Глава 3. Глас из-за Стены.

      Сердце, огромное сердце, сплетенное изо льда и корней могучих чардрев билось во тьме, распространяя миазмы всепоглощающих ненависти и презрения. И каждый толчок отвратительного пульса отмерял время неизбежной кончины всего живого. Оно ширилось, заполняя подземные чертоги, втискиваясь в трещины каменных стен пещеры. Зеленая кровь в ее висках побежала быстрее всяких сумрачных котов и лютоволков, рвущихся к добыче. Дыхание перехватило, а тоненькое горло мертвой хваткой сдавили четыре иссохших, мерзких, но бритвенно-острых пальца.       — Это воры! Они украли нашу тишину и наши темные постели. Они снова вытащат нас наверх… — причитали скорбные голоса во тьме.       Она оцепенела, чувствуя прикосновения сотен слепых рук, тянувшихся к ней из бездны веков. Одни ладони были сухими и холодными, точно обломки костей; другие — влажными, склизкими, как прогнившие корни древних деревьев. Длинные извивающиеся пальцы рвались прижать её к пустой, бездыханной груди… Но они были не в силах заткнуть оглушительное, бешеное биение ледяного сердца.       «Сон… Это всего лишь сон — малая смерть… Время Того, Кто Властвует Над Дорогою Снов. Время отступника, что проклял свой род, — заклинала она, — мне нужно лишь очнуться.»       Потухшие, блеклые, лишенные прежнего золота очи безмолвно взирали на неё из жил ледяного сердца и рук, терзавших ее существо. Взгляд угас, точно прогоревшие угли, и открывшаяся за ним бездонная пустота обжигала холоднее любого льда, горячее самого яростного пламени… и темнее любой полуночной тени…       — Прочь! — хотелось закричать, освободиться, но тяжесть тысяч лет земли и льда сковала ее. Оставалось лишь уповать, что собратья поспеют вернуть ее к яви.       — Смертное Дитя! Иди к нам! Тут есть местечко, приготовленное для тебя! Как смеет мошка противиться Его воле? Заморозьте ее глаза и унесите вниз, в тень. Укройте звенящим, пронзительным морозом! — лед со скрежетом вдавился в грудь.       Зима хлынула в горло и легкие, превращая отчаянные попытки закричать в беззвучный хрип. Еще мгновение — и она бы сдалась.       — Уа’киза… — донесся сквозь морозный туман тихий, певучий зов, и плеча коснулось благословенное тепло живой руки.       Все та же пещера Трехглазого Ворона отражалась в слипшихся золотых глазах проснувшейся, а человек, которого они отравили, следуя распоряжениям Бриндена и Старых Богов, по-прежнему лежал на покрывале из вороха листьев и мха. Его лохматая сальная голова покоилась на подобии подушки из соломы. Ее соратники — последние представители народа Поющих песнь земли в этом мире, где с каждым минующим столетием остается все меньше и меньше места для магии — сгрудились вокруг нового Покровителя. Они всеми силами пытались сберечь искру жизни в его груди. Поющим было ведомо: только Он способен одолеть Врагов, готовых вот-вот ворваться под своды подземелья и пресечь на корню последнюю надежду Вестероса на спасение.       Коротая луны в ожидании пробуждения Квисатц Хадераха, она наблюдала за тщетными стараниями армии мертвецов прорвать барьер, сотканный из древней магии, у входа в пещеру — последнее безопасное место за Стеной. Упыри — величайшая мерзость в глазах Старых Богов, презренные даже в сравнении со своими хозяевами, Поющими песнь зимы. Бездумно, не жалея себя, они сжигали черные руки, разбивали гнилые черепа и ломали ржавые обломки мечей, лишь бы пробиться сквозь недоступную для мертвых дверь. Этот натиск неумолимо выжигал отнюдь не бесконечные силы древних рун Первых Людей. Каждую ночь твари шли на штурм, и она понимала: не ровен час, ледяная лавина ворвется в чертоги Трёхглазого Ворона. Мертвецы истребят Поющих песнь земли до единого, превращая хрупкие зеленые тела в кровавое месиво, разрывая их на части хладными культями, вонзая в их плоть бесчисленные клинки — и поставят кровавую точку в истории древнейшего народа Вестероса. За этими меланхоличными думами, составлявшими её унылую повседневность последнюю сотню-другую лет, она услышала, как товарищи засуетились.       «Наконец!» — воспряла она духом, поворачиваясь на звук. Их новый Покровитель, последний союзник в этом мире, плавно, будто просто призадумался, а не лежал три месяца без единого движения, открыл свои алые глаза. Его волосы цвета темного ореха посеребрила седина, внося особую изюминку в и без того красивую внешность. Впрочем, в человеческих стандартах красоты она не особо-то и разбиралась, поскольку жила уединенно в пещере, среди своих собратьев, и не желала шокировать забывших о чудесах этого мира людишек.       — Квисатц Хадерах, — не то спросила, не то позвала Поющая Покровителя с осторожностью в сладкозвучном голосе. Лишь в ее власти было свободно разговаривать на общем языке среди оставшихся сородичей.       — Как выбираться-то будем, Листочек? Как же разит мертвечиной… Может, у вас найдется магическая песенка, способная отогнать упырей? — явно заметив нависшую на пещерой угрозу, съязвил Джон. Подобная реакция совсем не удивительно: они ведь манипулировали его чувствами, отравили и против воли выбрали за него судьбу. — Веди меня к тайному лазу из пещеры — тому самому, через который вы собирались улизнуть, отчаянно пытаясь оттянуть смертный приговор своему угасающему роду. Да поживее, нас ждет еще много работы, — приказал он голосом, в котором слышались новые нотки: сталь, холод и власть.       «А он умен, — с облегчением отметила про себя Листочек. — И не поймешь, Откровение ли так на него повлияло или он сам по себе сообразителен: сразу же объявил о пробуждении сил, раскрыв осведомленность о скрытом ходе, ведущем на другую сторону хребта. А ведь обычный человек и знать бы об этом не знал.» Тем не менее сомнения в его истинной силе все еще не покидали.       — Что ты видел в своем Откровении? Нашел ли путь к победе над Хладными Тенями? — решила прощупать почву Листочек, понимая, что поставлено на кон, и свидетелем какого события она, возможно, станет — первым шагам Квисатц Хадераха, единственного за всю богатую и долгую историю этого мира.       — Всё… Я видел всё. И избавь меня от своих сомнений, — отрезал Джон строгим голосом, не терпящим возражений.       — Будущее нестабильно, как дикий огонь, и, раскрывая его пути другим существам, я могу пусть и неосознанно, но безвозвратно его изменить, — пояснил он, видимо, пытаясь все же успокоить своих пока единственных союзников.       Пока Поющие пребывали в оцепенении после столь жутких метаморфоз юноши, он направился прямиком к озвученному лазу. Этот путь они держали про запас на случай, если с Джоном ничего не выйдет и им придется спасаться из лап врага. Он не удостоил вниманием ни полчища мертвецов, бездумно бьющиеся о магический барьер, ни, собственно, Поющих песнь земли и молча подошел к скрытому в листве выходу, откинул свисающий плющ и первым скрылся в мрачном лабиринте сырых катакомб, ведущих на свободу. Листочек, переглянувшись со своими собратьями, последовала за ним, без слов признав его лидерство в их возобновившемся отряде. Уходя, она забрала приготовленные Бринденом подарки для Квисатц Хадераха, которые в суматохе так и не успела вручить.

***

      Он угрюмо брел по Зачарованному лесу. Рядом вышагивал Тормунд, вынужденный взять под свою руку остатки разгромленного воинства, спасавшегося от закованных в латы рыцарей. Две полные луны они бездумно двигались вдоль реки на север. Молочная, чьи берега были дочиста обобраны и разорены шестидесятитысячным маршем Вольного народа к Черному Замку, встретила голодранцев — побежденных налетчиков — мертвенным безмолвием. Западная оконечность Зачарованного леса тоже не могла похвастаться дичью — звери чуяли приход Белого Хлада и либо искали пути на юг, за Стену, либо попрятались в глубокие норы, тщетно надеясь переждать грядущую Долгую Ночь. Именно поэтому он посоветовал Великаньей Смерти вести людей к берегам Оленьего Рога, подо льдами которого скрывалась спасительная северная рыба. Там и находилась его родная деревушка — десяток бревенчатых срубов с соломенными крышами и землянок, принадлежавших клану Лесных Ведьм.       На это решение подтолкнули не только мысли о еде. Накануне Морна Белая Маска, его дочь, бросила гадальные кости, и те явили свою волю: Вороньи Крылья, Белого Волка и священное Сердце-древо. Черные крылья — черные вести, это знали все, белый волк знаменовал лютый мороз, наступающую зиму, но сердце-древо было истинным чудом. Подобного знака Старых Богов лесные ведьмы не видели уже несколько тысячелетий. Что бы ни пророчили потемневшие кости, ответ они найдут на Оленьем Роге.       Для Вольного народа это было несмываемым позором — бежать от врага, уступавшего им числом вчетверо, если не больше. Но железный клин южан ударил внезапно. Конница поклонщиков ровным строем прошла сквозь хаотичный лагерь Короля-за-Стеной, безжалостно топча копытами полуодетых копейщиков, в панике выбегавших из шатров.       «Зря Манс отказался от зорких дозорных, полностью положившись на оборотней, входивших в шкуры птиц», — хмуро размышлял старик. Король-за-Стеной не знал, что на всякую магию найдётся ответ — более сильная магия. Уж в этом Ян Три Пальца твердо был уверен. В его роду, начиная от прапрабабки и заканчивая дочерью, все женщины были ведьмами.       И Шестишкурый тоже узнал эту истину на собственном опыте: его орел вспыхнул в огне Красной Женщины, призвавшей силу чужого Бога. Варамир рухнул в сугроб, забился в агонии от смерти в шкуре птицы, и его животные — волки, медведь и сумеречный кот — почуяв слабость воли хозяина, разбежались кто куда.       «Так, наверное, и подох великий оборотень — в луже собственной мочи под стальными копытами поклонщиков. Жаль беднягу, мне он почти нравился», — старик криво усмехнулся в бороду. Шестишкурый со своим крысиным лицом и склочным нравом вызывал у всех лишь неприязнь, если не отвращение.       Нет, по-настоящему Яна интересовали лишь магические путы, которыми Варамир подчинил своей воле зверей. Это была их семейная слабость — интерес к магии, уходивший корнями к прапрабабке Чокнутой Пэг, сбежавшая с сыном с южных земель за Стену и заслужившая здесь уважение как лесная ведьма, врачуя и гадая людям Вольного народа. Прадед, правда, по рассказам, был размазней, и воин из него вышел некудышный. Чудо, что успел похитить и обрюхатить прабабку Яна — Морну, поцелованную огнём, настоящую копьеносицу, прежде чем помер в налёте, не заслужив ни славы, ни почёта. Рыжая Морна и воспитала в суровых традициях Вольного народа его деда, Лейва. Именно он и положил начало тому клану, который Ян возглавлял ныне. Клану Лесных Ведьм. Теперь старик готовил наследницу — свою дочь, Морну Белую Маску, хранительницу семейных тайн и верований.       — Отец, — негромкий голос дочери вырвал его из воспоминаний. — Зачем мы ввязались в эту бойню у Стены?       Ранее она пыталась выведать, что у Тормунда на уме, но тот шел с понурой головой — груз ответственности за тысячи голодных ртов выжег из него былой веселый нрав.       — Мне пошел шестой десяток именин, — привычно заворчал Ян, утирая иней с усов. — Мои кости стары, и я больше не способен вести людей в бой. Мы не властны выбирать, где нам родиться, Морна. Но я мог выбрать, где и как умереть. Я хотел умереть как свободный человек — со сталью в руках, лицом к железным коням южан!       — Будет тебе, старик, — она упрямо шла следом, увязая в сугробах. — Все мы знаем, почему ты отдал Мансу место Короля-за-Стеной. Ты ослеп от пророчества безумной старухи. Ты ищешь знамения в каждом шорохе ветра и в каждой тени на снегу. Но куда уж там, глупца, помешанного на видениях давно почившей бабки, невозможно переубедить — упрямее характера, чем у тебя, не сыщешь от Клыков Мороза до Студеного моря.       — Молчать, женщина! Хоть твоего предка и называли Чокнутой, она знала толк в предсказаниях. И если уж Старые Боги не позволили мне достойно сложить голову в битве с этим горящим оленем, так изволь терпеть моё ворчание, — в притворной ярости зычно гаркнул Ян. И идущие в авангарде копейщики вжали головы в плечи, пристыженно уставившись на сугробы под сапогами.       — И Манс был достоин вести нас, — уже ровным, глухим голосом добавил старик. — Пусть, как выяснилось, он и не подходил под предсказания Пэг.       — Но тебя уважал каждый клан! Ты стал бы лучшим вождем и не повел бы людей на верную гибель. Но затея стать подле мнимого героя, пришедшего с юга, о котором грезила старуха, всё похерила. Ее прах давно уж развеялся по Зачарованному лесу, а она, знай, портит нам жизнь! — Морна по-настоящему разозлилась, вымещая накопившееся отчаяние, и спустя пару вздохов зло процедила: — Наше нынешнее бессмысленное скитание по чащам в ожидании Белого Хлада — и твоя вина, отец. А ведь Манс, Иные его забери, был всего лишь ублюдком копьеносицы и Вороны. Не было в нем ни капли южной крови!       — Конец разговору, — Ян резко встал как вкопанный. Каждое слово старик выплевывал медленно, сквозь редкие гнилые зубы. В его серых глазах застыл такой холод, от которого могли замерзнуть самые живучие зимние цветы. Взгляд вождя не оставлял выбора: Морна поняла, что за следующим звуком последует жесткая затрещина, и бледный лик её маски из чардрева не защитит от отцовской руки. — Закрой рот и ступай к раненым. Не трепли языком о прошлом. Его все равно не изменить…       К устью реки Олений Рог они вышли в абсолютной тишине — в том гробовом безмолвии, которое венчает побег побежденного и вконец сломленного народа.       Глубоко внутри Ян и вправду задыхался от вины за нынешнее тяжелое положение своего народа. Это он отказался от притязаний на лидерство, уступив Мансу, такому обаятельному и располагающему к себе, несмотря на прошлое вороны, и одним из первых признал его Королем-за-Стеной. А когда подули северные ветры и поползли слухи о Белом Хладе, поднимающимся из земель Вечной Зимы, Три Пальца и вовсе был убеждён, действительно уверен: на его глазах претворяется в жизнь древнее пророчество Чокнутой Пэг. Уверен, что он станет свидетелем легенды, которая останется в веках и будет передаваться из уст в уста, от отца к сыну за сытным обедом у костра.       «Красивая сказка ослепила старого дурака, — упрямо оправдывался Ян перед самим собой. А червячок здравого смысла, засевший где-то в висках, безжалостно хлестал наотмашь: — И где теперь твой народ, вождь? К чему привели себялюбивые порывы? Ты оказался точно таким же безумцем, как и твоя прапрабабка».       Отрезвление было страшным. Отчаяние, сквозившее в голосе дочери, окончательно загнало в угол. Он оглядел обледенелый берег Оленьего Рога: две тысячи изнуренных воинов и четыре тысячи голодных, замерзающих калек, стариков, женщин и детей. Они просто брели по сугробах, превратившись в загон для скорой бойни, которую вскоре устроят Хладные Тени. Их жизни висели на волоске, но страшнее всего была перспектива присоединиться к войску мертвецов.       «Старые Боги мне свидетели, я не стану слугой Иных. Никто не поднимет мои кости после смерти, а посмеет — я сам шагну в костер!» — мысленную браваду оборвал зычный, громоподобный рев Тормунда. Он, сорвав связки, на гортанном наречии Первых Людей велел великанам собирать бревна для погребального пламени.       «Мудрое решение, — Ян мысленно одобрил действия Великаньей Смерти. — Огонь — наш единственный щит». Тормунд остался последним, кто еще держал удар. Его никто не провозглашал вождем, но уцелевшие кланы шли за ним просто потому, что остальные были сломлены и опустили руки. А Вольный народ еще не настолько отчаялся, чтобы вверять свои жизни тем, кто уже сдался.       Суровый закон земель за Стеной — предавать мертвецов огню — в эти дни полностью оправдывал силы, что тратились на его исполнение. Обессилевший от бесконечного бегства и голода Вольный народ не имел сил даже на то, чтобы рубить здешние гвардейские сосны. Сложить исполинский костер могли лишь великаны.       «В пламени этого кострища уже к следующей к следующему полнолунию сгорит добрая четверть наших людей, если мы хоть что-нибудь не предпримем. Даже Морна бессильна со своим ведьмовским врачеванием без своих целебных трав и мазей», — Ян мысленно приговорил сотни земляков на скорую погибель с характерным для всех людей за Стеной хладнокровием.       «Интересно, а когда великаны мочатся, разливается ли на этом месте ручей? Ручеек, который соберет на своем пути талые воды и превратится в настоящую речушку? Хм-м, быть может, именно так Олений Рог и взял свое начало: просто какой-нибудь Гар Мал Тун Рок Ван справил нужду после доброй бочки эля?» — старик тщетно пытался скрасить шутками свое наблюдение за работой волосатых исполинских рук, враскачку валивших гвардейские сосны. Огонь в крошечных глазах-бусинках великанов потух после гибели их вождя, Мега Могучего, павшего от клинков Ворон в ледяном проходе Стены.       Тяжело вздохнув, Ян решил пройтись по лагерю. Три Пальца по-прежнему оставался вождем, и его долг велел следить, чтобы даже калеки были при деле. Работа позволяла отвлечься от ненужных мыслей и страха. «Может, кто и прислушается к моему ворчанию», — подумал он, с трудом отрывая кости от насиженных медвежьих шкур.       Свой путь полностью облысевший старик с тремя оставшимися во рту чёрными зубами — всё ещё внушающий уважение высоким ростом и могучей широкой спиной — держал в сторону Тормунда. Соломенные крыши с жалких лачуг сдул завывающий северный ветер, и лагерь был заставлен латаными-перелатаными шатрами. Он постарался как можно дальше обойти ряды палаток дочери, которая сейчас заботилась о раненых, то ли из-за нежелания снова выяснять с ней отношения и бередить старые раны, то ли из-за ее подопечных, от которых за версту смердело смертью, зловоние которых чувствовалось даже его не один раз переломанным носом.       Солнечный свет, пропущенный сквозь сито вечнозеленых гвардейских сосен, рассыпался по снежному ковру грудой золотых монет. Воздух казался морозным и упругим, как надутый бычий пузырь. На подходе к Великаньей Смерти, Ян насвистывал стишок, как нельзя подходящий к обреченному положению Вольного народа:       Что делать мне? Идти ль во тьму,       Где холод, лед и мрак,       Иль возвратиться в отчий дом?       Скажи, — и будет так…       Поравнявшись с Тормундом, он тяжело, с влажными хрипами задышал. Старость безжалостно брала свое, и эта одышка упрямо выжигала из его северной души былую гордость и мечты о славной смерти под копытами железных коней поклонщиков. «Задержался я в этом мире. Пора бы уж к праотцам…» — решил Ян, поправляя культями шапку и прислушиваясь к монотонному голосу.       — …три свиньи и пять коров, — обрубила дряхлая старушка, щелкая костяшками.       Сам Тормунд в цифрах не смыслил ни шиша. Он с малых лет ладил лишь со сталью да рогом, полным забористого эля, презирая южные бредни вроде письма и счета, как и все свободные люди Севера. Скудную ведомость их припасов, утащенных из-под носа рыцарей Огненного Оленя, держала в уме Бет Ученая. Это была великая удача, что в ходе отступления к чащам Зачарованного леса старуха прибилась именно к их отряду.       В свое время Бет славилась дикой, северной красотой и стала свидетельницей прибытия огромных деревянных коней со Студеного моря. Торговцы — синебородые аляповатые мужики, вывалившиеся из брюха этих морских чудовищ, — оставили девке в дар азы арифметики, странную костяную раму со спицами, позволявшую легко складывать числа, и ребенка в чреве. Выменяв пушнину и золото на сталь мечей, синебородые гости взошли на своих деревянных скакунов и подняли паруса. Из чуждых, заморских земель они больше не возвращались, а юная брюхатая Бет оказалась незаменимой в родной деревне. Старейшины быстро спихнули на бабу всю нудную работу с числами, отчего та и получила прозвище — Ученая.       — Нам конец, Тормунд. С этим скарбом мы не протянем и трех лун, — старуха вынесла суровый приговор Вольному народу. Впрочем, грядущий голод был очевиден и без всяких подсчетов.       — Хар-р, не по душе мне это — отдавать приказы и командовать всякими ублюдками, — Краснобай сердито сплюнул в костер, почесывая косматую бороду. — Мое дело — рубить врагов, лапать баб да эль глушить пока из ушей не полезет. Из меня такой же лорд, как из кастрированного козла — племенной бык.       Он замолчал. После тяжелой, мрачной паузы Тормунд заговорил вновь, но уже совершенно иным, леденящим тоном вождя, принимающего волевое решение:       — Урежьте вдвое паек здоровым мужикам. А тем калекам, что исходят гнилью в палатках и всё равно подохнут к полнолунию, не давайте ни крошки. Мертвецам мясо без надобности, нечего переводить добро на говно. Торегг… Дрин, Мунда! Если кто-то из подонков начнет возмущаться из-за куска мяса — ведите ко мне. Я охотно выпущу кишки этой неблагодарной сволоте.       Стоявший в тени сосен Ян уловил, как дрогнул голос Великаньей Смерти. Он едва не выкрикнул имена своих покойных сыновей — Дормунда и Торвинда Смирного. Первый, славный воин, весь в отца, пал от меча южного рыцаря в серой броне с орланами на щите. Второй, тихий недужный мальчик, никогда не отличался успехами в ратном деле и насмерть окоченел в палатке в одну из особенно морозных ночей. Когда же он обратился упырем, и безжалостные синие льдинки глаз привели его к отцовскому шатру, Тормунду пришлось схватиться за горящую головешку, чтобы лично упокоить собственное дитя — теперь уже навсегда. Никто об этом не говорил, они боялись облечь этот кошмар в слова, но Торвинд-упырь оставил после себя жуткую загадку. Мертвецы помнили прошлую жизнь. Мертвецы помнили тех, кого любили.       — Ну что, великий вождь? Красавица Бет… — Ян шагнул к огню, грея безобразные культи над углями, кивнул Тормунду и подмигнул старушке. — Дела наши краше не становятся, верно?       — А, Три Пальца… И не говори, — он устало потер переносицу и вложил все свое негодование в следующие слова. — Хар-р, Манс отправился к праотцам, швырнув мне под ноги своего сопливого младенца и тысячи голодных ртов, которые умеют только жрать, орать и требовать чудес.       «Грязная похотливая старушка до сих пор помнит ту морозную, страстную ночь под шкурами», — с усмешкой подумал Три Пальца, заметив, как Бет Ученая закатила глаза и поспешила скрыться в своей палатке.       — Как они, кстати? Вель с племянницей? — полюбопытствовал Ян, отрываясь от будоражащих кровь воспоминаний далекой молодости. Те времена, когда волки еще не успели оттяпать ему два пальца на правой руке, и он еще помнил, каково это — сжимать в объятиях теплые тела копьеносиц.       — Хар-р! «Королевская чета», чтоб их, — Краснобай зло сплюнул в костер. И в его голосе отчетливо прозвенела горькая обида. — Здравствуют. Жрут, сидят в тепле да считают ребра последним коровам в загоне целыми днями.       «Принцесса» Вольного народа принимала роды у своей сестры, жены Короля-за-Стеной в его медвежьем шатре прямо во время атаки Огненного Оленя. Немыслимое чудо, вспоминал Ян: Далла успела разродиться пухленькой, розовощекой малышкой за какие-то два часа, которые Манс и его воины сталью и кровью выкупили у смерти. Хотя какое ж это чудо, мрачно выругался про себя старик, если Далла испустила дух на окровавленных шкурах, отдав младенцу последнее дыхание? Впрочем, Вель исполнила предсмертный обет. Схватив пищащий сверток, она растворилась в морозном тумане Зачарованного леса и путала следы в чащобе до тех пор, пока её не отыскали Тормунд с ребятами.       «Хорошо хоть кормилицу малышке быстро сыскали», — Ян чувствовал ответственность за «королевскую» сиротку, да и вообще за всех детей Вольного народа. Они были их единственным будущим — если это будущее, конечно, настанет. Старик испытывал искреннюю благодарность к юной вдове, согласившейся нянчиться с тем, что осталось от Короля-за-Стеной. Но что в этом хорошего? Несчастная девка потеряла мужа у Черного Замка, а собственного младенца лишилась из-за выкидыша — вот и вывалила всю нерастраченную материнскую заботу на того, на кого первыми упали её глаза.       А Вель с тех пор ходила хмурой, дикой, и прежние веселые улыбки, казалось, навсегда исчезли с её красивого лица. И Три Пальца не знал, что подкосило гордую копьеносицу сильнее: скорбь по сестре или внезапное бремя заботы о сироте.       — Я пришел за делом, вождь, — он хмуро переступил с ноги на ногу. — Кости мои стары, руки перебиты, но сиднем сидеть в шатре больше не могу. Самоедство убьет меня раньше Иных. Найди мне работу.       — Хар! Ян, зараза, выручай! — Великанья Смерть ухватился за старика как за спасительную соломинку. — Не желаю я сам сообщать твоей бойкой дочери, что половина её людей подохнет если не от лихорадки, так от голода из-за меня. Если я приду к ней с этой новостью, она проклянет мой член, и он отвалится к следующему новолунию.       Поручение, честно сказать, было не к спеху и малоприятным, а потому Ян решил прогуляться до берега Оленьего Рога. Эта река, стиснутая обледенелыми скалами Зачарованного леса, сейчас являла собой суровое зрелище. Покрытая толстым, мутным панцирем льда, она глухо роптала на перекатах где-то в глубине, словно живое существо, запертое в подземной тюрьме. По берегам, среди заиндевевших мертвых сосен, торчали серые глыбы валунов, похожие на надгробия. Лишь у самого устья, где река шумно вырывалась к морю, оставались черные полыньи с ледяным крошевом. Именно там теперь рыбачили давние друзья Яна — отвоевавшие свое старики. Закадычные друзья, с которыми он в юности прошел через огонь, воду и с дюжину набегов на южные земли, проводили дни за безмятежным ловом и травлением баек о былых битвах и любовных похождениях. Их богатый улов оставался весомым вкладом в общее выживание Вольного народа.       Но сегодня у полыньи не было покоя. Выйдя на обрыв, Три Пальца опешил: закадычные товарищи, забыв про снасти, надсадно орали на мальчишку, а тот отвечал им истошным, срывающимся на фальцет детским криком.       — … белый лютоволк… ребята… они все еще там, — Ян услышал лишь обрывки испуганных воплей сопляка, который трясся от ужаса перед хмурыми стариками-рыбаками, первыми попавшимися людьми ему на пути.       «Белый волк…» — старик на секунду застыл, будто пригвожденный к месту сотней невидимых стрел. Очнувшись от короткого морока, он благодаря обострившемуся чутью мгновенно сообразил, что стряслось. Голодные сорванцы тайком утащили охотничьи луки матерей и сунулись в чащобы Зачарованного леса, где нос к носу столкнулись с огромным лютоволком со стаей. Голодное, кровожадное зверье, как ни странно, не нападало, а потому перепуганные насмерть юнцы отправили самого мелкого за подмогой, а сами остались караулить, держа стрелы на тетиве.       — Чего мы ждем, тряхнем стариной, братцы? Поохотимся на сучьих волчат? — Ян шагнул к костру и ударил себя в грудь.       — Беги в лагерь, малец, тащи топоры и копья, — Хал-Балда оскалил беззубый рот в зловещей ухмылке. — Лютоволк — это тебе не какая-нибудь шавка, голыми руками его не взять! Седые ветераны набегов, забыв про ноющие кости, с пугающей прытью бросились к опушке. Вольный народ мог грызться за каждый кусок солонины, но когда дело касалось детей — их единственного будущего, — они шли на смерть без раздумий.       «Да и смерть в пасти лютоволка ради спасения сопляков — не худший способ покинуть этот мир», — заключил Ян уже на подходе к стене леса.       Только старики переглянулись, собираясь шагнуть в древнюю глушь навстречу своей, скорее всего, последней битве, как из кустов на них едва не налетели те самые мальчишки. Ян уже набрал в легкие воздуха, готовясь разразиться суровой отцовской лекцией о глупости их затеи, но не успел произнести ни слова: они разом заголосили, захлебываясь паническим, срывающимся писком.       — Там Оборотень! Ворона-Оборотень! — дала петуха ребятня, перебивая друг друга.       Вслед за этими криками пространство между соснами задрожало, наливаясь могильной стужей. Из чащобы и вправду бесшумно выступил человек. То был поседевший молодой мужчина в изодранном черном плаще Ночного Дозора. Из-за его плеча виднелись вычурные рукояти двух длинных мечей, что явно выдавало в незнакомце южного лорденыша. Позади него, оскалив клыки, замерли матерые серые волки, их вывел из лесной тени исполинский белоснежный зверь, в холке доходивший Яну, жаловаться на свой рост которому никогда не приходилось, до груди. Одним взглядом огромных кроваво-красных глаз лютоволк будто приказывал не делать глупостей. Замыкали свиту Вороны невысокие силуэты в зеленых плащах с капюшонами, застывшие среди деревьев точно живые призраки.       — Далеко же Ворона улетела от своих замков на Стене, а, парни? — оскалился Три Пальца.       — Да уж, братец. Не знал я, что на теплом юге имеются оборотни, — Хал вытаращил глаза на чужака и начисто разрушил весь боевой настрой, который пытался создать его товарищ.       — Имеются, Балда. Кровь варгов в древнем роду Старков из Винтерфелла проснулась с новой силой, — голос холодный, как серебро, и монотонный, как потрескивание льда заставил ветеранов сотен битв против своей воли вздрогнуть. В речи седовласого незнакомца сквозила пугающая, нечеловеческая власть. — Но я пришел не травить байки со стариками. Я желаю говорить с Тормундом, вашим вождем.       Ян невольно опешил: назвал незнакомец имя его друга или же оскорбил? И в случае, если это первый вариант, то как?       Лесную тишину разорвал грозный лай — к опушке прибыл сам Великанья Смерть во главе десятка вооруженных топорами бородатых мужиков. Однако охотничьи псы, которых Краснобай привел травить волков, при виде диких сородичей — и особенно исполинского лютоволка — жалобно заскулили, прижали уши и покорно легли брюхом в сугроб.       — Джон Сноу, хар-р, чтоб тебя Иные забрали! — громогласно прорычал издалека Медвежий Муж, явно признав Ворону. — Твоя безволосая морда всё еще цела? О чем мне толковать с дважды предателем? Кого ты привел с собой из чащи? Где Игритт, где Магнар теннов, где Ярл наконец?       — Они попытались забрать меня, Тормунд, — бесстрастно отозвался юноша. Выглядел он совершенно безразличным к направленным на него топорам. — Но Игритт… и остальных ты больше не увидишь. Они либо кормят вороньё, либо их кости уже подняли Хладные Тени. У Стены нас застал врасплох отряд синеглазых упырей во главе с Иным. Мне удалось его убить и скрыться от мертвецов.       — Глупец, сын глупца и внук глупца, хар-р. И я должен поверить клятвам мудаку, трижды на них наплевавшим? — Великанья Смерть повышал ставки преступлений Вороны в глазах Старых Богов, поудобнее перехватывая рукоять тяжелого топора, но команды убивать так и не дал.       — Когда Полурукий велел мне перерезать ему горло, я действительно шел к вам как шпион Ночного Дозора, — Джон явил пугающую, категорическую честность, несмотря на обнаженную сталь перед собой. — Я собирался выдать ваши силы Старому Медведю Мормонту. Но боги рассудили иначе. Кровь Игритт и остальных не на моих руках. Черный плащ изорван, Тормунд, клятвы Ночного Дозора больше меня не держат. Листочек, покажи им, — выдохнул он, и в ту же секунду зеленый силуэт в тенях сосен бесшумно скользнул вперед.       Ян Три Пальца лихорадочно оглядывал опушку, пытаясь понять, откуда в этом сопляке-поклонщике столько леденящей уверенности. Не мог же он полагаться на одних лишь волков, замерших неподалеку с диким оскалом. Но вокруг не было засады — старик обнаружил лишь заскучавших людей, которые бесконечной рекой стекались на зрелище и кровь. По крайней мере, они надеялись на кровь.       В этот миг существо, названное Вороной Листочком, выступило вперед. В её четырехпалых когтистых руках тускло блеснул витой черный рог. Его массивные кольца, покрытые патиной веков, были испещрены угловатыми рунами Первых Людей — древним, потемневшим золотом, отливавшим буро-желтым. Рядом с ней другое существо пригоршнями швыряло в снег обломки черного стекла из холщового мешка.       — Узнаешь, Трубящий в Рог? — торжественно провозгласил Сноу, и его багровые глаза хищно отразили огонь десятков факелов хлынувшей из лагеря толпы Вольного народа. — Не сомневайся, это истинный Рог Зимы, Рог Джорамуна, который ваш Король-за-Стеной тщетно искал в Клыках Мороза. А не та дешевая подделка, которой вы собирались запугивать Ночной Дозор.       Джон сверкнул узким одноручным клинком. Тёмное лезвие грозно просвистело в воздухе, прочертив идеальный полукруг, и с сухим треском рассекло древний легендарный артефакт пополам.       — Человечество не может себе позволить разрушение Стены — единственной преграды меж миром живых и Поющими песнь зимы, желающими его умертвить. Вот — наше оружие, — пропело существо в капюшоне из травы и листьев, поигрывая обсидиановым ножом. Ян узнал драконье стекло, «застывший огонь». Слова нелюди и меч Вороны безжалостно обрекали Вольный народ на собачью смерть по эту сторону семисотфутовой глыбы льда.       — Да кем вы себя, мать вашу, возомнили?! — взревел Три Пальца.       Пророчества были единственной силой, перед которой он благоговел всю жизнь. Видеть, как эти чужаки кромсают реликвию, хранившую память восьми тысяч лет, было невыносимо для его сентиментального старческого сердца.       — Явились сюда и судите нас, словно мы никто! Будто мы лишь лед под вашими сапогами, который можно растоптать ради забавы!       Ослепленный гневом, Ян уже потянулся к топору стоящего рядом Хала-Балды, готовый в лоскуты изрубить извергов, насмехавшихся над наследием Вольного народа, как его остановил голос Вороны. Он начал речь, которой суждено было передаваться из уст в уста на протяжении веков среди всех очевидцев и их потомков.       — Давай, старик. Я с радостью исполню твое заветное желание — пасть храброй смертью в бою, — Джон плавно повернулся к нему. — Но я знаю тебя, Ян, и говорю прямо: ты горько пожалеешь об этом.       — Ха! Какая-то коленопреклоненная Ворона будет меня учить?! — выплюнул лысый старик, сжимая свои обрубки. — Да что тебе вообще может быть известно обо мне?!       — Достаточно, чтобы посоветовать бросить тщетные попытки удержать топор культей. Мне известно, что все пальцы на левом обрубке ты потерял еще в третью свою зиму, когда пьяным в слюни уснул в хлеву. Неужто пятнадцатилетним парням за Стеной никто не объясняет, что глупо в лютый мороз спать, опустив руку в ледяную воду поилки для свиней?       Толпа вокруг оцепенела. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, как они принялись испуганно переглядываться. Как незнакомец, точно по писаному, зачитывает постыдные тайны старика?       — И я знаю, почему при виде Призрака и его стаи твои поджилки трясутся, — Джон сделал шаг вперед, и его красные глаза вспыхнули багровым огнем. — Это волки лишили тебя мизинца и безымянного пальца много зим спустя, когда ты был в самом расцвете сил, окончательно обрекая тебя на незавидную участь калеки. Мне известно, что сейчас ты молишься прапрабабке, Чокнутой Пэг. Той самой, что однажды потеряла рассудок, созерцая Танец Драконов в небе над Божьим Оком, и ушла за Стену в поисках чудес, подобных увиденному на озере в тот роковой день. Неужели ты не признаешь Лисан аль-Гаиба — Глас из-за Стены, который явится в самый трудный для Вольного народа миг, возглавит мужчин в Рассветной Битве и принесет Вечное Лето? Не это ли пророчество рьяно насаждала Пэг?       Вороньи Крылья. Белый Волк. Сердце-древо.       — Лисан аль-Гаиб, — раздался над лесом торжествующий окрик, нарушивший воцарившуюся гробовую тишину.       Лицо Яна стало белее обледенелого снега. Старик, с детства взращенный на пророчествах Чокнутой Пэг, не раз пересказанных дедом Лейвом, без сил рухнул на колени прямо в сугроб. Он низко опустил голову; меховая шапка слетела в снег, открывая лучам солнца сверкающую лысину. Этим жестом Три Пальца отчаянно пытался загладить вину перед тем, кого посмел не признать, — перед человеком, которого действительно ждал всю свою жизнь.       — А ты, Вун Вег Ван Дар Вун, завываешь «Последнего из великанов» долгими ночами, проклиная день, когда не остался лежать в крови под ледяными сводами Стены бок о бок с Мегом Могучим, — обратился Джон к подошедшему исполину на древнем наречии Первых Людей. — Разве ты не узнаешь вох дэк нэг грэн перед собой? Я их вождь!       — Квисатц Хадерах, — утробный рев великана заставил сосны содрогнуться.       К глубокому потрясению Яна, сотня-другая гордых мужей и суровых копьеносиц, раздавленные мистической, неодолимой волей Мессии, склонили головы. Они покорились силе Квисатц Хадераха, но уберегли вековое достоинство кланов Вольного народа.       — Лисан аль-Гаиб, Лисан аль-Гаиб, Лисан аль-Гаиб…, — в едином порыве взревела толпа, в одночасье уверовав в спасение, предсказанное больше сотни лет назад.       — Что, Ворона, заделался в мессии? — Краснобай упрямо противился накатившему духу сбывающегося на глазах пророчества, отдавая дань традициям непокорности Вольного народа. — А та старуха, о которой ты толковал, не нагадала ли мне на сегодняшний вечер бочку эля и жирную бабу на мой великаний член? Было бы славно, хар-р!       — Я лишь показал свои возможности, Тормунд. Плевать мне на Пророчество и на ваше коленопреклонение: вы вольны стоять хоть на голове, хоть на руках, — впервые за время их разговора Джон повысил голос, явив скрытую доселе толику человеческих эмоций. — Я лишь хочу спасти Север и то немногое, что осталось от моей семьи, от неминуемой гибели. И для этого мне сперва нужно сделать так, чтобы Хладные Тени не пополнили армию мертвецов вашими гордыми задницами! — Позволь мне обрисовать ваше недалекое будущее, Великанья Смерть. Видишь волков за моей спиной? Не припоминаешь, случаем, эти звериные морды? После человеческой смерти, дух Варамира трусливо скользнул в шкуру волчицы Хитрюги. Теперь великий оборотень каждую ночь скулит от боли и унижения, когда Одноглазый берет его, утоляя животную похоть и первобытные позывы. Но даже удел Шестишкурого быть похотливой сучкой в течке покажется вам благословением в сравнении с тем, что ждет вас, если вы не пойдете за мной.              Сноу умолк, и его голос вернулся к зловещему, мертвенному спокойствию. Ян всегда считал, что оскорбления и угрозы, произносимые таким тоном, ранят сильнее всего.       — Хар-р, твоя взяла, Ворона, — Тормунд сплюнул в сугроб, признавая поражение, — Все равно мне теперь не совладать с толпой обезумевших ублюдков. Пойдем, Сноу, поделишься с нами грандиозным планом: надеюсь, он у тебя есть… И мне нужен эль! Приготовьте мне бочку эля!              Великанья Смерть принял судьбоносное для Вольного народа решение, мимоходом разрушив холодную торжественность момента.       Ян Три Пальца медленно поднялся. Старая кровь быстрее побежала по его жилам, а дряхлое тело наполнилось невиданной энергией. Отряхнув обледенелые меха, он с благоговением в сердце зашагал вслед за человеком из пророчества — за Лисан аль-Гаибом, Гласом из-за Стены.