Глава 3. Будни на Татуине

9 лет до Битвы при Явине. Татуин. Дюнное море, северный берег высохшего океана. Восходит первое солнце. Оно выползает из-за горизонта медленно, неохотно, как старик, поднимающийся с постели после бессонной ночи. Свет сначала бледный, розоватый, потом наливается оранжевым, потом становится ослепительно-белым. Второе солнце появится через час, и тогда воздух начнёт плавиться. Песок, который ночью был прохладным и даже холодным, засветится, нагреваясь до температуры, прожигающей подошвы. Утро на Татуине - единственное время, когда можно дышать полной грудью, когда тени длинные и можно спрятаться от света. Для тех, кто живёт здесь, утро - короткий миг надежды между ледяной ночью и огненным днём. А надежда, как известно, на Татуине не задерживается. Оби-Ван Кеноби не спал всю ночь. Он сидит на пороге своей пещеры, закутавшись в старое одеяло из шерсти единственное, что спасает от ночного холода, когда температура падает почти до нуля. Пещера находится на высоте двухсот метров над уровнем пустыни, в скальном массиве, который местные называют «Зубы Калота» - в честь какого-то древнего чудовища, погибшего здесь тысячелетия назад. С этой высоты открывается вид на всю долину. Внизу, в восьми километрах к югу, виднеются огни фермы Ларсов — влагоуловители, похожие на огромные белые грибы, и приземистое здание из серого камня. Оби-Ван смотрит туда каждое утро, выискивая взглядом маленькую фигурку, которая скоро появится на пороге. Люк. Ему девять лет. светло-русые волосы, вечно грязные колени. Он бегает быстрее всех в поселении, дерётся с местными мальчишками и никогда не плачет, когда проигрывает. Оуэн, его дядя, говорит, что он «непослушный, как его отец». Оуэн не знает, как близок к истине. Сила в Люке - как факел в тёмной комнате. Оби-Ван чувствует её даже сейчас, когда сам закрыт от Силы, как дверь, захлопнутая перед ураганом. Мальчик светится. Он - надежда. Надежда, которую Оби-Ван боится. И которую он обязан защищать. Двойная клятва. Он вспоминает тот день. Последний день перед изгнанием. Он сидел на корточках в медицинском отсеке на Поларе Молл, рядом с телом Падме. Она была ещё тёплой - только что умерла. Рядом стояли два инфантариума - прозрачные колыбели с новорождёнными. Мальчик и девочка. Люк и Лея. Бейл Органа держал на руках девочку, смотрел на неё с ужасом и любовью. Йода, уставший, дряхлый, опирался на посох. — Скрыть их надо, — сказал Йода. — Семья Скайуокеров — ключ к равновесию. Если Империя найдёт их, всё пропало. — Я спрячу их, — сказал Оби-Ван. Голос его тогда ещё был твёрдым. — Лею заберёт Бейл. А Люка... я отвезу на Татуин. — Татуин? — Бейл поднял бровь. — Там же... его семья. — Его дядя. Оуэн Ларс. Единственная кровная родня. — А ты? — Я буду рядом. Наблюдать. Ждать. Йода посмотрел на него долгим взглядом — жёлтые глаза, полные печали. — Ждать — тяжелее, чем сражаться, — сказал он. — Ты готов? — Нет, — честно ответил Оби-Ван. — Но выбора у меня нет. Он дал клятву Падме. Её тело ещё не остыло, когда он поцеловал её в лоб и прошептал: «Я защищу их. Обоих. Клянусь». А через неделю, уже на Татуине, он дал клятву Йоде. Старый мастер вызвал его через Силу последний раз, перед тем как уйти в многолетнюю медитацию на Дагобе. — Слушай меня внимательно, Оби-Ван, — голос Йоды был слаб, но твёрд. — Империя ищет джедаев. Ищет через Силу. Если ты будешь открыт — Вейдер найдёт тебя. А найдя тебя, найдёт и мальчика. — Тогда что мне делать? Отказаться от Силы? — Отказаться? Нет. Спрятаться. Сила не оружие, Оби-Ван. Сила — это свет. Но свет виден в темноте. Ты должен стать тьмой. Только тогда мальчик будет в безопасности. — Как долго? — Пока он не вырастет. Пока не сможет выбирать сам. Девять лет. Десять. Может быть, дольше. Оби-Ван закрыл глаза. — А если Империя найдёт его раньше? — Тогда ты должен будешь выбрать. Силу - или мальчика. Иного не дано. Почему он отключился от Силы. Это было не отчаяние. Это было стратегическое решение. Каждый джедай в Силе - как маяк в океане. Обычный человек не видит его, но чувствительный к Силе - тем более тёмный лорд вроде Вейдера может уловить свет за световые годы. В первые годы изгнания Оби-Ван был открыт. Он чувствовал галактику, чувствовал боль, чувствовал надежду. И Вейдер чувствовал его. Не прямо эхом, отражением, смутным ощущением. Но этого было достаточно. Имперские охотники несколько раз приближались к Татуину. Один раз всего в двенадцати световых годах. Слишком близко. Оби-Ван понял: он - угроза для Люка. Пока он открыт Силе, его присутствие - как сигнальный огонь, который привлекает хищников. И он закрылся. Не постепенно, не мягко резко, как захлопывают дверь перед лавиной. Он поставил ментальный блок такой силы, что Вейдер, искавший его по всей галактике, вдруг перестал чувствовать учителя. Не умер - просто исчез. Как будто Оби-Вана Кеноби никогда не существовало. Это сбило Империю с толку на три года. На четыре. В конце концов, охота замедлилась, а потом почти прекратилась. Оби-Ван заплатил за это цену. Он больше не чувствовал галактику. Не слышал голоса Квай-Гона. Не мог использовать Силу для исцеления, защиты, даже для простого утешения. Он стал обычным человеком. Старым, уставшим, сломленным обычным человеком. Но Люк был жив. И это стоило всего. Почему он не участвует в борьбе с Империей. Ему часто задавали этот вопрос - в мыслях, в разговорах с самим собой. Когда в кантине Мос-Эйсли передавали новости о повстанцах, когда бродяги хвастались, что «дали жару имперцам», когда до Татуина доходили слухи о битвах и героях. Оби-Ван не отвечал. Не потому, что ему было нечего сказать потому что ответ был слишком сложным для случайных ушей. Дело не в том, что он трус. Он доказывал свою храбрость сотни раз - на Набу, на Джеонозисе, на Мустафаре. Дело не в том, что он разучился сражаться - его навыки, даже без Силы, выше любой среднестатистической армии. Дело в Вейдере. Если Оби-Ван выйдет из тени если он возьмёт в руки меч, если он присоединится к повстанцам, если он просто появится на публике в джедайской мантии Империя узнает. А когда Империя узнает, Вейдер примчится сам. Не Инквизиторы. Не охотники. Он. И тогда начнётся охота. Настоящая. Беспощадная. Вейдер будет жечь планеты, уничтожать города, убивать миллионы только чтобы выкурить Оби-Вана из укрытия. Оби-Ван знает своего бывшего ученика. Его одержимость не знает границ. И Вейдер найдёт. Не сразу, не через месяц, но найдёт. А найдя — найдёт и Люка. Оби-Ван не может этого допустить. Люк - не просто мальчик. Люк - это шанс. Единственный шанс на то, что однажды джедаи вернутся. Единственный шанс на то, что галактика снова увидит свет. Пожертвовать этим шансом ради нескольких мелких побед над Империей? Нет. Поэтому он сидит в пещере. Работает на бойне. Пьёт дешёвый чай. Смотрит, как Люк растёт издалека. Это трусость? Может быть. Но он предпочитает называть это жертвой. Конвейер по разделке пустынных китов. Он идёт на работу. Пешком - сорок минут по раскалённому песку, под двумя солнцами, которые к девяти утра уже превращают пустыню в ад. Бойня Хакко находится в низине, между двумя скальными гребнями. Место выбрано не случайно запах здесь держится всегда, но ветер дует таким образом, что вонь не доходит до ближайших поселений. Хакко, хозяин, знает, где можно экономить на вентиляции. Оби-Ван надевает фартук. Кожаный, грубый, воняющий так, что к запаху невозможно привыкнуть. Но он привык. За четыре года привыкаешь ко всему. Туша перед ним - самец, лет тридцати. Весит тонн сорок. Кит полз по песку три дня, умирая от обезвоживания и истощения. Теперь он просто мясо. Оби-Ван берёт нож. Обычный тесак с широким лезвием виброножи и плазменные резаки портят качество продукции. Работа должна быть ручной. Удар - снизу вверх, от хвоста к голове. Кожа расступается с противным треском. За ней — слой жира толщиной в ладонь. За жиром - мышцы, тёмно-красные, плотные. Оби-Ван работает методично, без лишних движений. Сегодня он работает быстрее обычного. Потому что если работать быстро не думать. А если не думать - не вспоминать. Он не вспоминает Храм. Не вспоминает падаванов, которые смотрели на него с надеждой. Не вспоминает Энакина - молодого, улыбчивого, полного жизни. Не вспоминает, как стоял на чёрном песке Мустафара и смотрел, как его лучший друг горит заживо. Не вспоминает свои руки, которые могли бы протянуться - но не протянулись. Руки режут жир. Это проще. Жир не кричит. Обед. Хакко выдаёт воду — пол-литра на человека. Оби-Ван пьёт медленно, маленькими глотками. Вода тёплая, с привкусом металла и пластика. На Татуине за такую воду убили бы где угодно, кроме самой бойни. Он садится в тени контейнера, прислоняется спиной к горячему металлу, закрывает глаза. Десять минут отдыха. Потом снова киты. — Кеноби, — окликает его раздельщик с соседнего стола, иторианец по имени Бол. — Ты чего такой хмурый? — Я всегда хмурый, Бол. — Ага. Но сегодня — хмурее обычного. Опять кошмары? Оби-Ван молчит. Бол пожимает плечами. — Слушай, тут такое дело. Вчера в Мос-Эйсли повстанцы взорвали имперский склад. Говорят, здорово шарахнуло. — Я слышал. — Вот бы и нам так, а? Дать им по зубам. — Бол, — Оби-Ван открывает глаза. — Ты знаешь, что случилось с последней ячейкой повстанцев на Татуине? — Ну... их нашли? — Их нашёл Дарт Вейдер. Лично. Сжёг их убежище дотла. Сорок семь человек. Мужчины, женщины, дети. Даже джавы, которые случайно оказались рядом. Бол замолкает. — Империю не победить взрывами складов, — тихо говорит Оби-Ван. — Империю можно победить только... позже. Не сейчас. — А когда? — Когда придёт время. Он закрывает глаза. Бол больше не задаёт вопросов. Закат. Смена кончается ровно в восемнадцать ноль-ноль по татуинскому стандарту, который никто не проверяет, но Хакко блюдёт расписание, потому что за сверхурочные надо платить. Оби-Ван отстёгивает фартук кожа пропиталась жиром так, что стоит колом. Бросает его на крюк. Получает свои пять кредитов. Хакко, как обычно, недодаёт одну монету - «за медленную работу, Кеноби, ты что, спал на ходу?». Оби-Ван молча забирает деньги. Спорить бесполезно - Хакко только злится и вычитает больше. Он выходит за ворота бойни и останавливается. Солнце садится. Первое - большое, оранжевое, тяжелое - уже коснулось горизонта. Оно расплющивается о край пустыни, разливаясь по небу маслянистым сиянием. Песок под ногами меняет цвет - из бежевого становится золотым, потом медным, потом тёмно-красным. Второе солнце - меньше, ярче, злее - всё ещё висит над горизонтом, отбрасывая длинные тени, которые тянутся на восток, как чьи-то пальцы. Закат на Татуине - это театр, который не надоедает никогда. Десять лет Оби-Ван смотрит на него каждый день и каждый раз находит новую деталь. Сначала небо на востоке темнеет, становясь густо-синим, почти чёрным. Звёзды - те, что посмелее появляются раньше других, мигая на границе дня и ночи. На западе, где садятся солнца, небо полыхает: оранжевый переходит в розовый, розовый в пурпурный, пурпурный в багровый. Облака, редкие в этой части пустыни, если есть окрашиваются в цвета, которых не бывает на других планетах: фиолетовый, малиновый. Песок, ещё минуту назад белый от жары, теперь кажется чёрным потому что тени стали слишком длинными и почти слились друг с другом. Воздух остывает с пятидесяти градусов до двадцати, потом до пятнадцати. Появляется ветер не жаркий, дневной, а холодный, ночной, несущий запахи далёких гор и высохших морей. Оби-Ван стоит и смотрит. Не потому, что ему нравится - потому что он научился замечать красоту там, где другие видят только пустоту. Если не замечать красоту в закате — можно сойти с ума от того, что вся твоя жизнь это песок и киты. Он вздыхает. Поправляет лямку мешка с продуктами - сегодня он купил литр воды, пачку синтетического чая (единственная роскошь) и банку консервированных грибов. И идёт домой. Путь до пещеры занимает сорок минут, если не спешить. Сорок минут по пустыне, которая днём была вулканом, а теперь становится ледяной пустыней. Он идёт по гребню бархана так короче, и песок здесь плотнее, утоптанный ветрами. Слева и справа впадины, где тьма уже сгустилась до черноты. Впереди горы, подсвеченные последними лучами заходящих солнц. Он идёт и думает. Думает о странных вещах. О том, что если смотреть на песок под определённым углом, он похож на звёздное небо - каждая песчинка отражает свет, и если прищуриться, кажется, что идёшь по галактике. Думает о том, что температура сейчас упала ещё на пять градусов, и надо будет зажечь фонарик, чтобы согреться маленькая хитрость, которую он открыл случайно: керосиновая лампа греет лучше, чем одеяло. Думает о том, что завтра суббота, и Хакко не будет давать воду до обеда, потому что в субботу он ходит в храм (в какой храм - никто не знает, но все делают вид, что верят). Думает о том, что уже три года, три месяца и... он сбился со счёта... как не слышал Квай-Гона. Квай-Гон. Последний раз он пришёл в видении на рассвете, после особенно тяжёлой ночи. Стоял на пороге пещеры - молодой, как в день их первой встречи, с улыбкой, от которой хотелось плакать. Сказал: «Ты держишься, Оби-Ван. Это главное». И исчез. Оби-Ван тогда крикнул ему вслед - в пустоту, в песок, в небо. Спросил: «Почему ты молчишь? Я не слышу тебя!». Ответа не было. Квай-Гон не умер - он стал частью Силы. Но он не мог говорить, пока Оби-Ван был закрыт. Пока ментальный блок стоял на месте. Чтобы услышать Квай-Гона, надо было открыться. А чтобы открыться - рисковать Люком. Выбор. Снова выбор. Оби-Ван идёт дальше. Йода Иногда, в такие вечера, когда небо горит и песок холодеет, он думает о Йоде. Йода жив. Он на Дагобе - в болотах, среди туманов и гнилых деревьев. Девятьсот лет он прожил в Храме, окружённый книгами и учениками. А теперь - один в грязи, с посохом и котелком для похлёбки. Оби-Ван не знает, как Йода выдерживает. Дагоба хуже Татуина. Здесь сухо - там сыро. Здесь ветер - там мошкара, которая кусает до крови. Здесь песок - там грязь, в которой тонут ноги. Но Йода выдерживает. Потому что он мастер. Потому что он верит. Потому что он знает ждать надо так же умело, как сражаться. Они не общаются. Слишком опасно. Сила, которую они используют для связи — это тот же маяк, который привлекает Вейдера. Поэтому они молчат. Но иногда, по ночам, Оби-Ван смотрит в ту сторону, где должен быть Дагоба - далеко-далеко, за тысячами световых лет, - и посылает мысль: «Я здесь. Я жду. Я не сдался». Он не знает, доходит ли. Но ему хочется верить, что да. Пещера. Ночь. Он добирается до пещеры, когда уже совсем темно. Звёзды на небе - яркие, крупные, как бриллианты на чёрном бархате. Без светового загрязнения звёздные россыпи видны так хорошо, что можно разглядеть отдельные скопления - те самые, где когда-то были миры. Он зажигает керосиновую лампу. Маленькое пламя разгоняет тьму, освещая стены пещеры, кровать, ящик с инструментами. И коробку. Зелёную, металлическую, в углу. Она всегда там. Оби-Ван ставит лампу на ящик. Садится на пол, скрестив ноги. Смотрит на коробку. В коробке - его меч. Синий клинок, который он сделал своими руками на Илуме, когда был молод и полон надежд. Тот самый меч, который сражался с Дартом Молом на Набу. Который стоял рядом с Энакином на тысячи битв - от Джеонозиса до Корусанта. Который разрубил его на Мустафаре - последний удар, последний крик, последний взгляд. Он не откроет коробку. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Он дал клятву. Две клятвы. Падме и Йоде. Падме: защитить детей. Йоде: спрятаться, чтобы Вейдер не нашёл их. Если он достанет меч — он станет джедаем. А джедаи привлекают внимание. А внимание приводит Вейдера. А Вейдер убивает всё, что любит. Поэтому меч остаётся в коробке. А Оби-Ван Кеноби остаётся никем. Просто старым человеком в пустыне. Он засыпает на голом полу, свернувшись калачиком, под одеялом из верблюжьей шерсти. Без Силы. Без надежды. Без сна. Но с клятвой. Которую он не нарушит. Ферма Ларсов. Тем же вечером. Люк Скайуокер сидит на пороге дома и смотрит на звёзды. Рядом с ним - дядя Оуэн, чинящий испаритель влаги. Беру, жена Оуэна, гремит посудой в доме. — Дядя Оуэн, — говорит мальчик. — А кто мой отец? Оуэн замирает на секунду. Его руки грубые, мозолистые, в масле застывают над инструментом. Потом он продолжает работу. — Навигатор, — отвечает он. — Ничего хорошего. Умер, когда ты был маленьким. — А мама? — Умерла. — Оуэн не смотрит на него. — Не задавай глупых вопросов. Люк замолкает. Смотрит на барханы, на чёрное небо, на редкие звёзды, которые мигают в такт его дыханию. — А кто тот старик, который иногда сидит на скале? Оуэн роняет инструмент. Железка падает в песок с глухим стуком. Он поднимает её, стараясь не смотреть на Люка. — Какой старик? — Ну... там, на той горе. Я видел его в бинокль. Он сидит на краю скалы и смотрит на нашу ферму. Каждый день. Оуэн молчит. Беру выглядывает из двери, вытирая руки о фартук. Она переглядывается с мужем. — Никого там нет, — говорит Оуэн, и голос его звучит слишком твёрдо, слишком уверенно. — Пустыня играет с тобой. Миражи. Воздух дрожит от жары. Люк не спорит. Но он знает, что видел. Старик в плаще. С седой бородой и печальными глазами. Сидит на краю скалы той самой, что к югу от фермы. Смотрит на дом. Долго. Печально. Как будто ждёт чего-то. Или кого-то. Он видит его уже несколько недель. Каждый день в одно и то же время, на одном и том же месте. Старик не двигается, не машет, не подаёт знаков. Просто сидит и смотрит. Люк машет ему рукой. Старик не машет в ответ. Но на следующий день он снова там. И через день. И через неделю. Люк не знает, кто это. Но почему-то чувствует этот старик важен. Очень важен. Может быть, он знает что-то об отце. Может быть, он знает что-то о маме. Может быть, он знает что-то о том, почему Люк иногда чувствует странные вещи предчувствия, сны, которые сбываются, - а другие мальчишки не чувствуют ничего. — Дядя Оуэн, — говорит Люк, не оборачиваясь. — А джедаи существуют? Оуэн замирает снова. На этот раз — надолго. — Нет, — наконец говорит он. — Джедаи — это сказки. Для маленьких детей. А ты уже взрослый. Люк кивает. Он не верит. Но кивает. Потому что иногда, чтобы выжить, надо делать вид, что веришь. Он смотрит на скалу на горизонте. Там, в темноте, ничего не видно. Но он знает - старик там. Ждёт. Наблюдает. Охраняет. Когда-нибудь - не сейчас, а когда-нибудь - Люк поднимется на ту скалу. И спросит. И старик ответит. Но это будет не сегодня. А пока - спать. Завтра нужно чистить влагоуловители. Оуэн будет ругаться, если они встанут.