаться на Стену было нельзя. Наверняка там сейчас либо всё еще продолжался беспощадный штурм, уносящий жизни его черных братьев и Одичалых, либо Манс-Налетчик уже победоносно маршировал по Черному Замку, преодолев ледяные лабиринты Стены, либо защитники всё же сумели отбить приступ. Но при любом раскладе Джона ждала лишь позорная кончина. Одичалые, несомненно, обвинили бы его в гибели отряда Стира и Ярла — ведь вся их ударная группа полегла, а выжить ухитрился одна лишь Ворона, как же. А собственные же черные братья без лишних разговоров вздернули бы его на виселице за дезертирство и клятвопреступление, как и предупреждал его голос в пещере.       Он выбрал встречу с Трехглазым Вороном — еще одним существом из северных сказок. Согласился, надеясь, что это хоть сколько-нибудь смоет вину от оскорбления Старых Богов: запятнанную честь, нарушенные клятвы и кровь Куорена Полурукого, которая вечным клеймом запеклась на его ладонях.       «Дети Леса… Будто сошли со страниц «Теней минувших эпох: О народах, что были и есть» мейстера Калдара… Старый увесистый том, который я когда-то тайком листал еще в Винтерфелле», — Джон хладнокровно отодвинул пустые терзания, заставляя изнуренный разум переключиться на умиротворенные воспоминания. Юноша до сих пор не мог до конца поверить в реальность существ, которые вели его через ледяные кручи Воющего перевала.       «Строгие мейстерские хроники описывали древний народ точно так же, как Старая Нэн в своих вечерних сказках. Разве что Калдар излагал факты с бесстрастной академической точностью, отчего магические создания казались скучными, лишенными ореола тайны», — Сноу угрюмо усмехнулся про себя, и в ту же секунду его мертвенно-бледные, обветренные щеки обжег едва заметный румянец.       «Какой стыд! Я выглядел как зелёный мальчишка, который только-только покинувший отчий дом», — парень помнил, как опешил, впервые увидев своих спутников при свете солнца, а не во мраке подземного грота. В темноте их меланхоличные голоса казались прекрасной музыкой, превращающей простые слова в баллады самых искусных менестрелей.       «Земли за Стеной вывернули мое наивное, невежественное представление об этом мире наизнанку. Пора бы перестать удивляться», — но Джон поймал себя на мысли, что эта вспышка смущения принесла ему облегчение. Значит, под ледяным панцирем он всё еще был способен чувствовать хоть что-то, кроме давящего долга и скорби по бесчисленным потерям, уготованными Старыми Богами. Его черное сердце было способно еще на мимолетные слабости.       Дети Леса — или, как они просили себя называть, Поющие песнь земли — отличались выразительной, даже пугающей наружностью: зеленоватая кожа отливала глянцем, длинные заостренные уши чутко ловили свист ветра, они могли похвастаться острыми зубами и огромными золотистыми глазами. Черные когти на четырехпалых конечностях заканчивали звериный образ нелюдей. А их маленькие головы украшали короны из переплетенных веток, травы и мха.       Из всех четырех Поющих свободно говорить на общем языке могла лишь Листочек — та, чей колокольчиковый голос вернул его из беспамятства. Остальные трое спутников сохраняли угрюмое молчание, хотя чутко ловили каждое движение и слово юноши. Листочком Сноу нарек её сам: по их признанию, подлинные имена, данные им при рождении, не предназначались для человеческих ушей.       Размышления Джона оборвались, когда мир внезапно перевернулся с ног на голову, возвращая жесткую реальность. «Дожили… Собственное тело отказывается повиноваться», — яростно проклял он свою слабость, лежа ничком в обледенелом насте. Его горящее от лихорадки лицо окунулось в сугроб. Захотелось наплевать на все и остаться здесь, среди снегов.       — Вставай, Джон Сноу. Путь окончен, — раздался над головой хрустальный голос.       Эти слова были лучшими, что он слышал за последние часы невыносимого марша. Ухватившись за четырехпалую когтистую руку Поющей, он превозмог судорогу и заставил раненое тело подняться.       Сквозь лихорадочную пелену, застилавшую взор, Джон разглядел невзрачную расщелину в скале, примечательную только вязью угловатых рун Первых Людей, вырезанной в камне и описывающей ровный полукруг. Высекали их, должно быть, сотни зим назад.       — В защите от Поющих песнь зимы с полчищами мертвецов спасают не южные неприступные крепости, а магия, — тихо произнесла Листочек, заметив, как Сноу внимательно вглядывается в знаки. — Подобная той, что стала основой для Стены.       Кое-как преодолев узкий проход, Джон уже обыденно зажмурился и проморгался, привыкая к гнетущему полумраку. Огромный чёрный силуэт в центре помещения приобрёл очертания подземного сердце-древа с плачущим, сочащимся багровым соком ликом. А спустя еще несколько вздохов он заметил и сереброволосого мужчину, застывшего на троне из переплетенных белых корней.       Подойдя чуть ближе, Сноу осознал: ни один король, коих теперь в Вестеросе развелось великое множество, не пожелал бы занять это ужасающее, венчанное смертью место.       Единокровный… Как не забывала напоминать леди Кейтилин брат Джона, Робб, теперь тоже стал королем — Королем Севера. Он вел армию на юг, желая покарать убийц их отца, лорда Эддарда Старка.       «Что я делаю здесь, в этом забытом богами месте на краю света? Вдали от тех, кто действительно нуждается во мне — от семьи», — в который раз черный брат Ночного Дозора жалел о выбранном пути, о принесенных обетах и клятвах, сковавших его по рукам и ногам и лишивших возможности помочь своему Дому.       — Здравствуй, родич, — ледяной, пронизывающий шепот заставил вздрогнуть. Этот голос не принадлежал Листочку. Он шел отовсюду — из темноты, из камня, из самых глубин его собственного разума. Тихий, но повелевающий звук проникал в самое естество человека.       Мрак пещеры постепенно, шаг за шагом, расступался перед ним. А вспыхнувший факел осветил то, что скрывали древние чертоги. На троне из переплетённых корней чардрева дремал, как в колыбели, мертвенно-бледный лорд. Из-за иссохшего тела и прогнивших одежд Джон поначалу принял его за труп. За мертвеца, просидевшего здесь так долго, что корни оплели его и пронизали насквозь. На бледном лице выделялось красное пятно, вползающее с шеи на щёку. Тонкие, редкие белые волосы отросли до самого пола, вокруг ног обвились корни — один входил сквозь ветхие панталоны в бедро и выходил из плеча. На лбу у лорда росли серые грибы, на черепе красные листья. Кожа, туго натянутая на скулах, лопалась, обнажая жёлто-бурые кости. У вороны должно быть три глаза, а у этого только один — красный как кровь, горящий при свете факела. Из другой глазницы, пустой, спускался по щеке белый корень.       "Старые Боги... Да он врос в сердце-древо!" — ужаснулся Джон. «Так этот старик — Трехглазый Ворон — и есть моя судьба? — догадался Сноу, не дожидаясь формального представления. По обе стороны от трона грациозно замерли четверо Поющих.       «Словно Королевская Гвардия. Не хватает только белых плащей и… оружия», — поддался он возникшему образу. Картина невольно вернула его в Винтерфелл, во времена королевского визита, казавшегося теперь событием столетней давности. Преклонных лет сир Барристан Селми Отважный, Лорд-Командующий Белых Плащей, и златоволосый сир Джейме Ланнистер Цареубийца, похожий на рыцаря из южных баллад септы Мордейн, какими она взращивала из Сансы южную леди, влюбленную в принцев и героев, оставляли то же ощущение, что и стоящие сейчас перед ним Поющие: настороженные, внимающие каждому шороху, готовые к мгновенному смертоносному действию. Лиц и имен остальных гвардейцев Джон уже и не помнил.       «Впрочем, Джейме Ланнистер на посту всегда ухмылялся, а в его сверкающих зеленых глазах вечно читалась скука», — он мысленно отдал должное Цареубийце. Лев прятал смертоносные навыки под маской высокомерия, точно так же, как эти лесные создания скрывали силу за меланхоличным молчанием.       — Известно ли тебе, Джон Сноу, как легко ломаются спицы в колесе судьбы? — ледяной шепот человека-дерева разорвал тишину.       — Я не понимаю, — нахмурился юноша. Каждое слово под приковывающим к земле взглядом красного глаза приходилось силой выдавливать из глотки.       — На твоем месте у этих корней должен был сидеть калека Брандон Старк со своими друзьями. Но воля Старых Богов неисповедима. Мутные образы грядущих битв указывают, что и ты подойдешь в качестве преемника, пусть Бран — признаю — и виделся идеальным решением. И всё же приходится работать с тем, что имеем. Мои вороны помогли тебе в битве с Иным не просто так… — сбил с толку Джона Последний Зеленовидец.       — Простите? Что значит «родич»? При чем здесь мой погибший младший брат? И что вам от меня, в конце концов, нужно? — опешил Сноу, окончательно запутавшись.       — Прости мне эту путаницу, юнец. Прошло слишком много зим с тех пор, как я говорил с человеком без помощи снов, — немигающий алый глаз альбиноса гипнотизировал, а высохшие, покрытые налетом тлена губы едва шевелились. Рядом с сердце-древом и Трехглазым Вороном застыла, как и само время, древняя магия. — Я — Трехглазый Ворон, Наблюдатель и Хранитель памяти этого угасающего мира. Столетие назад люди звали меня Бринденом Риверсом. Вместе с юным Эймоном меня отправили на Стену, где я стал девятьсот девяносто четвертым Лордом-Командующим Ночного Дозора, а на закате дней обрел истинную долю в этих чертогах.       — Тот самый? Кровавый Ворон? — изумился Сноу, припоминая уроки старого мейстера Лювина. — Десница Короля, у которого «тысяча глаз и один»? Но ведь вам должно быть больше ста лет…       — Истинно так. И этот единственный глаз видит, что наш занавес опускается. Защитные руны Первых Людей на входе и чары Поющих угасают. Грот продержится от силы полгода, а затем ледяная лавина мертвецов пожрет это пристанище Старых Богов. Но пока время позволяет, отбрось сомнения, Джон Сноу: спрашивай о чем хочешь. Ты получишь ответы, а после услышишь, чего я жду от тебя, — старик сказал именно то, чего и желал юноша. Ему удалось отмести всю неуверенность выбранного пути.       — Как… Как остановить Долгую Ночь? Как сокрушить Иных, пока они не уничтожили королевства людей? — на одном дыхании озвучил Сноу единственный вопрос, который сейчас по-настоящему терзал его мысли.       — Хм… Возможно, Старые Боги действительно в тебе не ошиблись, Джон Сноу. Ты зришь в самый корень, — Трёхглазый Ворон заговорил издалека, и его тихий голос зазвучал весомо, как падение камня в бездну. — Все эти южные корольки со своими нелепыми амбициями и обидами, разрывающие Семь Королевств на части, блекнут перед настоящей угрозой, перед самой стихией, пришедшей с земель Вечной Зимы. В роду Таргариенов из поколения в поколение, от короля к наследнику передавалось одно предание. Эйгон Завоеватель решил сплотить разрозненные королевства вокруг драконов из-за пророчества. Подобно Дейнис Сновидице, ему приснился сон — видение о Долгой Ночи — угрозе всему живому. Жаль, что уже при Мейгоре Ужасном эта история высмеивалась как небылица и лишь повод к завоеванию. Что уж говорить о тех, кто пришел после, — явно начав издалека, принялся объяснять ему Кровавый Ворон.       Красноглазый умолк, прислушиваясь к шёпоту корней, пьющих его соки.       — Никто не бессмертен, Джон Сноу, как ты сам успел убедиться. Пламя, обсидиан, валирийская сталь и драконы — вот слабости Хладных Теней. Чтобы разбить Врага, драконьи наездники должны вернутся с Востока, взойти на Железный Трон и возглавить Рассветную Битву!       — Так какова во всем этом моя роль? — Сноу чувствовал, к чему ведет Последний зеленовидец, и подсознательно страшился ответа. — Должен ли я плыть за Узкое море, чтобы предупредить их? Чтобы помочь?       — На тебе свет клином не сошелся, юнец. Твои меч и знания драконам пока не нужны, — поддел собеседника Кровавый Ворон, и его иссохшее лицо исказила жуткая гримаса, призванная служить ухмылкой. — Впрочем, ты и сам это знаешь. И просто боишься. Боишься, что тебе суждено занять мое место на этом троне и навсегда стать человеком-деревом, не так ли?       — Отринь свой страх, ибо тебе суждено превзойти меня во всём, — мертвенно-бледный лорд буравил преемника своим единственным глазом. — В моих жилах нет крови Старков, а одного лишь драконьего пламени недостаточно. Я лишь замена, искусная подделка, застывшая в ожидании истинного избранника Старых Богов. Ты, быть может, умеешь ходить, Джон Сноу, а я научу тебя летать. Твоя плоть не останется запертой в этих каменных стенах без солнечного света. Ты станешь Квисатц Хадерахом — тем, кто в древних рунических знаках Первых Людей зовется «сокращающим путь», «прорывом».       — Хватит загадок! — Джон сорвался на крик, чувствуя, как его рассудок трещит под весом непрерывающейся череды пугающих откровений.       — Трехглазый Ворон — это лишь имя, которое зеленовидцы получили в народе, — отшельник раскрыл очередную загадку, уходившую корнями в глубь веков. — В этом крылатом обличье Хранители веками скользили по чужим сновидениям. Мы дергали за нити судьбы, заставляя королей и бастардов разыгрывать роли в нашей Игре Престолов.       — Квисатц Хадерах же — сила, которой этот мир еще не ведал, — благоговейно, точно в молитве, продолжал Кровавый Ворон, едва заметным кивком подавая знак Листочку. — Высший дар, не обремененный необходимостью навсегда сливаться с корнями сердце-древа, чтобы черпать древнюю магию.       — И ты, Джон, обязан обрести эту силу. Обязан выпить Кровь Жизни — яд для обычного человека и истинное Откровение для Квисатц Хадераха, — закончил лорд приказным тоном.       К Сноу, застывшему в тяжелом оцепенении, бесшумно приблизилась Листочек. В руках Поющая держала небольшую чашу, выдолбленную из белой древесины. Джон мгновенно узнал вязкое темно-красное варево. То был сок чардрева, стекающий из вырезанных на бледной коре ликов — их глаз и ртов. На Севере, который все еще помнил, верили: когда священные деревья орошают землю этой багровой, похожей на кровь живицей, плачут сами Старые Боги.       Прежде чем Джон успел даже подумать о Длинном Когте, за спиной беззвучно материализовались остальные Поющие, только что стоявшие на страже своего лорда. Их маленькие, но стальные конечности намертво зафиксировали его предплечья. Листочек жестко вцепилась четырехпалой когтистой лапой в подбородок парня, заставив его раскрыть рот, и опрокинула деревянное блюдце. Вязкий сок хлынул в горло. Стоило первой капле достичь желудка, как сознание юноши померкло. Поющие аккуратно уложили нового Покровителя на ложе из сухих листьев и соломы, расстеленное прямо на камне. На старика в корнях они больше не смотрели — он прожил отведенный ему срок уже давно, и все же задержался. Ради человечества, ради этого момента, ради Квисатц Хадераха. И его тщедушную плоть покинули остатки сил. Тысяча и один глаз Кровавого Ворона закрылись навсегда.       То было беспамятство длиною в вечность, занявшее всего долю секунды. Плененная плоть не двигалась, но разум сорвался в немыслимое путешествие по реке времени, поглощая образы прошлого и настоящего. Калейдоскоп видений вспыхнул перед серыми глазами Джона. Они сменяли друг друга с быстротой молний, бушующих во время штормов в Узком море. Однако обострившееся, потустороннее чутье юного зеленовидца успевало подмечать каждую деталь.       Вот он увидел цветущий, залитый солнцем сад. Посреди зелени стоял высокий молодой человек с меланхоличными, темно-индиговыми глазами и с валирийской платиной в длинных, уложенных назад волосах. Он касался струн серебряной арфы, и под его худощавыми, изящными пальцами рождалась «Песнь Льда и Огня». У его ног на шелковых подушках сидела соленая дорнийка. Оливковая кожа девушки контрастировала со смоляными косами, падавшими на ковры, а её черные глаза влюбленно созерцали мужа и ловили каждое его движение. В этой мирной идиллии дышала пугающая покорность судьбе. В индиговом взгляде Последнего дракона уже читался привкус рубинов, выбитых из его панциря на Трезубце, — он пел свою лучшую песнь, зная, что беспощадный рок уже занес над династией Таргариенов топор.       Новый всплеск Крови Жизни швырнул разу Джона к одинокой Башне, подпиравшей палящее солнце выжженных Дорнийских марок. Внутри, на пропитанных кровью шелках, среди увядающих синих роз зимы, угасала девушка, чьи черты пугающе напоминали подросшую сестричку Арью. Сноу узнал её мгновенно. Он не раз созерцал этот лик в загробной темноте винтерфелльской Крипты, куда они с Роббом еще детьми спускались с факелами в поисках приключений и шалостей. Каждый раз, минуя её статую, установленную лордом Эддардом вместе с гробницей Брандона Старка, погибшего от рук Безумного Короля, вопреки суровым традициям предков, Джон всегда ненароком задерживал на безжизненном камне свой взгляд, чувствуя непонятную связь, приятный морозец на коже. Но списывал это на буйное детское воображение и прохладу подземных катакомб.       В ослабевших руках Лианна — разум юноши мгновенно воскресил имя тетки и её трагическую историю, которую отец лишь однажды поведал им с братом, — держала новорожденного мальчика, впервые изучавшего мир любопытными серыми глазами Старков. Даже находясь на волосок от смерти после тяжелых родов, Лианна ласкала первенца с той абсолютной, чистой любовью, которую Джон тщетно пытался отыскать во снах о чудом нашедшейся и вернувшейся к нему матери. Именно так леди Кейтилин смотрела на своих детей, но бастарда голубые глаза Талли одаряли лишь льдом презрения — немым укором, без слов говорившим: тебе здесь не место. От этого четкого образа материнских нежности и жертвенности у парня защемило сердце, вскрывая застарелые нарывы детских обид Бастарда Винтерфелла.       — Обещай мне, Нед… Обещай, что защитишь Эйнара, — заклинала Тихого Волка его сестра, сжимая тонкой исхудавшей ручкой мозолистую крепкую ладонь.       В следующий миг смерч времени крутанулся вновь, унося пустыни Дорна прочь, оставляя Джона во власти противоречивых чувств и приближающегося осознания. Страшная правда безжалостно скреблась где-то на подкорке, готовая до основания разрушить всё, что он знал о себе как о бастарде из Винтерфелла, единственном грязном пятне на добром имени благородного Эддарда Старка. Сноу уже не обращал внимания на мелькающие перед взором видения, и ушел в себя, тщетно пытаясь принять открывшуюся тайну собственного происхождения, пока его сознание непроизвольно, точно губка, продолжало впитывать предвечные знания.       Просторные, богато обставленные чертоги со стенами из бледно-красного кирпича вонзились своими яркими красками в тускнеющий разум Джона. Воздух здесь был пропитан запахом свежей бойни: на коврах лежали три изуродованных трупа. Оливковая кожа темноволосой красавицы окрасилась в бордово-ржавый оттенок, а в темно-карих глазах застыла лютая ненависть и горькие слезы — ее жестоко изнасиловали перед смертью. Рядом растеклось жуткое, растерзанное месиво плоти, в котором уже невозможно было узнать маленькую девочку. А над крохотным, завернутым в пеленки тельцем с размозженной об стену головой стоял, безмятежно улыбаясь, прекрасный юноша. Его синие волосы словно горели призрачным черным пламенем, а пурпурные валирийские глаза косили к потолку, где в тенях соткал шелковую сеть Паук. Он хладнокровно дергал за нити этот кукольный театр, елейным голосом вещая о своих амбициях: о великом, добром короле, который непременно позаботится о нуждах подданных, о мире и процветании, что настанут в Семи Королевствах, когда на Железный Трон наконец взойдет Черное Пламя. Мастер над шептунами совершенно не замечал бездыханных тел невинной матери и её детей, возложенных на алтарь его тайной войны. Тел, принесенных в жертву его Игры Престолов.       Бурные, изменчивые воды реки времени вновь захватили сознание Джона. Утопая в море людской скорби и предсмертных стенаний, он едва мог расслышать сквозь этот гул единственный отчетливый зов: «Квисатц Хадерах… Сократи путь!» Течение казалось неодолимым. Но Сноу чувствовал мертвенную хватку сотен чужих рук, упрямо увлекавших его в нужную сторону. Выплыть ему удалось у берегов жаркого Эссоса. Только оглушительный рёв трех драконов перекрыл отчаянный хрип Джона, пытавшегося отдышаться и выкашлять призрачную воду из легких.       Перед ним выросла прелестная среброволосая дева с классическими чертами Старой Валирии. На ней было легкое, откровенное квартское платье цвета предгрозового неба, бесстыдно обнажавшее аккуратную левую грудь и приковывавшее взгляд к налившемуся розовым соску. Этот будоражащий мужское естество вид портила кровь, струившаяся меж ног по бедрам и окрашивавшая землю под ней в темно-красный цвет. Под тонким шелком угадывался раскуроченный, распоротый проклятием магии крови живот. Чрево писаной красавицы было мертво — она никогда больше не испытает счастья материнства.       Сноу воочию увидел торжество драконьей наездницы, беспощадно сжигающей работорговцев в шелковых халатах с причудливыми цветными прическами. По ее приказу тысячи освобожденных евнухов в стеганых туниках и бронзовых шлемах с шипами убивали своих бывших хозяев и всех господ, попадавшихся им на пути. Все рабы разбили цепи и напропалую тянули к Разрушительнице Оков свои грязные руки, истово желая прикоснуться к надежде. Юная Таргариен упивалась победой — восторгом, сравнимым с рождением ребенка.       — Миса… Миса… Мать! — исступленно ревела толпа.       Но едва драконьи крылья скрылись в облаках, оставив после себя лишь тлеющий пепел, в кандалы вчерашних рабов погнали собственные братья по несчастью — такие же оборванцы, просто более хитрые, сильные и безжалостные. И повели на очередную бессмысленную войну.       — Я от крови дракона! Я от крови дракона! Я от крови дракона! — не оборачиваясь, точно священную мантру, твердила Матерь Драконов, улетая на своих крылатых детях к чужим берегам и сея за собой лишь смерть. А за её спиной, точно саван, развевалась шкура белого степного льва-храккара, впитавшая в себя власть над человеческим родом её угасающего Дома.       Огнедышащие твари увлекли за собой и чужеродные, удушливые улочки из красного кирпича и крови — «Вольного», как с мрачной иронией подумал Джон, — города в заливе Работорговцев. Мир вокруг задрожал. Бронзовая гискарская гарпия, державшая в когтях тяжелую цепь с разомкнутыми кандалами расплавилась в огненном дыхании драконов и стекала раскаленной массой в чашу фонтана, оглушительно шипя от соприкосновения кипящего металла с водой. И безжалостное колесо Откровения совершило очередной оборот.       Поток видений увлек его дальше, ослепив помпезной роскошью южного пиршества. Перед взором Сноу предстало свадебное празднество, на которое съехался весь цвет верных Ланнистерам знатных лордов и леди. Однако до провожания новобрачных в королевские покои дело так и не дошло. Им помешало леденящее дыхание смерти, беспощадно коснувшееся увяданием благоухающих садов Красного замка. Больше песен никто не пел, скоморохи и лютнисты замолкли, карлики-шуты на своих конях-метлах скрылись подальше от увиденного. Взоры гостей — одни удовлетворенные, другие ужаснувшиеся, третьи отчаявшиеся и яростные — были прикованы к златоволосому юноше, который корчился в предсмертных судорогах. Капилляры в его зеленых глазах полопались, заливая взор болезненным багрянцем. Джон узнал обреченного мальчишку — это был Джоффри Баратеон, король Семи Королевств, по которому в Винтерфелле влюбленно вздыхала Санса, наслушавшись рыцарских баллад и сказок о прекрасных принцах.       Королевский венец со звоном покатился по полу. Его поднял Тирион Ланнистер — Бес, ставший еще безобразнее после потери носа. Сноу он пришелся по душе во время их совместного путешествия к Стене. Карлик рассказал, что всегда мечтал помочиться с двухсотметровой высоты на край света, шутил про грамкинов и снарков и преподал бастарду хороший жизненный урок. Теперь на Беса, точно разъяренный зверь, взирала его королевская сестра. Глаза Гордой Львицы сулили смерть не только брату-уродцу, но и всем Семи Королевствам. Рядом, неподвижный как скала Утеса Кастерли, застыл десница короля лорд Тайвин. Старый Лев остался абсолютно равнодушен к агонии внука — его хищный прищур выдавал работу холодного ума в поисках жестких решений для сохранения могущества Дома и династии.       Джон также успел заметить свою сестру — или теперь кузину? — Сансу. Девочка спасалась бегством со свадьбы под руку с невысоким, одетым с иголочки мужчиной, чьи виски уже тронула седина. На его груди Сноу заприметил серебряную брошь в виде Пересмешника.       Последний мираж — во всяком случае, он на это надеялся — открыл перед ним знакомый пейзаж у Черного Замка, в получасе пешей прогулки от Стены. Изможденный, но всё еще величественный Олень вел армию в бой против великанов, оборотней и закутанных в меха, суровых воинов. Рядом с ним царственно гарцевала на медно-каштановом гарроне Красная Женщина. Рубин на её шее взорвался ослепительным колдовским пламенем, который заставлял Сноу невольно жмуриться. Огненный шквал заживо испепелил кружившего в тучах орла, отчего хозяин птицы, Варамир Шестишкурый, рухнул в сугроб и забился в агонии. Железный клин тяжелой южной кавалерии прошел сквозь ряды Вольного народа, как топор сквозь гнилую древесину, с той леденящей легкостью, с какой матерый воин перерезает горло зеленому мальчишке.       «Все-таки Рог Джорамуна у Манса был блефом», — Джон ощутил мимолетное облегчение посреди царящего вокруг хаоса. Стены Семи Королевств устояли, и древний лед не рухнул от заунывного звука, которым Тормунд Великанья Смерть грозился расколоть небо.       Возрожденный Азор Ахай — Воин Света, каким Красная Женщина представляла Огненного Оленя своим суеверным адептам и просто невольным слушателям, — уже полновластно хозяйничал на Стене. Он требовал укрепить заброшенные замки Ночного Дозора и заполнить их призраками, ибо людей отчаянно не хватало и ему самому. Король призывал Одичалых преклонить колени и проливать кровь на чужой войне за его честь и справедливость.       Роптавшие на свою долю черные братья начали исчезать. Их недовольный, трусливый шепот, укрытый по самым темным углам, куда ни проникал тяжелый взор темно-синих глаз Станниса, остался где-то позади. Сознание Джона стремглав летело на восток — к Студеному морю. Где бурные волны рассекал потрепанный штормами флот ярких полосатых галер с разноцветными парусами: оранжевыми, зелеными, розовыми, желтыми... Он заметил и одинокую лодчонку. Ею правил худой мужчина с луковицей на месте головы и брошью Десницы на дублете, держа курс к устью Белого Ножа. Видимо, Луковый Рыцарь хотел заручиться поддержкой Лорда-Слишком-Жирного-Чтобы-Сесть-На-Коня, лорда Миноги, лорда Белой Гавани, в грядущей битве побитого Оленя с Ободранным Человеком.       — Хватит, прошу…, — беззвучно кричал Джон в пустоту, тщетно пытаясь остановить этот водоворот видений, разрывавших сознание, и молился.       Он молился, боясь сойти с ума и превратиться в пускающего слюни и испражняющегося под себя слабоумного калеку. Но это было бесполезно. Старые Боги проигнорировали этот крик отчаяния и безжалостно сорвали очередной затвор, заставив реку времени выйти из берегов. Они швырнули его в кипящий омут Откровения — точно так же, как суровые отцы на Севере бросают детей в ледяную воду, заставляя выплывать или тонуть.       Близкий к безумию Сноу снова оказался на свадебном пиру. Виновниками торжества явно были Серебряная Форель и Юная Хорек. Пара восседала за главным помостом и выглядела счастливой и увлеченной друг другом. Внимание юноши, однако, приковала к себе иная группа гостей. Захлебываясь от внезапно нахлынувших чувств, он узнал в толпе родные рыже-каштановые макушки.       «Робб», — выдохнул Джон, истово благодаря богов за возможность снова увидеть дорогого брата — Короля Севера, Молодого Волка, не проигравшего ни единой битвы.       За этой вдохновенной мыслью последовал зловещий, торжествующий плач скрипок, выводивших мотив «Рейнов из Кастамере». Сердце Сноу забилось чаще, и спустя несколько вздохов захмелевшие Северные Волки начали падать замертво, обагряя каменный пол замка кровью. Их разили вероломные мечи Ободранного Человека и арбалетные болты Хорьков. В темных прудах серых глаз Джона застыла последняя, страшная картина — всадник с пришитой к плечам головой лютоволка Серого Ветра. На волчьем загривке, точно в издевку, криво сидел древний бронзовый венец Королей Зимы.       Кошмар Красной Свадьбы выжег в разуме Джона остатки прежней юношеской наивности. Осознание увиденного ледяным клинком полоснуло по помутившемуся рассудку. Он перешел от всепоглощающего отчаяния к гневу — гневу на беспощадный рок, на Робба, оставившего Север на растерзание знаменосцам-предателям, на лорда Эддарда, обрекшего собственного сына на позорное имя Сноу, на Стену, вставшую между ним и семьей, и, конечно же, на самого себя — беспомощного, запертого в темницах собственного разума.       — Что я должен сделать?! Просто скажите, — не помня себя от ярости, выкрикнул Джон в неизвестность.       Однако в этот раз ответ последовал, пусть и невербальный, причем незамедлительно. Призрачный мир совершил последний безумный кульбит и наконец вернул Сноу на столь желанную твердую землю. Вокруг заплясали тени крипты Винтерфелла. Древние Короли Зимы уставились на него мертвыми каменными глазами, и этот безмолвный взор пригвоздил бастарда к месту.       — Тебе здесь не место! — казалось, рычали подземные своды, возвращая Джона в собственный худший кошмар. Кошмар, преследующий его с того самого дня, когда на шестые именины он услышал от Робба в шуточной детской перепалке горькую правду о своем порочном происхождении. И этот страх навсегда пустил корни в сердце мальчика, рожденного не на той стороне простыни.       Лишь бы скрыться от пугающих ликов предков, юноша устремил глаза ввысь, где сквозь разрушенный потолок крипты дышало северное небо. Ему открылись луна и небесные светила — Вор, Лунная Дева, Рогатый Лорд, Колыбель и Ледяной Дракон, чей синий Глаз неизменно указывал на север, а Хвост на юг. Джон помнил их имена назубок: именно Игритт в особенно безоблачную, интимную ночь перечисляла эти созвездия. Ее дикие рассказы о том, что время, когда блуждающая красная звезда Вор проходит через чертоги Лунной Девы, — лучший час для набегов и кражи женщин, по-настоящему будоражили его кровь.       — Не сопротивляйся, Джон Сноу, прими свою силу, свою судьбу. Только так ты сможешь противостоять Ему, — ворвался в его размышления хор голосов, гармонично соединивший в себе множество наречий: старческих и молодых, косноязычных и величавых, теноров и басов.       Джон повернул голову к существу, нарушившему покой гробницы. На плече его собственного каменного надгробия восседал Трёхглазый Ворон — колоссальная птица с тремя угольными глазами. Сноу подсознательно почувствовал: этот жуткий образ принадлежал не Бриндену Риверсу, а всем зеленовидцам в одном лице. Он созерцал свою гробницу, которую бастард не смог бы заслужить, сколько бы ни пытался. На коленях каменного изваяния покоился длинный железный меч, призванный удерживать мстительных духов в могилах, а подле скалился массивный каменный лютоволк.       Джон прислушался к совету, данному то ли Трехглазым Вороном, то ли Старыми Богами, то ли порождением его больного разума, отчаянно пытавшимся вернуться в реальность, в свое родное тело. Стоило ему дать волю Откровению, проникшему в жилы вместе с соком чардрева, как он на черных крыльях устремился туда, куда не ступала нога человека, — за Стену, за бесконечный лес, укутанный снегом, мимо замерзшего побережья, за огромные иссиня-белые ледяные реки и мертвые равнины, где ничего не могло расти или жить. Все дальше и дальше на север уходил его взгляд — к завесе света в конце мира, а потом и за эту завесу. Он заглянул в самое сердце зимы, ужаснулся, испуганно вскрикнул, и щеки его обожгли слезы. Сноу почувствовал хладные руки, сдавившие горло птицы с лютой ненавистью. Тварь пыталась удушить или сломать ему шею. Нечто, представшее перед ним обладает собственной волей и желаниями — осознание молнией пронзило разум Джона. Когда черные перья ворона покрылись инеем и его оледенелое тело беспомощно разбилось о заснеженную землю, Сноу в этой шкуре уже не было.       — Ты видел это, Джон Сноу, и знаешь, что нужно делать: убей мальчишку, парень. Убей его и возродись Квисатц Хадерахом, — многоголосый хор зеленовидцев окончательно приговорил дезертира, клятвопреступника, бастарда и мертвеца на войну за выживание человечества.       Оказавшись в воздухе бесплотным духом над собственным едва живым телом, Джон обострил до предела все чувства. Его грудь едва поднималась при дыхании, а сердце глухо и редко билось, поддерживая искру жизни. Сноу с изумлением разглядывал седые пряди, серебром отливавшие в полумраке злополучной пещеры. Не осталось и следа от родных темно-каштановых косм, доставшихся ему от матери. Остекленевший, налившийся багрянцем взор, точь-в-точь как у замершего рядом Призрака, знаменовал перерождение — изменение самой природы человека, известного ранее под именем Джон Сноу. Кровь лютоволка, Кровавого Ворона или древней Валирии в целом безвозвратно перекроила его истинно северную внешность. Поющие песнь земли суетились вокруг бесчувственной плоти: заливали в податливый рот подслащенную медом воду и настороженно следили за входом в грот. Почувствовав внезапное наитие, Джон понял, что должен сделать.       «Дядя Эддард… Какое горькое, чужое слово. Лорд Винтерфелла, которого я шестнадцать именин почитал как отца, пронес эту тайну через плаху. Робб, Бран, Игритт… Половина стаи мертва, и я не в силах был её спасти. Но клянусь Старыми Богами: Квисатц Хадерах не станет трусливым летописцем чужих трагедий. Я верну Севеp под руку законных Королей. Я вырву из лап смерти тех, кто еще дышит, — Рикона, Арью и Сансу. Старки встанут с колен и возродятся! Так же как возрождаюсь я».       Джон вложил в эту клятву последние человеческие эмоции и страсти. Дух закрыл призрачные очи, окончательно принимая свою участь.       И открыл Третий Глаз.