Глава 4. Лед в венах, пламя в сердце.

      Листочек, окончательно убедившись в истинности Квисатц Хадераха, шла в составе шеститысячной толпы Вольного народа в Суровый Дом, куда Джон на общем совете вождей в тот день, когда он завоевал доверие и даже преклонение Вольного народа, сказал необходимо держать путь. Он лаконично объяснил интересующимся людям, что там они найдут лазейку в земли за Стеной — заветное желание всех этих отчаявшихся людей. Только она и остальные Поющие песнь земли знали, почему Джон в деталях не рассказывает о своих планах: он беспокоится о том, что будущее меняется в соответствии с его манипуляциями в настоящем. Листочек ожидала увидеть недовольных такой политикой лидера, однако, на удивление, таких либо не было вовсе, либо они держали язвительные языки за зубами.       Вместе со своими собратьями она раскрыла свою истинную сущность на совете вождей, но по-прежнему держалась в стороне от людей, несмотря на признание и уважение, которые теперь читались в их глазах. Да, Вольный народ помнит и не страшится магии этого мира. Но заботой Поющих оставались только безопасность и веления Квисатц Хадераха. Не было нужды принимать активное участие в жизни его людей.       «Но этот лысый старик… Его почтительность и благоговейный трепет пред нашим родом тяготят, а вечные взгляды из темноты, неотступные как слежка, лишают покоя…» — мысли о по-настоящему надоевшем ей Яне плавно перетекли в воспоминание о том, как Джоном Джон во всеуслышание разложил по полочкам необычную историю семьи Трёх Пальцев.       Еще одна ледяная ночь для Вольного народа в чащобах Зачарованного леса; еще одна стоянка во тьме скалистых берегов Студеного моря, укрывавших людей от морозного восточного ветра. По воле Квисатц Хадераха толпа, обретшая наконец толику дисциплины, научившаяся парочке трюков Ночного Дозора, продвигалась сквозь метровые сугробы под защитой плотного кругового оцепления: копейщики с зажженными факелами выстроились живым огненным щитом, сдерживая подступающих мертвецов.       Теперь холодно было всегда: каждую долгую ночь, каждый сумеречный белый день их грыз жестокий, едкий холод. Снег непрестанно летел в лицо, обжигая глаза и заставляя трескаться губы. В стучащих на морозе зубах, во взгляде людей сквозь ресницы, казалось, примерзшие к векам, Листочек чувствовала безмолвный укор: Поющим переход через заснеженную лесную глушь дался на зависть другим легко.       В часы редких привалов все, кто бодрствовал, могли слышать жуткие, леденящие кровь звуки, доносившиеся из бездыханной глуши Зачарованного леса. Волчья стая Джона пронзительно выла в бесконечной темноте за пределами тусклого факельного света, ведя долгие, тоскливые разговоры. Охотничьи псы Одичалых испуганно вторили им, сжавшись в один большой мохнатый ком в тщетных поисках тепла. Липкий, осязаемый страх проник в умы каждого человека, лишая Вольный народ мирного сна.       Решившись уступить собственному любопытству, Листочек покинула немногочисленную группку Поющих, которые тенью следовали за своим Покровителем, всё еще тщетно пытаясь сохранить привычное уединение и отгородиться от нахлынувшего человеческого хаоса.       Бесшумно приблизившись к юноше, чья поседевшая голова теперь хранила знания ушедших эпох, она застала его за возведением шатра из медвежьих шкур, длиною в честную дюжину шагов с каждой стороны. Десяток мужчин натягивали грубо сшитое полотнище, пахнущее солью и звериным жиром, поверх деревянных жердей из гвардейских сосен. Тяжелый мех, способный выдержать любой буран, крепился к земле массивными костяными кольями, а в центре еще не укрытой «крепости» уже развели спасительный очаг, дым от которого должен был уходить в ночное небо через широкое отверстие в куполе. Листочек увлекла его чуть в сторону от ненужных ушей и тихим шепотом спросила.       — Джон, а на каком языке Чокнутая Пэг изрекла пророчество? Я что-то не припоминаю никакого «Лисан аль-Гаиба» в языке Первых Людей, а мне он известен лучше всех существ в этом мире!       Она понимала, что не пристало двухсот пятидесятилетнему существу уподобляться ребенку, умоляющему мать рассказать еще одну сказку на ночь. И всё же её терзало нестерпимое, зудящее где-то под зеленой кожей любопытство.       — Конечно, не помнишь, — обыденным тоном отозвался Джон, будто делился тем, что съел сегодня на завтрак. — Эта бабка была полоумной старухой, которую односельчане изгнали из собственного дома. Вот она и поселилась у Божьего Ока со своим сыном, обладавшим столь же скудным умом. Когда она воочию увидела Танец Драконов, её разум окончательно пошатнулся. Мне не составило никакого труда подчинить её хрупкую волю, вселиться в тщедушное тело и прошептать красивую легенду. Я сам отправил её за Стену — насаждать Вольному народу МОЁ пророчество. — В конце концов, надежда — величайшее оружие. Предложив её отчаявшемуся народу, я получил преданное и верное воинство, — хладнокровно подытожил вождь.       «Он переписывает прошлое, чтобы подчинить себе настоящее... Это действительно Он — Квистатц Хадерах», — Листочек замерла, пораженная масштабом чудовищного величия своего Покровителя.       — А земли Вечной Зимы: известно ли тебе, что они скрывают? — подалась вперед Листочек, понизив голос до заговорщического шепота.       — Еще в пещере Трехглазого Ворона я потребовал избавить меня от проверок и сомнений, — жестко бросил юноша, упрекая спутницу. Его тон ничуть не потеплел, когда он добавил: — В Откровении, глядя черными глазами ворона, я увидел само Сердце Зимы. Мне известно, с чем пришлось столкнуться и как этой силе противостоять. Довольна?       Видимо, сама мысль о том, что ему придется отчитываться перед нами и дальше, была противна Квисатц Хадераху. Своей холодностью он надеялся сразу установить четкие границы, решила Листочек.       — Извини, кажется, я зашла слишком далеко…, — бросила она и уже отошла от Покровителя на пару шагов, собираясь вновь воссоединиться с собратьями, но остановилась.       К Джону быстрыми шагами направлялся рослый, широкоплечий мужчина. На нем были бронзовые поножи и кожаный хауберк, расшитый пластинами с вырезанными на них древними рунами Первых Людей. Сам магнар был гладко выбрит, поджар и прям, как копье, а в его серых глазах затаилась глубокая скорбь. Листочек затаила дыхание, невольно прислушиваясь к их тихому разговору.       — Джон… скажи… мой отец... Стир… правда ли, что его убили… мертвецы? — ломая слова чужого для него общего языка, хрипло выдавил молодой вождь. Сильный акцент выдавал его волнение: великий воин Севера сейчас выглядел как растерянный ребенок, потерявший опору.       — Магнар Сигорн, твой отец до последнего вздоха яростно рубил головы синеглазым ублюдкам, как и подобает вождю теннов, последних из Первых Людей. Верю, что ты не посрамишь его память и сбережешь свой народ. В ближайшие дни нас ждет славная битва, магнар, и в ней ты сможешь почтить имя отца, — Джон заговорил с суровой, монументальной торжественностью, стремясь подбодрить скорбящего сына и пробудить в нем гордость предков.              Она скользнула в тени лагеря, направляясь к собратьям, удовлетворенная странным даром юноши. Его нелюдимость, таинственность и неестественность по-хорошему должны были бы отталкивать людей, но сейчас Листочек убеждалась в обратном. Странная сила принадлежит ему, подумала она, и ее пределы не заканчиваются возможностями Квисатц Хадераха.       Словно паря над сугробами, зеленокожая шла наперерез толпе, направлявшейся в сторону шатра Джона. В своей меховой крепости он приютил всех обездоленных, совершенно не тяготясь скученностью чужих плащей и немытых, вонючих тел, улегшихся прямо на шкурах. Уже приблизившись к родным лицам, бдительно прислушивавшимся к малейшим шорохам леса, Листочек уловила звуки песни, полной глубокой печали и тоски. Если бы не грубый, раскатистый бас Одичалого, этот напев легко можно было принять за гимны ее рода, которыми они скрашивали свои бессонные ночи.       Мох вырос на камне Острова Ликов,       Прислушались тени в ночной тишине.       И лики чардрев от звонких их криков       Заплакали кровью в лесной глубине.       Шепталися тени в глуши у обрыва,       Качалась трава, где шумел Волчий лес.       Никто не тоскует по ним сиротливо,       И след их в морозном тумане исчез…       Куда они ушли?       Леса объяты тишиной…       Куда они ушли?       Песня стихла.       Неужели они не вернутся,       Не будут больше в сумерках танцевать?       Не споют своих песен пред вечной луной       В конце дня?..       — Не спится? — ведомая редким порывом признательности, Листочек заговорила со стариком, стоило балладе затихнуть.       Поддавшись этому чувству, она присела на поваленный, укутанный пушистым мхом ствол, поближе к небольшому, потрескивающему сухими сучьями костру.       — Тепло огня греет старые кости. С возрастом люди все меньше нуждаются во сне, а я достаточно стар, — печально усмехнулся Ян. — А беседа с древним существом из преданий и легенд для меня великая честь.       — Твоя песня меня очень тронула. Ты сам ее сочинил? — спросила Листочек, уже подсознательно упрекая себя за излишнее откровение. Она перехватила дикий, благоговейный взгляд Одичалого, и под этим пристальным человеческим взором ей стало неуютно.       — Её хранил мой род. Дед Лейв научил меня, а его прежде прапрабабка. Та самая, что сбежала за Стену в поисках магии. В поисках вас… — Ян поудобнее перехватил корягу, вороша тлеющие головни. — Скажи, а как вас величал Вун Вун? Как бишь, там было? Вокх даг... язык сломаешь. Что это за слова?       — Вох дэк нэг грэн означает люди-белки. Такое имя дали моему роду великаны, — объяснила Листочек. Ее поражало, что их волосатые соседи-гиганты, чья история также уходила в начало времен, к истокам первозданного Вестероса, когда-то переняли Древний Язык, а люди — сами создатели этой речи — давно его позабыли. Ну, подавляющее большинство позабыло.       — Люди-белки, ха! — залился лающим смехом Ян и, заискивающе посмотрев в ее золотые глаза, закончил, — Все же Дети Леса вам больше подходит.       — Ошибаешься, человек. На Истинном Языке мы зовем себя Поющими песнь земли. Мы пели свои песни уже десять тысяч лет, прежде чем люди произнесли хоть слово. И в наших глазах вы — самые настоящие дети. Дикие, кровожадные дети, пришедшие в земли моего рода сначала с уродливой бронзой, а после — с мерзкой сталью на поясе. Там, где вековечной песней шумели тенистые пущи, выросли ваши города и замки — сочащиеся язвы, полные ошметков грязи, скверны и нечистот. Тысячелетние чардрева пали под ударами ваших топоров, чистые ручьи загноились, а хребты гор покрылись уродливыми шрамами пробитых в камне дорог. Из века в век вы плодите лишь войны: братья режут друг другу глотки в борьбе за власть, и земля превращается в липкую от крови грязь. Ибо вы — словно короеды, которые точат прекрасную деревянную статую, и от вас необходимо…       Ее чистый голос, прежде полный перезвона колокольчиков на ветру, превратился в грозный боевой напев. Речь Поющей изливалась презрением. Запретной ненавистью, ведущей в Его чертоги. Листочку стоило огромных усилий прерваться и не произнести последнее, роковое слово — «избавиться»…       — Ты толкуешь про поклонщиков! — после долгой, тяжелой паузы возмущенно выплюнул Ян. — Посмотри вокруг: где ты видишь замки, города или сталь?! Вольный народ другой, не зря наши предки ушли на Север бок о бок с великанами. За те тысячелетия, что прошли с возведения Стены, ты могла хотя бы не сваливать нас в одну кучу с южанами!       — Другой? И в чем же? Та же красная кровь, мечи, топоры, копья… Все то же слепое высокомерие в тщеславных головах, будто вы — властители природы, хозяева этой земли, — успокоившись, продолжала Листочек меланхоличным голосом. — Нет, Ян, для Поющих вы один род. И я надеюсь, у тебя хватит мудрости не мешать Джону собрать всех людей в один кулак, пока Хладные Тени не присоединили вас к своей армии!       — Я бы не посмел встать на пути у Лисан аль-Гаиба… Быть может, во мне говорит кровь поклонщиков в четвертом колене, но не посмел бы и провалиться мне на этом самом месте, если не так! — истово вскипел Три Пальца, и с такой яростью ударил себя в грудь изуродованным обрубком, что толстая ветвь, которой он ковырял головни, с хрустом лопнула напополам. — Тормунд несмотря на все его шутки тоже встанет плечом к плечу с Джоном. Другое дело: Великий Морж, Вет Подошва, Соррен Щитолом и другие. В них я совсем не уверен. Даже в своей дочери, чего уж скрывать… Они не потерпят ни одной ошибки от вождя.       Листочек молчала, не зная, как унять эту человеческую бурю. Тяготясь неловким разговором, Поющая уже готова была раствориться в темноте чащи, но старик будто не собирался ее отпускать. Поймав её уходящий силуэт взглядом, он торопливо задал очередной вопрос:       — Наши женщины и дети кончили накалывать обсидиан для наконечников. Черные стрелы и вправду способны убить Иного? А что насчет вихтов? Нам бы отыскать побольше этой удивительной породы.       — Застывший огонь убивает Поющего песнь зимы, вот тебе мое слово. А мертвецов упокоит лишь пламя. Вестерос полон скрытого в недрах драконьего стекла. Его изрыгает разродившаяся огнем земля, оттого Иные и трепещут пред ним. Но оставь эти думы, старик, доверь все Джону, — хлопнув полами своего травяного плаща, Листочек скрылась в ночи, тьму которой жалкий костерок был не способен осветить.       — Да и я засиделся уже, — она услышала, как Ян кричал ей вдогонку, — нужно дать кровавым пузырям под сапогами подышать, ха! До…       Договорить ему не дал внезапный шум: ночную тишину мыса разорвал яростный, испуганный скулёж охотничьих псов, в то же мгновение сменившийся паническим человеческим криком из соседнего шатра, стоявшего всего в броске камня от их костра.       Мимо Листочка, едва касаясь наста, скользнули остальные Поющие. Они безмолвно кивнули ей на бегу и растворились среди сугробов. Понимая, что стряслась беда, она бросилась следом, но Ян, упрямо пытавшийся угнаться за нечеловеческой прытью зеленокожих, то и дело спотыкался, путался под ногами и заставил её опоздать.       Когда она пробилась сквозь испуганную, гудящую толпу Одичалых, всё уже было кончено.       Шкура обветшалого шатра была грубо откинута, её полы обагрила свежая багровая кровь. Внутри, среди раскиданного тряпья, лежали бездыханные тела матери и отца, чьи горла были безжалостно разорваны. Посреди этого кошмара замер Джон Сноу. С клинка из валирийской стали — удивительного оружия, способного, как знала Листочек, убивать самих Иных — на снег медленно стекали темные капли. У его ног бездвижно покоилось то, что мгновение назад было их сыном, над губами которого еще даже не было детского пушка.       Джон молча опустил факел. Огонь мгновенно лизнул сухие промасленные шкуры, превращая палатку в погребальный костер.       — Я летал слишком далеко и не заметил то, что творилось у меня прямо под носом… — безэмоционально, мертвенным голосом пробормотал Квисатц Хадерах.       Он развернулся и пошел прочь сквозь расступающуюся толпу вслед за безмолвным Призраком. Листочку было известно: Джон взвалил на свои плечи неподъемное бремя заботы обо всех живых. После этой ночи ее Покровитель окончательно загонит себя — станет меньше спать, меньше есть и всё чаще пропадать в ментальных полетах в поисках нужных ответов.       — В этом нет твоей вины! Вольный народ должен уметь сам заботиться о себе! Они с этим не справились, — взревел Ян Три Пальца вслед уходящему Лисан аль-Гаибу, стараясь перекричать паникующий лагерь и отчаянно защищая оступившегося вождя.       История с Торвиндом Смирным снова повторилась. Сколько ни защищайся морем огня от мертвецов снаружи, уследить за смертью внутри лагеря вряд ли кто способен. «Смерть приходит туда, где ее ждут», — подумала Листочек, всматриваясь в бушующее пламя, походившее на нежный мерцающий цветок… огненная ромашка, трепещущая на воющем, морозном ветру…

***

      Солнце давно скрылось за горизонтом, а луна если и была, то пряталась, как кошка, под одеялом облаков. Их отряд со всем уцелевшим скарбом так и плелся со скоростью улитки, завершая последний — теперь уже ночной — переход к Суровому Дому. Этот единственный город Вольного народа за Стеной, когда-то полнившийся жизнью, чьи рынки ломились от северной рыбы, тюленьего мяса и поделок ремесленников, теперь лежал в руинах.       «Проклятых руинах», — напомнила себе Листочек, узнавшая об этом лишь из слухов и разговоров назойливой ребятни, постоянно докучавшей ей и другим Поющим.       Смрад человеческих нечистот и столбы черного дыма, заслонившие чистое северное небо, заставили её заранее возненавидеть злосчастные развалины. Именно туда бежали одичалые, ведомые пророчеством Матушки Кротихи — лесной ведьмы, что жила когда-то в норе под деревом и пользовалась непререкаемым авторитетом среди Вольного народа.       «Если эта вонь — не проклятие, о котором верещат эти детишки, то куда нас привел Квисатц Хадерах?..» — морщилась от тошнотворного зловония Листочек, чей чувственный нос привык к чистым природным запахам леса.       Она поравнялась с Джоном, шагающим рядом со своими главными союзниками: Тормундом Великаньей Смертью, наверное, единственным, кто общался с Квистатц Хадерахом без малейшего почтения в голосе, сохраняя собственную характерную фамильярность и побратимство в общении с великой силой в лице Квисатц Хадераха; Яном Тремя Пальцами, первым преклонившим колено и, тем не менее, удержавшим влияние среди Вольного народа; златоволосой, с полной грудью красавицей-копьеносицей Вель, в чьих бледно-серых глазах Листочек отмечала противоречие: недоверие и вызов вместе с заинтересованностью и надеждой. Она качала на руках племянника, сына своей старшей сестры Даллы и Манса-Налетчика, почившего Короля-за-Стеной, из-за смерти которых Вель и горевала все то время до появления Квисатц Хадераха; Сигорном, магнаром теннов; Кожаным, исполнительным воином Вольного народа, свободно владевшим древним языком Первых Людей, которого Сноу почему-то решил приобщить к ближайшему кругу; Вун Вег Ван Дар Вуном, или же просто Вун Вуном, медведеподобным четырехметровым великаном, воняющим мускусом, назначенный своим народом вождем после смерти Мег Маг Тун Доб Вега Могучего.       Особенно ее удивляли перемены в Сигорне — магнаре, что на языке Первых Людей означало «вождь» или «лорд». Стоило ему лишь раз поговорить с Квисатц Хадерахом о гибели отца, как он неожиданно превратился чуть ли не в ближайшего соратника. Сигорн, до сих пор не преклонивший колена и свято оберегавший свое достоинство, удивительно быстро сблизился с Джоном. Очевидно, их сплотила общая скорбь по утраченным отцам, которую Сноу сумел ловко обернуть в свою пользу.       Вун Вун со своими великанами были единственными, кроме доставучей ребятни и Квисатц Хадераха, разумеется, с кем Поющие песнь земли общались. Союз великанов и Поющих уходил в далекую-далекую древность, и в своей участи, неумолимо их настигающей, они были похожи: их древние расы, первые заселившие Вестерос, вытеснялись мимолетно живущими, но быстро размножающимися людишками.       Когда лунный свет наконец просочился через прорезь в небесном потолке, незадолго до рассвета, на встречу гордым представителям своих народов вышли немытые разведчики Сурового Дома, за косматыми бородами которых ярко выделялись их осунувшиеся лица. Оборванцы, жалкие тени былых воинов Вольного народа, явно принадлежали к племени Рогоногих — об этом говорили их босые чёрные ноги, ступавшие по сугробам и льду, не чувствуя холода. Они попытались втолковать незваным гостям, что совсем не рады лишним ртам: мол, сами живут впроголодь в ожидании деревянных коней со Студеного моря. Когда же Рогоногие закончили свои витиеватые объяснения, приказав группе Джона развернуться и убираться восвояси, их тут же обматерил на чем свет стоит Тормунд. В бранной зычной речи он прошелся по их матерям, бабушкам и дочерям и поставил точку, выплюнув что-то про маленькие хозяйства, «которые они могут засунуть себе в задницы».       «Быть беде», — забеспокоилась Листочек: вдруг всё это долгое, изнурительное путешествие к зловонным руинам Сурового Дома окажется напрасным? Атмосфера вокруг с каждой минутой становилась всё более зловещей и напряженной. В попытке успокоиться она взглянула на Джона — его лицо, как обычно, оставалось абсолютно невозмутимым. Этот вид вернул ей уверенность и напомнил, что у Квисатц Хадераха всегда есть план. Всё шло именно так, как Он и задумал. «Даже само время, кажется, подчиняется ему, уж с десятком босоногих дикарей справится», — вспоминая их с Джоном разговор насчет Чокнутой Пэг, взяла себя в руки Листочек.       И долго ждать не пришлось. Когда все уже похватались за дубины, топоры и ржавые мечи, в воздухе гаркнул упитанный старый ворон и царственно сел Джону на плечо.       — Сноу, Сноу, Сноу, Сноу…, — выразительно, будто человеческой речью прокаркала эта жирная птица, на которую теперь все уставились, забыв про намечавшуюся секунду назад кровавую поножовщину.       — Зерно, зерно, зерно, зерно!.. — черная птица, чье появление и без того вышло эффектным, теперь требовательно дергала Джона за поседевшие пряди волос, выпрашивая еду.       Бросив пригоршню пшена, невесть откуда взявшегося, в сугроб и согнав наглую птицу с плеча, Квисатц Хадерах наконец взял свое слово.       — Как вы могли заметить, я варг и хотел бы предложить посильную помощь вам и Матушке Кротихе в ожидании «деревянных коней». Согласитесь, с зоркими глазами ворона в небе наше общее дело пойдет куда лучше. Проводите меня и моих спутников к вождям, и, уверяю вас, мы быстро придем к соглашению о присоединении к походу в земли Вечного Лета, — в стальном голосе Квисатц Хадераха сквозили отчужденность и бесстрастность, резко контрастировавшие со словами, с которыми он обратился к разведчикам.       Не отрывая голодных глаз от тучного ворона, Рогоногие решили все-таки удовлетворить просьбу о встрече с Матушкой Кротихой. Оставив Кожаного, Вель и Вун Вуна руководить обустройством временной стоянки для остальных их людей, Джон с оставшимися спутниками, наконец, последовал за своими сопровождающими, переступая границу Сурового Дома, от которого осталось лишь одно название.              «Единственный город за Стеной, сожженный шесть веков назад и населенный с тех пор лишь упырями, демонами и пылающими призраками, жаждущими крови, вновь открыл свои двери блудным сыновьям, столь отчаявшимся, что последовали за лесной ведьмой, напророчившей им спасение», — усмехнулась Листочек козням судьбы-злодейки.       Слезящимися от едкого смрада глазами Листочек осматривала мыс Сторролда. Утес был усеян мириадами костров и бесчисленными обветшалыми палатками, поставленными чуть ли не друг на друга. Листочек то и дело утыкалась в бедра и спины шедших навстречу людей и едва поспевала за Рогоногими. Те, напротив, уверенно пробивались сквозь сутолоку лагеря, с поразительной ловкостью лавируя в бесконечном хороводе человеческой суеты. Проводники в мир хаоса, зловонного духа и сумбура вывели к Рыдающим пещерам — их темные пасти изрезали склон, словно морщины на старческом лице Бриндена Риверса, Трехглазого Ворона. Своё жуткое название пещеры получили из-за истошных воплей и криков ужаса, доносившихся оттуда по ночам. Судя по всему, именно здесь и расположилась ставка вождей, доверившихся пророчествам лесной ведьмы. Миазмы затхлости, сырости и человеческих отходов изрыгала глотка катакомб, последовать за Квисатц Хадерахом с остальными, смело в них вошедшими, стало настоящим испытанием воли и характера Листочка.       — Хар-р, Старые Боги, да эти пещеры должны называться Вонючими, а не Рыдающими. Даже от дерьма Вун Вуна, объевшегося харчей нашей Кашеварки, так не пасет, фу-у-уф, — услышала она эхо удаляющегося голоса и гаркающего смеха Тормунда.       «Даже этому сквернослову с его богатым воображением на сальные шуточки не удалось описать весь благоухающий коктейль здешних запахов», — подумала Листочек и, задержав дыхание, сделала первый шаг в Вонючие пещеры.       Осилив длинные мрачные коридоры пещеры под нескончаемые дифирамбы Рогоногих о Матушке Кротихе и ее деревянных конях, их компания, выдохнув, вошла в просторный зал, заполненный сталагмитами, угрожающе воздевших свои острые лезвия к потолку. На импровизированных стульях-валунах восседали Сорен Щитолом, Вет Подошва, вождь Рогоногих, Великий Морж, вождь моржовых людей со Стылого берега, и согбенная в три погибели высохшая карга, Матушка Кротиха.       — Хар-р, до чего докатились вожди Вольного народа: попрятались под юбки всяких старух и носа наружу не кажут! — без всяких экивоков начал Тормунд. Он открыто презирал дипломатию, красивые речи и словесные игры с двойными смыслами и намеками, которые за Стеной никто отродясь не уважал.       — В чужом глазу соринку видишь, Великанья Смерть, а сам-то притащил сюда Ворону. Что за времена пошли, раз Отец Тысяч перешел с баб на смазливых Ворон. Он хоть хорошо сосет, а, Воронолюб? — поддержал начатую перепалку Великий Морж, одетый в тюленью шкуру и шапку с моржовыми бивнями. На его брыластом, угрюмом лице выделялись лишь длинные вислые усы да твердые, как камни, черные глаза.              — Хватит мериться словесными хуями! Ворону, о которой вы так презренно говорите, поддерживают Де… Поющие песнь земли, — прокричал оскорбленный Ян Три Пальца, указав на Листочек, снимающую свой травяной капюшон, — и вообще, перед вам Лисан…       — Ворона может говорить за себя сам, Ян. Я же хотел бы послушать, что о нашем появлении здесь скажет Матушка Кротиха, — перебил Джон своего заступника и посмотрел кровавыми глазами на лесную ведьму, которая с каждым словом все больше и больше врастала в землю. Вожди же, убедившиеся в истинности природы Листочка, и вовсе забыли как дышать и перестали пререкаться меж собой.       — Крылатый Волк… о Старые Боги, простите меня, я не ведала…, — прошептала Матушка Кротиха голосом, полным искренних сожалений и вины.       — Деревянные кони, которые она вам напророчила, действительно пристанут к этим берегам. Вот только они заберут ваших жен и детей в земли Вечного Лета лишь для того, чтобы заковать в рабские ошейники. Богатые господа из-за Узкого моря превратят гордых потомков Первых Людей в наложниц и шлюх мужского пола для своих грязных утех. Я, Джон Сноу, клянусь, что не потребую от вас коленопреклонения. Я найду для ваших стариков, женщин и детей кров и пищу за Стеной, а способных держать оружие мужей поведу в Рассветную Битву с Иными, — торжественно и властно заявил Джон, а повелительный взгляд его пугающих красных глаз все еще был хищнически прикован к лесной ведьме.       — Лед в его венах, и пламя в сердце… Он Крылатый Волк, который принесет в своей пасти вырванное у Врага Вечное Лето. Он Лисан аль-Гаиб — Глас из-за Стены, — ожившим торжественным голосом вторила Джону Матушка Кротиха, встав в полной рост подле Него.       — Если через неделю эти берега не осквернят заморские налетчики, пришедшие сюда на деревянных конях с саблями наперевес ради грабежа и рабства, я сам отдам вам свою голову на отсечение! — Джон скрепил условленный уговор, проверяя границы своей способности видеть будущее.       — Хар-р, тащите эль! — подвел итог переговорам Тормунд, желая поскорее перейти к пиру.       На востоке, за Студеным морем высунулось утреннее солнце, как ребенок, который подглядывает за взрослыми.       «Мне это не нравится. Зачем так рисковать?» — лишь Листочек хмуро смотрела на Квисатц Хадераха. Ее пугала легкость, с которой он бросался такими серьезными клятвами.

***

      Аромат мирры, розовой воды и распаренных тел удушливой волной окутывал чертоги дома подушек. Сарелл Душитель сидел на сафьяновой кушетке и раздраженно постукивал каблуком по полированному полу. Ни вид двух обнаженных юных рабынь с валирийским серебром в умасленных волосах, вызывающе ласкающих друг друга во всех местах, ни песня черноволосой летнийки, одетой лишь в накидку из ярких перьев, не могли унять его лихорадочного беспокойства. Летнийка пела, обнажая маленькую грудь цвета тикового дерева, и пела превосходно — даже легкий акцент чужого для неё валирийского языка придавал балладе особый шарм.       — Ах, златосерд, твои листы…       Я выросла в твоей тени,       Где тот, о ком мои мечты,       Скажи, не обмани!       Он локон нежный целовал       Пил мед с горячих, влажных уст,       Но лгал — и призраком пропал,       И мир вокруг уныл и пуст...       Но я люблю его сильней!       О златосерд, в чьих объятьях он       Седьмой досматривает сон?       Верни его ко мне!       — Не спрашивай, мое дитя,       Уж лучше древу промолчать,       Я не смогу тебе солгать,       Твою любовь щадя.       — О златосерд, не откажи,       Кто нынче делит с ним постель?       Мои проклятья будут с ней,       Но кто она, скажи?       — Ах, дитятко, как зла судьба!       Нельзя по берегу ходить,       Был камень на его пути,       И в омут он упал!       Русалка делит с ним постель,       В подводном замке он живет,       Но скоро, скоро Дева Вод       Пошлет его к тебе.       Он будет вновь красив и бел,       Он будет холоден, как лед.       Таким навеки Дева Вод       Пошлет его к тебе…       Даже такой далекий от искусства Сарелл заслушался сладким голоском летнийки. Погрузившись в мысли о том, как идеально её грудь ляжет в руку и как приятно острый сосок будет щекотать мозолистую кожу ладони, он не заметил приближения хозяина всего этого благоухающего похотью и соблазнами сада.       Полог из тончайшего мирийского кружева качнулся, и в залу бесшумно ступил Рассел Сладкая Смерть. Всякий, кто вел дела с этим опасным человеком, знал: его напускное радушие, мальчики и девочки для любых утех — не более чем елейная ширма. За приятным фасадом скрывался подпольный рынок жидкой смерти Рассела, опутавший своими сетями половину Эссоса.       Именно под его покровительством Сарелл в свое время и заслужил прозвище Душитель. Он доставлял жидкую смерть Сварливым Дочерям, соседствовавшим с Благословенным Лиссом, в Дорн, к любопытствующим мейстерам Цитадели, в Королевскую Гавань, Пентос и Волантис. И все шло отлично: золото текло рекой, налаживались новые связи, Сарелл даже разжился второй галерой, пока Салладор Саан не перехватил его в море. Напыщенный пират взял корабли контрабандистов на абордаж, отнял товар, пустил одну галеру на дно, а другой снес мачту.       Разумеется, Расселу такой оборот не понравился. Он решил во что бы то ни стало возместить убытки за потерянную отраву, а самого Сарелла, лишив защиты и золота, он просто предоставил самому себе. До сегодняшнего дня.       — Добрый друг, прости мою задержку. Срочные дела требовали немедленного участия, — Рассел лучился привычным, медово-умильным дружелюбием.       Распахнутый халат из искусного бордового атласа оголял его потную, гладко выбритую грудь, а надушенные, короткие волосы цвета золота Старой Валирии завивались у самых сиреневых, острых глаз, в которых еще тлел затухающий морок похоти. Из-под свободных рукавов халата сверкали драгоценными камнями золотые браслеты, а его тонкие пальцы могли похвастаться искусными перстнями, один из которых наверняка был полым и хранил в себе Слезы Лисса. Не позавидуешь лицу человека, испытавшему удар этого золотого кулака.       Три вещи Сарелл презирал в себе сильнее всего: черные глаза, черные волосы и смуглую кожу; презирал бегущую по венам кровь отца — соленого дорнийца. Все свое детство Душитель чувствовал себя убогой черной овцой среди прекрасных потомков драконов.       — Видел я, какие дела у тебя были. Тонкие стены, знаешь ли, в твоем борделе. Крики пацана услышал бы даже глухой, — попытался Сарелл сбить спесь со Сладкой Смерти. — Небось, член еще даже не обсох, а уже заявился ко мне.       Рассел был знатным охотником до гладкокожих мальчиков — даром что хозяин нескольких борделей, где томились сотни рабынь со всего известного мира, обученных возбудить даже старика. Впрочем, и юноши были в ходу у многих благородных господ. К магистрам и богатейшим родам Благословенного Лисса он всегда находил особый подход. От самого Староместа до Асшая-у-Тени тянулись связи этого могущественного человека.       — Да будет тебе, старый друг! Пойдем обсудим насущные дела за бокалом вина, — зазывал он, положив руку на плечо Сарелла. — Джелани, ты что же, даже не обслужила моего гостя? Несносная девка! Мы это еще обсудим… А сейчас иди зарабатывать мне деньги, шлюха!       Летнийка скользнула в первую же комнату, а Рассел провел Душителя в свой кабинет — на удивление, скромные покои. Окно было занавешано темным золотом шелка, а посреди комнаты высился черный стол из эбенового дерева, заваленный ворохом свитков и пергаментов, а рядом с ним замерла пара обтянутых сафьяном стульев.       За открытой дверью их встретил обнаженный смуглый юноша. На серебряном подносе раб держал налитые кровью плоды граната, испеченные солнцем Дорна апельсины, истекающий сладким соком волосатый инжир, гроздья лиссенийского винограда. Его большие янтарные глаза бессмысленно уставились на подобное экзотическое изобилие. Губы мальчишки — должно быть, наатийца, только-только начавшего брить первую растительность на лице, — распухли от пощечин Рассела с его тяжелыми перстнями, а с рассеченной брови на серебро посуды капала кровь.       Сладкая Смерть уселся на свой мягкий трон и жестом пригласил Сарелла занять место напротив. Щелкнув пальцами, он приказал наатийцу встать подле себя.       — Ты не представляешь, дорогой друг, как мне это надоело! Мир сошел с ума: новые рабы брыкаются и мне приходится самому указывать их место, — под повелительным, грозным взглядом потемневших сиреневых глаз Рассела парнишка дрожащими руками положил ему в рот виноградинку. Посмаковав сочную ягоду, Сладкая Смерть продолжил. — Какая-то дотракийская шлюха с драконами выжигает Залив Работорговцев, на Ступенях объявился Лорд Вод с флотом. Этот ублюдок взимает налог со всех кораблей, проплывающих Перебитую Руку! Вдобавок, будто этого мало, в Закатном море рассвирепели Кракены! Хуже того, Салла нанялся во флот вестеросского королька, каких там теперь развелось великое множество… Уж не знаю, какие золотые горы ему наобещали, но я несу серьезные убытки и связан по рукам и ногам.       — Думаю, поделом тебе, ха-ха, — Душитель сам удивился радости от бед, свалившихся на Рассела, когда-то предавшего их сотрудничество. — Человек, ведущий дела с обокравшими его пиратами, не заслуживает богатств. Серьезно, как ты мог довериться Салладору?       — Деньги не пахнут. Мне мил звон монет в кошеле, мне нравится любоваться ликом Богини Любви на их обороте. Сааны — могущественный пиратский род. В нашем ремесле важна лишь чистая выгода, сам понимаешь, — вскользь бросил Сладкая Смерть, с хрустом впиваясь белыми зубами в сочную мякоть инжира.       — И какой же прок ты получил, связавшись с этими ублюдками? Они тебя обокрали! Стерпел один удар — не удивляйся, когда прилетит второй, — Сарелл внезапно почувствовал жажду при виде липкого красного сока, стекавшего по подбородку хозяина дома подушек. На улице застыла привычная для Лисса духота, и даже здесь, в кабинете, пахло приторными, удушливыми благовониями.       — А-а-а, ты же не знаешь… Что ж, Салла разбил тебя, сердечный друг, только для того, чтобы выйти на меня, — Рассел довольно прищурился. — Проще говоря, он вернул награбленное законному хозяину. Да-да, он поимел тебя, подвинул с насиженного места Мне-то какое дело, кто будет перевозить товар? А я вдобавок еще и поимел на этом золотишка с тебя, ха-ха! — Сладкая Смерть залился издевательским смехом, искренне упиваясь старым триумфом своего коварства.       — Впрочем, забудем старые обиды, мой несчастный друг, согласен? — Рассел примирительно развел руками, и на его губах снова заиграла липкая улыбка. — Ведь и твои дела ничем не лучше. Грозный Сарелл торгует дорнийской мочой в вонючих портовых тавернах… Услышь я об этом раньше — ни за что бы не поверил.       — Выкладывай, — выплюнул Сарелл, смерив предателя тяжелым взглядом и мысленно взвесив его слова.       — Свободным остался лишь один морской путь — Летнее море. Волантис, Асшай-у-Теней, может быть, даже Лэнг и Йи Ти — вот куда мы теперь метим. Но наша настоящая золотая жила — баснословно богатый Кварт! Говорят, колдунов-чернокнижников в их собственном Доме Бессмертных обратила в пепел драконьим пламенем дотракийская шлюха… Смекаешь? Это открывает новые возможности! Новая ниша для моих товаров! Кваатийцам обязательно понадобятся «Слезы Лисса» и «Душитель». А там, глядишь, рано или поздно и Жалостливые обратятся ко мне с предложением...       Рассел подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота:       — Один богатый пират из гильдии Турмалинового Братства выдает дочь в наложницы обедневшему Чистокровному. В приданое этот старый дурак желает отписать все редкие диковинки известного мира. И в его список, помимо прочего, входит рог единорога со Скагоса — это остров в Студеном море на севере Вестероса, а также бивни мамонтов. В гавани сейчас пришвартованы три моих корабля. Они станут твоими, милый друг, если возьмешься за дело. Плыви в Вестерос, за ледяную Стену, и доставь мне эти побрякушки. Можешь еще девок прихватить заодно, если представится шанс. Думаю, за подобную северную экзотику на нашем рынке работорговцы отвалят горы золота.       Сладкая Смерть вальяжно откинулся на спинку своего мягкого стула, подбросил на ладони тяжелую золотую монету и, поймав её с глухим шлепком, уставился на собеседника:       — Только представь: трюмы твоих кораблей будут полны золота, а не дорнийской мочи. Ну, по рукам?       — Чую, ты что-то мне не договариваешь, и не понимаю почему. В нашем деле не бывает столь чистых сделок. Выкладывай! — Сарелл подался вперед, опершись ладонями о край эбенового стола.       — Ладно, ладно, уел, мой опытный друг, — Сладкая Смерть изящно отрезал ножом кусок спелого плода, и багровый сок брызнул на его перстни. Магистр издевательски сощурился. — Мамонты — это мохнатые слоны, как те, на которых ездят по улицам господа из Волантиса. Придется попотеть, чтобы завалить парочку таких зверюг, ха. А на Скагосе, ходят слухи, живут людоеды. Но если уж ты струхнул встретиться с этими дикарями, есть у меня иная цель на уме. Сруби несколько белых деревьев в северных землях. Луки из их костяной древесины могут посоревноваться по дальнобойности и смертоносности со златосердом! Вот и вся тайна. А ты уже усмотрел в моих словах заговор…       «Море — это сокровищница, сопляк. Тебе лишь нужно протянуть руку и принять ее дары», — твердил ему отец, добавляя веса своим словам парой тумаков. Мальчик с разбитой губой и кровоподтеками на смуглых щеках навсегда запомнил этот урок и при первой же возможности применил его на практике.       Но всё, что пьяница-рыбак за всю жизнь взял от моря — это вонючая чешуйчатая рыба, а жалкие медяки, вырученные за неё на портовых рынках, тут же тратил в тавернах на дешевое пойло. Именно поэтому Сарелл с самого детства пылал черной, удушающей завистью к богачам, купающимся в горах золота.       — Договор, — решился наконец капитан и протянул над пергаментами свою мозолистую руку.       «После этой работенки все вернется на круги своя. Я куплю собственный гарем валирийских девок и дворец с виноградником. Буду пить и трахаться, пить и трахаться...» — предвкушая безбедную старость, Сарелл вытирал потные руки о плотную ткань штанов.       — Великолепно! Ступай в гавань и принимай командование. Твой «Дар Моря» возглавит флот из четырех моих лучших галер. Но помни, Сарелл… — Сладкая Смерть отодвинул наатийца и извлек из потайного отделения эбенового стола пухлый, звенящий кошель. — За проход Ступеней придется заплатить. Отдашь это золото Лорду Вод, будь он трижды проклят.

***

      Темные воды Студеного моря все-таки забрали в свои пучины один из кораблей Сарелла. Саагейль, безликий бог, ненасытно жаждущий крови и посылающий смертным несчастья, видно, жаждал крови своих блудных сыновей: у самого Скагоса, изобилующего коварными подводными рифами и опасными течениями, прочный деревянный киль галеры не выдержал удара о скалы. Усмотрев в гибели судна дурное знамение, Душитель решил отложить проклятую охоту на единорогов на обратный путь.       Однако на севере, на кажущихся безжизненными пустошах за ледяной Стеной, действительно было чем поживиться. В этих краях бродили исполинские мамонты, чьи огромные мохнатые бивни безумно ценились на тайных портовых рынках Эссоса; росло железноствол — лучшая древесина во всем известном мире; а в чащах скрывались древние рощи чардрев. За сок и бледную кору сердце-деревьев горбатые колдуны-уродцы Кварта или темные чернокнижники Асшая-у-Тени готовы были платить горами золота — поговаривали, они использовали их для своих жутких ритуалов магии крови. Но главной и самой желанной добычей обещали стать северные женщины — диковинный, дикий товар для элитных домов подушек Лисса.       И вот теперь Сарелл, капитан поредевшего пиратского флота, вел три оставшиеся полосатые галеры к побережью Тюленьего залива. Позади остался тяжелый переход через Перебитую Руку Дорна, где пришлось отдать Лорду Вод увесистый мешок с золотом Сладкой Смерти, но впереди морских налетчиков ждала легкая пожива. Золото, на которое эти отморозки смогут кутить в портовых тавернах и борделях больше полугода! На палубе «Дара Моря» в глазах его команды горела неутолимая, дикая жажда наживы. Пираты, непривычные к северной стуже, кутались в овчинные плащи и шапки, подбитые лисьим мехом, а их дыхание срывалось с губ густым белым паром, смешиваясь с солеными брызгами застывающего моря.       «Почти пять сотен отъявленных головорезов под моим началом. На четырех галерах мы вышли из Лисса, и пускай Саагейль забрал одну — мы играючи управимся с дикарями у берега, набьем трюмы, а на обратном пути сожжем пару деревень людоедов на Скагосе! И никто нас не остановит!» — воображал уже свой триумф Душитель, алчно потирая руки.       — Капитан Сар, мы почти у берега. Что прикажете делать? — спросил его первый помощник, забавно шепелявя на морозном ветру.       Долговязый Ласс прошел с Сареллом весь путь: от простых матросов на зловонных торговых посудинах до грязной работы на Сладкую Смерть. Он даже стал капитаном его второй галеры, пока ее не потопил Салладор Саан. Но ему удалось спастись, ибо у таких уродцев особая воля к жизни. Ласс был, пожалуй, единственным потомком Старой Валирии, к кому Душитель не питал ни капли зависти. Да и никто в здравом уме не позавидует человеку с заячьей губой, обнажающей отсутствующие зубы и багровые десна, которые не могли полностью скрыть даже усы. И благородное валирийское золото его волос казалась Сареллу грязной соломой, когда Ласс улыбался своей извечной кривой, идиотской ухмылкой.       Смотря на него, можно было подумать, будто помощника распирает изнутри какая-то превосходная шутка, которой он ни с кем не может поделиться. Каждое мгновение капитан ловил себя на зловещей мысли, что этот ехидный оскал вот-вот завершит начатую природой работу и попросту разорвет лицо Ласса пополам по шву заячьей губы.       Особенно забавно было наблюдать, как он хлебает суп, постоянно стекающий с подбородка на шею и рубаху. За спиной его даже называли Чумазым, но лишь исподтишка: никто не мог недооценивать горячую голову Ласса и его мастерство в обращении с саблей.       — А то ты сам не знаешь, — ухмыльнулся он, возбужденный близостью скорого богатства и валирийских девок. — Поторопи этих ленивых подонков на веслах, пускай шевелят задницами навстречу нашему золоту. И подай-ка мне мирийский глаз.       Взяв подзорную трубу, капитан прильнул к ледяному стеклу, наводя фокус на каменистое побережье, и его хищная пиратская улыбка вмиг сменилась угрюмой, зловещей гримасой. На мысу, прямо у кромки Зачарованного леса, клубился тяжелый дым, но сам берег казался абсолютно вымершим.       — Послушай, старина, — процедил Сарелл, нервно постукивая пальцами по медному корпусу трубы. — Не ты ли божился, что видел здесь толпы дикарей, снующих баб и детей в мехах? Почему там никого нет? Не хочешь же ты сказать, что живой товар разбежался, и нам самим придется валить эти проклятые деревья да охотиться на мохнатых тварей? Если мы застрянем в этой ледяной дыре на месяцы, у нас хозяйства отвалятся от мороза! И на кой черт мне тогда сдалось всё это золото?       Он зло сплюнул за борт, в черную морскую воду Тюленьего залива, и зашагал по палубе, выкрикивая команды о швартовке. Сарелл уже лихорадочно пересчитывал будущую долю с учетом открывшихся неприятных перспектив.       «Ласс — мой верный уродливый пес, с ним, пожалуй, придется поделиться барышом по-честному, — размышлял капитан, злобно поглядывая на суетящихся матросов. — А остальной падали выдам лишь жалкую горсть медяков сверх обычной платы, чтоб не вздумали бунтовать. В конце концов, щедрость в Лиссе никогда не была в почете, а мертвым золото ни к чему.»       Последняя мысль скользнула в его голове неосознанно, заставив Душителя покрепче перехватить рукоять корабельной сабли. Лес впереди, за скальным берегом, выглядел слишком темным, а дым доносил смрад нечистот и горелой человеческой плоти.       Полосатые галеры бросили якоря, и пираты вереницей из десятков крепких лодок двинулись к мысу Сторролда — так это место именовалось на вестеросских картах, купленных Сареллом. Охотники за наживой сошли в холодную, пробирающую до костей воду и ступили на сушу. Побережье по колено утопало в каком-то белом холодном песке. С каждым шагом эти диковинные осадки всё сильнее налипали на их предусмотрительно купленные войлочные сапоги и тяжелые меховые плащи.       Картина, которую Душитель увидел в мирийский глаз, подтвердилась и вблизи. Лиссенийцы сразу обнаружили следы недавней человеческой суеты. Повсюду высились брошенные в спешке палатки и шатры из звериных шкур, уже слегка припорошенные морозными хлопьями, а на белоснежном, первозданном фоне углями чернели бесчисленные кострища. Сарелл, никогда прежде не заплывавший севернее Староместа, почувствовал, как эта неизвестность рождает в душе липкий страх. Оглянувшись на свою разношерстную команду, он не заметил в их глазах былой алчности — только то же глухое сомнение. Нечеловеческая стужа сковал ублюдков по рукам и ногам.       Последней каплей, уничтожившей остатки дерзости морских налетчиков, стало гигантское пепелище. Оно было сложено из десятков могучих сосновых брёвен, достигавших нескольких метров в обхвате. Сарелл узнал эти очертания: подобные костры любили разводить Красные жрецы в Вольных Городах, восхваляя Владыку Света и принося ему кровавые жертвы.       — Великий Р’глор... Да их же тут тысячи, — озвучил Ласс общую мрачную мысль, удивленно шепелявя. И этот тихий шепот заставил капитана мгновенно собраться и вспомнить весь опыт, накопленный за годы побегов из самых безнадежных передряг.       — Засада! К оружию, сука! — оглушительно взревел Сарелл, срывая голос. — Выпустим кишки этим дикарям, а потом заберем всё их золото и женщин!       В ответ раздался дружный, хищный лязг — пираты разом выхватили из ножен корабельные сабли. Но напускное хладнокровие, в которое облачились лиссенийцы перед легкой, как они думали, прогулкой, моментально испарилось. Из лесной чащи с утробным, леденящим ревом выплеснулось чудовищное воинство.       От вида этой человеческой лавины поджилки затряслись даже у Сарелла — морского волка, разменявший пятый десяток именин, повидавшего на своем веку всякое дерьмо и доходившего под парусами до самого жуткого, скрытого ночной мглой Асшая что у Тени. Возглавлял дикую орду человек, одетый во всё черное. В строгих, точеных чертах его лица, белых волосах Сарелл сразу почуял зловещее величие Старой Валирии, несмотря на пугающие, полыхающие багровым пламенем огнем глаза.       За этим северным потомком драконов по пятам мчались четыре свирепых волка, один из них был не меньше крепкого коня гаррона. Следом, потрясая вырванными с корнем соснами, вышагивали исполинские косматые гиганты, а за ними из леса нескончаемой рекой изливалась яростная масса людей в меховых плащах, вооруженных ржавыми топорами и копьями. Сама земля задрожала под их грозными, сулящими смерть шагами.       — А-а-а-а-у-у-у-у-у! — какофонию из топота и яростных воплей разорвал оглушительный, жуткий рев десятков боевых рогов.       От подобного ужаса, от маячащей перед его угольно-черными глазами близкой и неизбежной гибели Сарелл почувствовал, как по ногам потекло что-то теплое. В морозном воздухе вокруг него остро запахло мочой. Капитан судорожно оглянулся, собираясь бежать назад, к спасительным лодкам, но у самого прибоя из потайных скальных расщелин и пещер уже высыпали точно такие же бородатые дикари с оружием наперевес. Путь к отступлению был отрезан.       «Нас зажали… Нам пиздец», — мысленно подвел Сарелл свой последний, самый неутешительный итог.       — Похоже, удача тебе изменила, капитан. Нас завели на убой! Сладкая Смерть набил наши трюмы слепыми надеждами, а привел на бойню! — яростно сплюнул Ласс, попав себе на грудь. Его слюна тут же обратилась инеем на мехе. — Руби овцеёбов!       — Саагейль жаждет их крови! — взревел кто-то за его спиной.       И вместе с горсткой самых отчаянных головорезов Ласс ринулся вперед, надеясь забрать с собой на тот свет хотя бы пару дикарей, но их попытка захлебнулась, едва начавшись. Ни одна пиратская сабля так и не обагрилась кровью. Лишь Ласс умудрился достать до одного из врагов, но лезвие его клинка просто увязло в тяжелых, промасленных шкурах, подбитых густым мехом.       В отличие от лиссенийцев, Одичалые орудовали своим ржавым железом и каменными дубинами с пугающим мастерством, быстро доказав, что их свирепый вид — вовсе не пугало для ворон. В этой безнадежной стычке лиссенийцам ужасно не хватало тяжелых копий, булав или шестоперов, способных дробить кости и рвать внутренние органы сквозь вареную кожу и меха. Их легкие тонкие клинки были здесь бесполезны.       — Стоять! Всем бросить сабли! Мы сдаемся! Сдаемся… — сипя от ужаса, Сарелл разжал пальцы и поднял руки вверх.       Его верная сталь почти беззвучно, с глухим, предсмертным вздохом утонула в рыхлом сугробе. В последнее мгновение, прежде чем снег поглотил оружие, Сарелл успел поймать мертвенный отблеск на рукояти. Ему показалось, будто он физически ощутил волну презрения, скользнувшую из глаз резной змеи на навершии клинка — двух безупречно отполированных, золотисто-медовых капель цитрина.       Капитан во все глаза смотрел на раздробленный череп Ласса. «Ласс Храбрый» — так его назвали бы глупцы или барды, ценящие отвагу, достоинство и прочую чушь выше собственной шкуры. В слепой панике Душитель даже не заметил, что большая часть команды уже побросала сабли и рухнула на колени, полностью разделяя его малодушный страх.       — Хар-р! И это та самая угроза, о которой ты толковал, Ворона? Да они ж обмочились, едва завидев мою симпатичную рожу! — загрохотал, хвастаясь Человеку в черном, седовласый мужик с косматой бородой, похожий в своих громоздких мехах на пивной бочонок.       Этот кряжистый воин, еще не готовый сменить зрелость на преклонную старость, обладал голосом столь мощным, что легко перекрывал трубный рев боевых рогов, всё еще катившийся над лесом. Утробный рокот заставил Сарелла продолжать судорожно цепляться за остатки рассудка в отчаянной попытке найти лазейку и спастись от неминуемой смерти.       "Пивной Бочонок и Человек в черном идут первыми. Они здесь хозяева, значит, перед ними и нужно держать ответ. Слава Р’глору, что я владею общим языком. Спасибо ублюдку-папаше", — сообразил Душитель. Паника в его темноволосой голове уступила место крысиной портовой хватке, и он принялся лихорадочно подбирать нужные слова.       — Мы всего лишь купцы… Торговцы… — заскулил капитан, состроив самую жалостливую мину, на какую был способен. — Приплыли из Благословенного Лисса, чтобы выменять пушнину на наши… то есть теперь ваши товары! Добрая сталь, кольчуги, вино — все это будет вашим, только не убивайте нас, добрые люди.       — Торговцы с боевой сталью на поясе? Что ж, времена нынче лихие, понимаю, — Человек в черном заговорил леденящим душу тоном. Он сделал широкий шаг вперед, подходя вплотную к Сареллу, вкапывая его в землю горящим взглядом исподлобья. — Вот только я вижу тебя насквозь, Сарелл Душитель, сын рыбака. Может, твой отец был прав: бухать, не просыхая в портовых тавернах на гроши, лучше, чем пиратствовать? Уж во всяком случае — безопаснее. Что думаешь, Тормунд? Помилуем твоих морских братьев по ремеслу?       Не успел Сарелл вставить и слова, как мир вокруг него перевернулся: северное небо, где кружила стая воронов, готовившихся пировать на костях его несбывшейся мечты, и скованный холодом, мертвенно-белый берег поменялись местами. Все жалкие попытки лебезить и пресмыкаться в тщетной надежде вымолить жизнь обернулись кровавым пятном на морозной крупе под собственной темноволосой головой. Он даже не сразу понял, что уже смотрит на собственное обезглавленное тело со стороны — валирийская сталь полуторного меча срубила его голову одним молниеносным, неощутимым ударом.       «Напиваться и трахаться, трахаться и напиваться...» — то были последние обрывки мечтаний в не слишком долгой и уж точно не счастливой жизни лиссенийского пирата.       Отсеченная голова упала лицом прямо к начавшейся бойне. Безжизненные темные глаза капитана невольно запечатлели каждый размашистый свистящий взмах, сносящий головы его людям. Он увидел, как Одичалые безжалостно добивают его команду, и как косматый исполин одним ударом огромного бревна размозжил тела сразу трех пиратов.       Но чего Сарелл уже точно не застал, так это неистового рева Вольного народа, который торжествующе оглашал победу своего Мессии:       — Лисан аль-Гаиб! Лисан аль-Гаиб! Лисан аль-Гаиб!       Как не услышал и тихий стальной голос, прорезавший внезапно воцарившуюся над мысом Сторролда тишину. Квисатц Хадерах бесстрастно приказал:       — Обыщите трюмы этих петушиных кораблей. Снимите с тел одежду и сталь — заберите всё, что получше, а остальное сожгите вместе с трупами. Времени мало. Зима уже здесь.