Глава 4. Рынок Анкорхеда и встреча с прошлым

9 лет до Битвы при Явине. Татуин. Анкорхед. Утро. Анкорхед не самый большой город Татуина. Мос-Эйсли - вот где настоящая жизнь, где кипят страсти, где контрабандисты слетаются со всего Внешнего Кольца, чтобы продать краденое, пропить награбленное и нанять экипажи для новых авантюр. Там сотни баров, десятки кантин, дроиды на каждом углу и запах дешёвого алкоголя, который смешивается с выхлопными газами спидеров, создавая неповторимый аромат преступного мира. Анкорхед - это провинция. Город-спутник, приютившийся у подножия Западного хребта, где живут фермеры, старатели, водоносы и те, кто не хочет привлекать лишнего внимания. Здесь нет ночных клубов и имперских патрулей на каждом углу. Здесь тихо, пыльно и предсказуемо. Дома приземистые, сложенные из необожжённого кирпича и дикого камня - того самого, что добывают в каньонах в двадцати километрах к востоку. Крыши плоские, чтобы собирать дождевую воду - в сезон, когда дожди бывают раз в два-три года, и тогда каждый житель выходит на улицы с вёдрами, канистрами и тазами, чтобы собрать хоть каплю драгоценной влаги. Улицы Анкорхеда узкие, извилистые, покрытые слоем песка и мелкой пыли, которые не успевают убирать ветер приносит новые, и старым никто не занимается. Кое-где из трещин в стенах пробивается колючая трава - редкая, жёлтая, почти мёртвая, но упрямо цепляющаяся за жизнь. Над городом висит запах переработанной воды (центральный испаритель влаги работает на полную мощность, и его конденсат пахнет хлоркой и пластиком), дешёвого синтетического топлива и жареного мяса здесь умеют готовить, и даже в таком маленьком городе есть несколько забегаловок, где подают вполне съедобную еду. Рынок Анкорхеда - главное место встреч, сердце города, его нервный узел. Сюда приходят за покупками, новостями, слухами. Сюда приходят, чтобы продать то, что нашли в пустыне (обломки кораблей, древние артефакты, детали дроидов), и купить то, без чего нельзя прожить в этом беспощадном мире: воду, еду, фильтры для испарителей - они забиваются песком каждые три месяца, и новые стоят дорого; бластеры - для защиты от песчаных червей и редких налётчиков; детали для спидеров жизнь в пустыне быстро убивает технику; лекарства, которые не задают вопросов, от лихорадки, от укусов ядовитых тварей, от всего того, что нельзя вылечить водой и молитвой. Оби-Ван приходит сюда два раза в неделю - по средам и субботам. Ровно в восемь утра, когда солнце только поднялось и жара ещё не стала убийственной. Он знает этот рынок как свои пять пальцев: у какого торговца лучшая вода (у старой женщины с южной окраины), у какого самые дешёвые консервы (у джавы по имени Тинк, который торгует с полудня до заката), у какого фильтры, которые прослужат дольше обычных. Сегодня среда. На рынке людно даже для Анкорхеда. Какие-то праздники? Оби-Ван не помнит. Он вообще перестал следить за календарём. Только за солнцами - когда одно садится, когда другое встаёт, сколько времени осталось до заката, чтобы успеть вернуться в пещеру до темноты. Рынок расположен в естественном углублении между двумя скальными гребнями - здесь ветер не так силён, как на открытой равнине, и песок не засыпает прилавки каждые пять минут. Площадь примерно сто на сто метров - для Анкорхеда это огромное пространство. С востока и запада рынок ограничен стенами старых зданий складов, которые когда-то принадлежали добывающим компаниям, а теперь сдаются в аренду торговцам. Стены из серого выветренного камня с редкими окнами, забранными решётками. В некоторых местах штукатурка обвалилась, обнажая грубую кладку. С юга - открытый проход в сторону жилых кварталов: узкая улочка, по которой с трудом может проехать спидер. С севера - ворота, через которые въезжают грузовики с товаром. Ворота старые, скрипучие, сделанные из листов ржавого металла, но они работают - каждый день их открывают и закрывают, чтобы впустить новых торговцев и выпустить покупателей. Прилавков около пятидесяти. Они расставлены без особого порядка - кто где успел занять место. Кто-то торгует с самодельных столов из деревянных поддонов, кто-то с расстеленных на земле одеял, кто-то прямо из кузова грузового спидера. Оби-Ван идёт по центральному ряду, лавируя между людьми. Капюшон накинут на лицо не то чтобы он боялся, что его узнают. Кто его узнает? Генерал Кеноби, герой Республики, превратился в нищего бродягу, который пахнет китовым жиром и дешёвым мылом. Но привычка. Привычка, оставшаяся с военных времён: не показывать лица, не привлекать внимания, быть тенью. Слева от него - торговка фруктами, женщина лет пятидесяти с высохшим, как печёное яблоко, лицом. Она раскладывает на прилавке красные сморщенные плоды - мелуны размером с кулак, с тонкой кожицей и кисло-сладкой мякотью. «Мелуны! Свежие мелуны! С плантации джавы, только вчера собрали!» - кричит она, перекрывая шум рынка. Справа - старик-джава в грязном балахоне, торгующий запчастями от дроидов. Его корзина доверху набита металлическими конечностями (разных размеров и цветов, явно от разных моделей), оптическими линзами (некоторые треснутые, но джава уверяет, что «всё работает»), шестерёнками, проводами и какими-то непонятными деталями, назначение которых известно только джавам. Никто не знает, откуда он их берёт. Никто не спрашивает. Джавы - они и есть джавы: собирают, перерабатывают, продают. Дальше - прилавок с оружием. Продавец - готтал, коренастый, с толстой шеей и короткими рогами на голове. На его столе - бластеры разных марок и калибров, от маленьких карманных до тяжёлых штурмовых. Все - с перебитыми номерами, все - нелегальные. Но имперский патруль заходит в Анкорхед раз в месяц, если заходит. Татуин - задворки галактики. Здесь Империя появляется только тогда, когда есть конкретная цель: поймать контрабандиста, найти беглеца, уничтожить ячейку повстанцев. В остальное время они предоставлены сами себе. Оби-Ван проходит мимо оружейного прилавка не глядя. Он не покупает оружие. У него есть бластер - тот самый, который он снял с убитого штурмовика, - но он лежит в пещере, в коробке из-под пайков, и Оби-Ван надеется, что никогда не возьмёт его в руки. Он покупает верёвку у бородатого человека в промасленном комбинезоне - прочный нейлоновый трос толщиной в палец, длиной десять метров. Торгуется минуту, сбивает цену на два кредита. Человек ворчит, но соглашается - ему нужны деньги, а покупателей на верёвки немного. Покупает консервы у женщины с ребёнком на руках: три банки тушёного синтетического белка, полтора килограмма консервированных грибов, две банки якобы фруктового компота (на самом деле разбавленный сироп с кусочками чего-то, отдалённо напоминающего фрукты). Женщина смотрит на Оби-Вана с жалостью - он выглядит как опустившийся бродяга, неспособный обидеть даже муху. У неё нет детей, только этот ребёнок на руках - её собственный, худой и молчаливый. Оби-Ван не объясняет, что у него нет никого, кроме пещеры и коробки с мечом. Покупает фильтры для воды у джавы. Тинк - один из немногих джав, кто говорит на основном языке, хотя с сильным акцентом и странной грамматикой. Он показывает товар: три фильтра, новые, в заводской упаковке. Оби-Ван проверяет - не подделка, не б/у, не восстановленные из старых запчастей. Цена - пятнадцать кредитов. Оби-Ван предлагает десять. Тинк смеётся - специфическим, скрежещущим смехом, похожим на лай песцовой лисицы. Джавы не торгуются. Оби-Ван отдаёт пятнадцать. Фильтры - это важно. Без них вода из испарителя будет грязной, с бактериями, личинками песчаных мух, химическими осадками. Он пил такую воду один раз через три дня началась лихорадка, и он пролежал неделю, бредя в горячке и молясь Силе о смерти. С тех пор фильтры - святое. Последняя покупка - синтетический чай. Единственная роскошь, которую он себе позволяет. Маленькая жестяная банка с яркой этикеткой: на ней нарисованы зелёные холмы и надпись «Чанди: настоящий вкус Корусанта». Надпись врёт. Вкус у чая - как у кипячёной воды с добавлением трав, которые растут в канализации: горьковатый, с лёгким привкусом плесени. Но он пьёт его по вечерам, когда темнеет, и можно на минуту представить, что ты не в пустыне, а в уютной квартире на верхних уровнях столичного города - с видом на сверкающие огни, с чистым воздухом, с жизнью. Чай стоит один кредит. Дорого - за один кредит можно купить банку консервов, еды на два дня. Но он позволяет. Оби-Ван засовывает банку в мешок - осторожно, чтобы не помять. Затягивает лямку. И идёт к выходу с рынка. Слежка. Он замечает её за двадцать метров до выхода, у ворот, где поток людей замедляется и приходится протискиваться между грузчиками, носильщиками и торговцами. Тень. Фигура в потрёпанном песчаном плаще - сером, в пыли и мелких разрывах на подоле. Лица не видно - капюшон натянут низко, почти до носа. Рост чуть выше среднего. Телосложение плотное, плечи широкие, руки длинные, с крупными кистями. Держится на расстоянии - не приближается, не отстаёт, не меняет траекторию. Опытный. Очень опытный. Обычный воришка на Татуине не умеет так двигаться - бесшумно, плавно. Этот явно имеет военную выучку. Оби-Ван не оборачивается. Не ускоряет шаг. Не показывает, что заметил. Слишком много лет в разведке - он знает, что нельзя показывать, что ты заметил слежку. Он продолжает идти ровным шагом. Сворачивает в тёмный переулок - узкий, не больше двух метров шириной, заставленный мусорными контейнерами и ржавыми бочками. Слева - стена старого склада, серая, с выщербленным кирпичом. Справа - стена жилого дома с зарешеченными окнами. Сверху - навес из гофрированного железа, проржавевший, с дырами, через которые видны клочья синего неба. Здесь воняет тухлыми фруктами и старой гарью, а также сыростью — редкость для Татуина, но в тени между двумя высокими зданиями влажность держится дольше. Место для засады. Идеальное. Оби-Ван останавливается в центре переулка. Кладёт мешок на землю - на сухое место, чтобы не испачкать купленное. Выпрямляется. Спину держит прямо, плечи расправляет - не военная выправка, нет. Просто дыхание. Глубокий вдох, медленный выдох. Центрируется. Он не чувствует Силу, но чувствует присутствие. Тени. Дыхания. Эхо шагов. Этого достаточно. — Выходи, — говорит он. Голос — усталый, спокойный, без угрозы. — Я знаю, что ты там. Следишь за мной уже полчаса. Ты хорошо двигаешься, но дышишь слишком громко. И твои ботинки скрипят — резиновая подошва о песок. Научился бы бесшумно ходить, прежде чем следить за кем-то. Тишина. Только ветер шуршит песком за пределами переулка. Потом — шорох. Шаг. Ещё шаг. Фигура выходит из тени. Крупная. Плечи широкие, руки длинные. В плаще что-то тяжёлое. — Ты изменился, генерал, — голос — хриплый, надломленный, как у человека, который слишком много кричал и слишком мало спал. Но знакомый. До боли знакомый. — Раньше ты замечал слежку быстрее. На тренировках ты ловил меня за секунду до того, как я подходил. Сейчас - три минуты. Ты стареешь, генерал. Фигура сбрасывает капюшон. Оби-Ван смотрит. Седая щетина - густая, жёсткая, небритая несколько дней. Глубокие морщины на лбу и вокруг рта - следы постоянного напряжения, бессонных ночей. Один глаз - настоящий, карий, уставший, с красными прожилками. Второй - стеклянный, мутный, с трещиной посередине. На левой щеке — старый шрам от уха до подбородка. На правой - свежий порез, ещё не затянувшийся. На шее - татуировка, почти стёршаяся: номер. CC-2224. Коммандер Коди. Это лицо. Он знает это лицо. Вернее, его оригинал. Потому что это лицо было у миллионов солдат. Клонов. — Коди, — выдыхает Оби-Ван. — Ты жив. — Я живу, генерал. — Коди делает шаг вперёд, и свет падает на его форму — старую, потрёпанную, без знаков различия, но явно военного покроя. — Это не одно и то же. Коди не нападает. Он просто стоит - в двух метрах от Оби-Вана, тяжело дыша, сжимая кулаки. Он выглядит так, будто не спал несколько дней - мешки под глазами, дёргающееся веко. От него пахнет грязью и чем-то металлическим. Он смотрит на Оби-Вана долго. Так долго, что тень успевает сдвинуться. — Зачем ты здесь, Коди? — спрашивает Оби-Ван. Если Коди хотел убить, он мог бы сделать это выстрелом из-за угла. Но он не убивает. — Я следил за тобой, — наконец говорит Коди. — Три месяца. Думал, ты... не знаю. Думал, ты сидишь в храме, медитируешь, ждёшь подходящего момента. Как в старые времена — план, стратегия, генерал Кеноби всегда на два шага впереди. Он горько усмехается. — А ты... — он обводит рукой переулок, грязь, мусор. — Ты режешь китов, генерал. Я знаю, где ты работаешь. Я видел, как ты выходишь оттуда — уставший, грязный, с потухшими глазами. — Ты тоже не в белых одеждах ходишь, Коди. — Я — дезертир. — Коди делает ещё шаг вперёд. — Меня расстреляют, если поймают. Моя голова стоит десять тысяч кредитов. Ты — джедай. Ты мог бы... — Что мог бы? — Оби-Ван усмехается. — Спасти галактику? Уже пробовал. Не получилось. Коди сжимает челюсти. — Ты не знаешь, что я видел, — говорит он. — После... после Утапау. Когда чип сломался. Я... Он замолкает. Смотрит в стену переулка. — Я вырезал его сам, — наконец выдыхает он. — Без анестезии. Грязным ножом. Прямо в поле, в грязи. Мои братья — бывшие братья — искали меня, чтобы убить. Я слышал их голоса в комлинке: «Предатель, дезертир, убийца». Он проводит рукой по затылку. — Я вырезал кусок мяса из собственного черепа. Я зашил себя колючей проволокой. Потому что если бы я не вырезал его - я бы снова превратился в марионетку. Я бы снова стрелял в джедаев. Снова убивал детей. Снова приказывал стрелять в тебя, генерал. Голос срывается. Коди закрывает лицо руками. Его плечи трясутся - мелко, беззвучно. Он не плачет - клонов так учили. Но тело дрожит. Оби-Ван молчит. Он знает, что такое вина. Он знает, что такое смотреть на свои руки и не узнавать их. Он знает, что такое просыпаться по ночам и слышать крики тех, кого не смог спасти. — Я убил своих братьев, — продолжает Коди, не убирая рук. Восемь клонов. Тех, у кого чип не сломался. Я перебил их в упор, в их же казарме, пока они спали. Он опускает руки. Глаза красные. Настоящий глаз — мокрый. Стеклянный — нет. — Я хотел умереть, — говорит Коди. — Каждый день. Последние десять лет. Три раза я совал дуло бластера в рот. Три раза. И каждый раз патрон заедал. Или батарейка садилась. Я перестал считать это везением. Я считаю это проклятием. Он поднимает голову. — Но я не могу умереть. Потому что если я умру — это будет значить, что они победили. Чип. Империя. Палпатин. А я не могу дать им победить. Оби-Ван молчит. Смотрит на Коди. На этого сломленного человека, который когда-то был лучшим солдатом в его армии. Который шутил на брифингах, пил кафе вместе с ним в палатке, спорил о логистике. Который приказал стрелять в него на Утапау. — Почему ты пришёл ко мне? — спрашивает Оби-Ван. Голос мягче, чем он ожидал. — Ты мог бы просто исчезнуть. Зачем ты здесь? Коди смотрит прямо в глаза Оби-Вану. — Потому что у меня нет ничего, — говорит он. — Ни семьи. Ни дома. Ни цели. Я — пустой сосуд, генерал. А ты... ты хотя бы знаешь, зачем живёшь. Ты бережёшь мальчика. Оби-Ван замирает. — Откуда ты знаешь о мальчике? — Я же сказал: три месяца слежки. — Коди криво улыбается. — Ферма Ларсов. Мальчишка Люк. Я видел, как ты сидишь на скале и смотришь на ферму. Каждый день, в одно и то же время. В любую погоду. Он делает паузу. — Ты думаешь, никто не замечает? Я заметил. Сила в нём... я не чувствую Силу — я клон, у меня нет этого дара. Но я это вижу. Оби-Ван сжимает кулаки. — Что тебе нужно, Коди? Коди делает шаг вперёд. Он уже в метре от Оби-Вана. — Мне нужно искупление, — говорит он. — Или хотя бы работа, за которую не стыдно умереть. Ты охраняешь мальчика. Ты уставший. Тебе нужен помощник. Он усмехается. — А мне — способ перестать ненавидеть себя. Хотя бы на один час в день. Оби-Ван смотрит на него долго. Так долго, что капля с трубы успевает упасть три раза. — Ты будешь делать то, что я скажу, — наконец говорит он. — Без вопросов. Ты не подойдёшь к мальчику. Ты будешь наблюдать издалека - из гор, из укрытий. Если Империя придёт - ты предупредишь меня. Если нужно будет убить - убьёшь. Но ты не будешь говорить с ним. Не будешь учить его. — Я понял, — перебивает Коди. — Я — грязная работа. А вы — чистое лицо. Оби-Ван протягивает руку. — Вынужденный союз, — говорит он. Коди пожимает её. Крепко. Ладонь шершавая, в мозолях, с застарелыми ожогами от бластерного нагрева. Рука солдата. Три недели спустя. Они работают вместе. Но не рядом - это условие Оби-Ван поставил жёстко, и Коди не спорил. Слишком велик риск. Если Империя найдёт одного из них, второй должен остаться в тени, чтобы продолжить дело. Коди поселяется в заброшенном бункере в трёх километрах от пещеры Оби-Вана - остатках старой джавской базы, заброшенной ещё до Войн клонов. Бункер вырублен в скальном массиве, с узким входом, который легко забаррикадировать, и двумя вентиляционными шахтами, уходящими глубоко в гору. Внутри - две комнаты: бывший командный пункт (сейчас - спальня Коди) и технический отсек (сейчас - склад оружия и припасов). Стены покрыты какими-то лишайниками склизкими, бледно-зелёными, которые пахнут плесенью и разложением. В углах - паутина, вековая пыль и скелеты мелких грызунов, которые забрели сюда и не смогли выбраться. Коди не жалуется. Солдаты не жалуются. Он приносит с собой старый армейский спальный мешок - единственное, что осталось от его прошлой жизни, - расстилает на полу и называет это домом. Домом, в котором можно переждать ночь, перезарядить оружие и не думать о том, что завтра будет. У него есть бластерная винтовка - старая, но надёжная, модель DC-15A, пережившая и Войны клонов, и десять лет скитаний. Ствол в нескольких местах заварен - Коди делал это сам, в полевых условиях, используя кусок арматуры вместо сварочного аппарата. Приклад - самодельный, из пластика, снятого с разбитого имперского транспортника. На стволе - зазубрины, царапины и несколько пятен, которые могли бы быть кровью, если бы кровь не смывалась так легко. Винтовка украдена с имперского склада в Мос-Эйсли - ночью, под покровом темноты, когда часовые пили дешёвый ром и играли в карты. Коди до сих пор помнит их лица молодые парни, почти мальчишки, которые даже не поняли, что произошло, пока он не скрылся в пустыне с оружием в руках. У него есть тепловизор спёртый у контрабандистов на Коррелии, с небольшим дефектом левого объектива. Изображение немного плывёт по краям, и иногда кажется, что в пустыне движется что-то, чего на самом деле нет. Коди привык к этому просто переводит взгляд на правый глаз, стеклянный, и доверяет ему больше, чем электронике. Стеклянный глаз, купленный у джавы за три кредита, никогда не врёт. Запас патронов сделан вручную из гильз, найденных на месте боёв времён сепаратистского кризиса. Коди переплавляет свинец в самодельной печи, засыпает порох, который научился синтезировать из местных удобрений и окислителей, запрессовывает пули в гильзы с помощью тисков и кувалды. Это долго, нудно и опасно - одна ошибка, и он останется без пальцев. Но патроны нужны. В пустыне без патронов ты не жилец. И журнал для записей - потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, куда он записывает каждую ночь: дату, погоду, температуру, направление ветра, количество имперских патрулей, замеченных за день. В конце каждой недели он подводит итог - сколько раз видел штурмовиков, сколько раз слышал пролетающие корабли, сколько раз сердце уходило в пятки от мысли, что его нашли. Коди считает дни с момента, как вырезал чип. Сейчас там цифра - 3 847. Три тысячи восемьсот сорок семь дней он живёт с этим. Каждый вечер они встречаются на холме между их убежищами - плоской вершине, откуда видно и ферму Ларсов, и дорогу к Мос-Эйсли, и огни Анкорхеда, и далёкие огни имперской базы, которую строят к югу. Вершина сложена из тёмного, почти чёрного камня, который днём накаляется так, что можно жарить яйца, а к вечеру остывает и покрывается тонкой коркой инея на Татуине иней бывает редко, но здесь, на высоте, влажность чуть выше, чем внизу. Костер из сухих кактусов - они горят быстро, жарко, ярко, с лёгким потрескиванием и запахом жжёной зелени, но почти без дыма. Это важно. Дым в пустыне видно за километры. Дым привлекает внимание. А внимание - это патрули, вопросы и смерть. На костре - ящерицы. Пустынные ящерицы, которых они ловят днём, когда те выползают на камни погреться. Мясо жёсткое, с привкусом песка и травы, похожее на курицу, но более волокнистое. Если долго жевать, можно почувствовать сладковатый привкус - Коди говорит, что это от кактусов, которыми ящерицы питаются. Оби-Ван не спрашивает, откуда Коди знает вкус кактусов. Вода из конденсатора. Оби-Ван перегоняет её по ночам, используя старое военное оборудование, которое почти не работает и фонит на всех частотах. Если бы имперские сканеры были настроены на поиск джедайских технологий, они бы засекли его давно. Но Империя ищет оружие, боеприпасы и повстанцев. Старый конденсатор, собранный из запчатей от грузовика и разбитого дроида, никого не интересует. Они почти не разговаривают о прошлом. Им не нужно. Всё важное уже сказано в том переулке, когда песок скрипел на зубах, а тени тянулись по стенам. Всё остальное - только боль, которую не нужно бередить. Вместо этого они говорят о насущном. — Патрули усилились, — говорит Коди, глядя в пламя. Огонь отражается в его стеклянном глазу — мёртвая линза вспыхивает оранжевым, создавая жуткую иллюзию жизни. Живой глаз, карий, усталый, смотрит куда-то в пустоту, за горизонт, туда, где небо сливается с песком. — Раньше они проезжали раз в неделю. Теперь — три раза. Империя строит новую базу в двадцати километрах к югу — вон там, за теми скалами. Он кивает в сторону южного хребта — тёмной полосы на горизонте, которая в лунном свете похожа на спину гигантского животного. — Я видел со своего холма: склады, ангары, казармы, посадочные площадки. Четыре десантных корабля. Два взвода штурмовиков. Пара тяжёлых турелей на въезде. Скоро здесь будет не продохнуть от имперцев. — Они ищут контрабандистов, — отвечает Оби-Ван. Он сидит на корточках, держа палку с насаженной ящерицей над огнём. Мясо шипит, жир капает в пламя, заставляя его вспыхивать ярче. — Не джедаев. — Пока не джедаев. — Коди пожимает плечами. — А когда найдут базу повстанцев в доках Мос-Эйсли — а они найдут, рано или поздно, кто-то заговорит, кто-то предаст за деньги, за помилование, за билет в безопасное место — начнут прочёсывать всё подряд. Он отрывает кусок мяса зубами, жуёт, глотает. — У таможни есть ориентировка на всех чувствительных к Силе детей в секторе. Я видел копию. Два месяца назад, когда я... когда я был в Мос-Эйсли по делу. Листы, списки, досье. Имена, лица, даты рождения. Тридцать тысяч кредитов за наводку на ребёнка. Ты представляешь? Тридцать тысяч за то, чтобы сдать мальчишку или девчонку, которые даже не знают, что могут двигать предметы взглядом. Оби-Ван молчит. Смотрит на огонь. Пламя пляшет, отражается в его выцветших глазах. — Ты поэтому здесь? — наконец спрашивает он. — Хочешь спасать детей? Коди долго не отвечает. Жуёт мясо. Потом отбрасывает обглоданную кость в костёр — она вспыхивает, трещит. — Я здесь, потому что мальчишка на ферме — единственное, что удерживает меня от выстрела в голову, — тихо говорит он. Голос — хриплый, почти неслышный. — Если я буду думать о нём — о том, что он там, живой, дышит, бегает, дерётся с мальчишками, плачет, когда никто не видит — у меня будет меньше времени думать о себе. О том, что я сделал. О том, что я не сделал. Он проводит рукой по лицу — шершавой ладонью трёт щетину, глаза, лоб. — Каждую ночь, генерал. Каждую ночь я вижу их. Тех, кого убил. Тех, кого не смог спасти. Братьев, которые смотрели на меня с ненавистью — или с мольбой, или с пустотой. Я просыпаюсь в три часа, и до утра не могу заснуть. Смотрю в потолок и считаю. Патроны. Дни. Мёртвых. Оби-Ван не отвечает. Он знает это чувство. Он живёт с ним девять лет. — Это не ответ, — наконец говорит он. — А другого у меня нет, генерал. — Коди смотрит на него. В его глазах — странная смесь вызова и мольбы. — Извините. Они смотрят на звёзды. На Татуине их видно плохо - мешает песчаная взвесь в атмосфере, тонкая, как мука, но плотная, как дым. Только самые яркие пробиваются сквозь эту завесу - Сириус, Канопус, Ригель. Оби-Ван знает их всех по именам - они были навигационными маяками в Войнах клонов, когда он летел с одного фронта на другой, от победы к поражению, от надежды к отчаянию. Но иногда, в особенно ясные ночи, когда ветер стихает и пыль оседает на землю, можно разглядеть туманность. Ту самую, где когда-то была Республика. Тысячи миров. Триллионы жизней. Всё - пепел. Коди показывает пальцем на яркую звезду на востоке - холодную, голубоватую, одинокую. — Камино, — говорит он. — Там меня создали. В пробирке. Под колпаком. Я никогда там не был - вырос на казарменных планетах, тренировочных базах, в утробах транспортных кораблей. Но иногда я смотрю туда и думаю: а что, если бы я остался? Не дал им забрать меня. Не пошёл на войну. Не получил чип. Не... — Не стал бы тем, кто ты есть. Коди кивает. — Да. Они молчат. Двадцать второй день их совместной работы. Утро начинается как обычно - с первым солнцем, которое выползает из-за горизонта и разгоняет ночную прохладу. Оби-Ван просыпается в своей пещере, пьёт глоток воды, жуёт сухой паёк и выходит наружу. Восьмикилометровый марш до места наблюдения — он идёт пешком, потому что спидера у него нет, а если бы и был, он не рискнул бы привлекать внимание двигателя. Коди уже на месте - лежит на бархане, закутанный в песчаный плащ, сливающийся с окружающей средой. Рядом — винтовка, тепловизор и фляга с водой, которую он почти не пьёт - экономит. Коди экономит всё - патроны, воду, слова, движения. — Доброе утро, генерал, — говорит он, не оборачиваясь. — Сегодня будет жарко. — Когда на Татуине не жарко? — Редко. Но сегодня — особенно. Коди прав. Второе солнце только начинает подниматься, а воздух уже дрожит над песком, создавая миражи — оазисы, озёра, леса, которых нет и никогда не будет. Они лежат рядом, наблюдая за фермой Ларсов. Люк ещё спит - дом тёмный, только один свет горит на кухне, где Беру греет воду для утреннего чая. — Хороший мальчишка, — вдруг говорит Коди. — Я наблюдал за ним. Он не знает. Ничего не знает. Думает, что он просто фермерский племянник, у которого нет отца и мать умерла. — Так и должно быть, — отвечает Оби-Ван. — Должно? — Коди поворачивает голову, смотрит одним глазом. — Ты правда думаешь, что это правильно? Держать его в неведении? Позволять ему расти с ложью? — Это не ложь. Это защита. Если он будет знать правду — он захочет действовать. А действовать — значит рисковать. А рисковать — значит привлекать внимание. А внимание — это Вейдер. Имя падает в тишину, как камень в колодец. Долгое эхо. Коди не спрашивает, кто это. Он знает. — Ты боишься его, — тихо говорит он. Не спрашивает — утверждает. — Я ненавижу то, что он сделал с собой. Но бояться... — Оби-Ван задумывается. — Я боюсь не его. Я боюсь того, что он может сделать с Люком. Если он узнает... — Он не узнает. — Откуда такая уверенность? — Потому что я здесь, генерал. — Коди усмехается. — Потому что я буду стрелять в любого, кто приблизится к мальчишке. Имперца - пулю в голову. Охотника - нож в сердце. Даже если это будет твой Вейдер. Я выстрелю ему в лицо. Может быть, не убью, но задержу. Оби-Ван смотрит на него. На этого сломленного, уставшего человека, который готов умереть за мальчика, которого даже не знает. — Надеюсь, до этого не дойдёт, — говорит он. — Надежда — это хорошо, генерал. Но мне бы больше пригодился запасной магазин для винтовки. Они лежат в тишине, наблюдая за восходом. Коди замечает их первым - тепловизор пищит едва слышно, предупреждая о трёх горячих точках на горизонте. Оби-Ван не слышит писка - ухо не то, что раньше, - но видит, как Коди напрягается, как пальцы сжимают приклад винтовки. — Три, — шепчет Коди. — На спидерах. Движутся с юга. Скоро будут здесь. Оби-Ван смотрит в бинокль — старый, ещё армейский, с потрескавшимися линзами и кое-как заклеенной оправой. Три чёрные точки на фоне оранжевого неба. Они быстро приближаются. — Их маршрут изменили, — продолжает Коди, сверяясь с картой — потрёпанным листом пластика, на котором нацарапаны координаты. — Раньше они ездили по восточной стороне хребта. Через дюны. Теперь — по западной. Прямо вдоль скал. Три километра от фермы. Четыре минуты езды, если не больше. У них тяжелые спидеры, модель 614-AV. Не быстрые, но бронированные. Оби-Ван опускает бинокль. Смотрит на Коди. — Что им нужно здесь? — Не знаю. Может быть, просто патруль. Может быть, ищут кого-то. Может быть, просто следуют приказу. — Коди пожимает плечами. — Какая разница? Если они поднимутся на тот хребет, увидят ферму. В бинокль. Тепловизор. У них на спидре установлены армейские сканеры - до километра видят любое тепло. Если они заметят людей - вызовут подкрепление. — Сколько у нас времени? — Если атакуем быстро — пять минут. Если нет — они свяжутся с базой, и через пятнадцать минут здесь будет десантный корабль. Штурмовики. Может быть, дроиды-разведчики. Может быть, офицер разведки. — Без Силы? — Без Силы, генерал. Грязная работа. Коди перезаряжает винтовку. Снимает магазин — старый, потрёпанный, из тех, что он сам собрал из гильз и пороха. Проверяет патроны — все на месте. Вставляет обратно. Дёргает затвор - щелчок. — Если я сейчас умру... — начинает он и замолкает. Сглатывает. — Скажи мальчишке, что я... Он замолкает на полуслове. — Ладно. Не надо ему ничего говорить. Он не должен знать, что кто-то за ним следит. Не должен знать, что его охраняют. Пусть растёт нормальным. Насколько это возможно. — Ты не умрёшь, — говорит Оби-Ван. — Откуда знаешь? — Я плохой пророк. Но умирать сегодня — плохая примета. У нас среда. По средам я не теряю людей. Коди улыбается. По-настоящему. Впервые за десять лет. Улыбка делает его лицо моложе на двадцать лет - исчезают морщины, разглаживаются складки, в живом глазу появляется свет. Даже стеклянный, мёртвый глаз, кажется, начинает блестеть. — Хорошо, генерал. Тогда пошли. Они атакуют одновременно. Оби-Ван стреляет первым - не из бластера, а из старого боевого лука, который он сделал из куска арматуры и тетивы от разбитого конденсатора. Стрела - заточенный кусок металла летит тихо, без выстрела, без вспышки. Первый штурмовик даже не успевает понять, что произошло. Стрела входит в щель между шлемом и нагрудником — туда, где броня тоньше всего, где проходят кабели системы жизнеобеспечения. Он падает с глухим стуком, не успев вскрикнуть. Спидер заваливается набок, из двигателя вырывается струя дыма и искр. — Хороший выстрел, генерал! — кричит Коди, уже целясь во второго. Второй оборачивается. Начинает стрелять - хаотично, наугад, потому что он не видит противника в предрассветной мгле. Песок взрывается рядом с укрытием — маленькие фонтаны. Осколки камней стучат по шлему Коди, но он не двигается. Оби-Ван стреляет второй раз - мимо. Стрела вонзается в песок в метре от штурмовика. — Целься, генерал! — кричит Коди, но сам уже нажимает на спусковой крючок. Очередь - короткая, три выстрела. В грудь второго. Броня трескается, пластик плавится, штурмовик падает, не успев даже понять, что умер. Бластер выскальзывает из разжатых пальцев, падает в песок, вдавливается в него. Третий оказывается умнее. Он не стреляет - понимает, что противник превосходит его по огневой мощи и опыту. Он активирует комлинк - маленькую панель на левом запястье. — 3-7-9, вызывает подкрепление! Враждебные контакты в секторе 4-5-2! Двое неизвестных, вооружены! Немедленно! Повторяю, немедленно! Коди стреляет в комлинк - в правую руку штурмовика. Разбивает его в щепки - пластик, провода, чипы разлетаются во все стороны. Но поздно. Сигнал ушёл. Короткий, на долю секунды, но ушёл. — У нас десять минут, — говорит Коди, поднимаясь. — Подкрепление будет через десять минут. Может быть, пятнадцать. Надо уходить. Прямо сейчас. Третий штурмовик бросает спидер и бежит. Не к ферме - в горы, на юг, в каньоны. Подальше от стрельбы, в укрытие, где можно спрятаться и переждать. Оби-Ван и Коди за ним. Бег по песку - это искусство, которое Оби-Ван освоил за девять лет. Не слишком быстро, чтобы не проваливаться в рыхлый песок, но и не слишком медленно, чтобы не отстать. Широкий шаг, приземление на пятку, перенос веса на носок. Дышать носом, выдыхать ртом. Не смотреть под ноги - смотреть вперёд, туда, где белая фигура мелькает между скалами. Коди бежит тяжелее - он тяжелее на тридцать килограммов, старше, изношеннее, но упрямее. Он не отстаёт. Он вообще никогда не отставал. Штурмовик уходит в каньон - узкую расселину, выточенную ветром и древней водой. Ширина - полтора метра, высота - десять. Сверху нависают камни, готовые обрушиться в любой момент. В глубине каньона - темнота, прохлада и запах сырости. Он оборачивается. Стреляет - в упор, в грудь Оби-Вану. Луч проходит рядом - Оби-Ван падает на землю, инстинктивно, рефлекторно. Не ранен, не задет. Просто споткнулся - зацепился ногой за корень высохшего куста, торчащий из песка. Песок осыпается вниз, маленькая лавина. Штурмовик наступает. Поднимает бластер для финального выстрела - медленно, смакуя момент. Он думает, что победил. Белая броня сверкает в лучах восходящего солнца. За шлемом - лицо, которого Оби-Ван не видит. Молодое? Старое? Испуганное? Он никогда не узнает. Коди сзади. Удар ножом в шею, под шлем - туда, где заканчивается броня и начинается плоть. В щель между бронепластинами - шириной в сантиметр, не больше. Нож входит мягко, почти без усилий — острое лезвие, заточенное до бритвенной остроты, скользит между мышцами, находит артерию, перерезает. Тихо. Профессионально. Без лишних движений. Штурмовик падает на колени, потом на бок. Бластер выпадает из разжатой руки, откатывается в сторону. Коди вытирает нож о его форму. Белый пластик пачкается кровью — ярко-красной, резко контрастирующей с белым. Сплёвывает песок. — Генерал? Вы целы? Оби-Ван сидит в песке, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном, сердце колотится где-то в горле. Он смотрит на трупы. Три белые фигуры на оранжевом песке. — Цел. — Хорошо. Помогите с телами. Они работают быстро. Бластеры - два рабочих, один разбит (у второго). Коди забирает все три, быстро разбирает на части, вынимает магазины, провоцирует механизмы. Бластеры больше никогда не выстрелят - но части можно продать джавам. Патроны - четыре обоймы, полные, по десять зарядов в каждой. Коди прячет их в карманы. Патроны никогда не бывают лишними. Аптечка - пластыри, стимуляторы, антидот от песчаной лихорадки, стерильные бинты. Коди отдаёт аптечку Оби-Вану - у того нет ничего, кроме старой тряпки, которую он называет перевязочным материалом. Пайки - три упаковки синтетической еды, которая на вкус как картон, но даёт достаточно калорий, чтобы продержаться день. Коди суёт их в мешок. Запасные тепловизоры - два, целых, не разбитых. Коди проверяет их - работают. Можно продать джавам или контрабандистам. Документы сжигают на месте. Имперские удостоверения, жетоны, личные вещи — всё, что может идентифицировать штурмовиков. Песком, огнём, не оставляя следа. Бумага превращается в пепел, пластик плавится, металл чернеет. Тела сбрасывают в каньон к джавам. Джавы всё съедят. Даже костей не найдут. На обратном пути Оби-Ван останавливается. Смотрит на дымный след от спидеров - чёрные струйки на фоне уже ярко-синего неба. Ветер разносит дым, и скоро от него не останется и следа. Как от этих трёх штурмовиков. Как от миллионов других, которые исчезли в этой пустыне. — Коди, — говорит он. — Да, генерал? — Ты был прав. Я не могу защитить их один. Его. Эту надежду. Всё, что осталось от... от всего. — Потому что вы хороший человек, генерал. — Коди поправляет лямку винтовки. Пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью и пылью. — Хорошим людям нужны плохие, чтобы делать грязную работу. — Ты не плохой. Ты — солдат. И ты — мой друг. Коди молчит. Долго. Так долго, что Оби-Ван думает, не сказал ли чего-то лишнего. Потом Коди кивает. — Спасибо, генерал. Это... — он сглатывает, и его голос на секунду становится чужим — молодым, каким он был десять лет назад, до Утапау, до чипа, до всего. — Это много значит. Они возвращаются в пещеру. Две недели спустя. Оби-Ван спит плохо. С перерывами. Каждые два часа просыпается от кошмаров — не тех, прежних, с Люком на Мустафаре, с лавой и криками. Других. Новых. Ещё более страшных. Ему снится, что он стоит на коленях перед Вейдером. Пол - из чёрного стекла, отражающего красный свет - свет далёких звёзд? Свет пожарищ? Вейдер снимает шлем. И под маской - лицо Падме. Её глаза - жёлтые, как у ситха. Её губы - изогнуты в улыбке, которая раньше была нежной, тёплой, всепрощающей, а теперь стала хищной, голодной. Она говорит: «Ты обещал защищать их. Ты не сдержал обещание. Лея в руках Инквизиции. Люк умрёт. Всё, что я любила - всё сгорело. Из-за тебя». Он просыпается с криком, застрявшим в горле. Пот липкий, холодный, покрывает всё тело. Дрожь - мелкая, нервная, неостанавливающаяся. Садится на кровати - каркас спидера, набитый тряпьём, жалобно скрипит под его весом. Протирает лицо - ладони мокрые, солёные. Не вода - пот. Или слёзы. Он больше не различает. Пьёт глоток воды из фляги - тёплой, с привкусом металла и пластика. На Татуине вода всегда тёплая. Даже ночью. Даже в пещере. Оби-Ван не спит. Он лежит на спине, глядя в потолок пещеры - неровный, покрытый трещинами и подтёками. В одной из трещин застрял песок — сыплется тонкой струйкой, когда ветер снаружи меняет направление. Оби-Ван следит за этой струйкой уже полчаса. Она падает, падает, падает. Как время. Как жизнь. Ему кажется, что ему семьдесят. На самом деле ему сорок один. Простая арифметика. Сорок один год. Возраст, в котором его учитель Квай-Гон выглядел моложавым мужчиной с благородной сединой на висках. Возраст, в котором граф Дуку, будучи человеком, ещё мог фехтовать с молодыми мастерами на равных. Оби-Ван выглядит на шестьдесят. Татуин сделал это с ним. Два солнца, которые жарят кожу, превращая её в пергамент. Песок, который забивается в поры, высушивает, старит. Вода - переработанная, грязная, с привкусом химии. Еда - синтетическая, без витаминов. Отсутствие сна - кошмары, бессонница, постоянное напряжение. Он не знает, сколько ещё протянет. Может быть, десять лет. Может быть, пять. Может быть, завтра его сердце остановится, и он упадёт лицом в песок, и никто не придёт, даже джавы не найдут его тело. Он думает о том, как это было - до Татуина. Три года назад. Мос-Эйсли. Кантина «Чалмун» Тогда он ещё не работал на бойне. Тогда он пытался держаться. Покупал продукты, чинил испаритель, изредка брал заказы у контрабандистов - перевезти ящик, встретить курьера, проследить за грузом. Мелочь. Работа, за которую платили кредитами и не задавали лишних вопросов. Он зашёл в кантину выпить воды - настоящей, не из конденсатора, а привозной, с горных планет. Дорогой, но иногда он позволял себе эту роскошь. Вкус свежей воды - он помнил его по Корусанту, по Набу, по тысячам миров, которые посетил за свою жизнь. На Татуине вода не имела вкуса. Просто - влага. В кантине было шумно. Дешёвое освещение, дешёвый алкоголь, дешёвые разговоры. В углу - голоэкран, старый, с мигающей картинкой. По нему шли новости Имперского информационного бюллетеня. Обязательная программа для всех заведений, которые не хотели проблем с патрулями. Оби-Ван сидел спиной к экрану. Он не смотрел новости. Он ненавидел новости. В них врали. А потом голос диктора произнёс: — В секторе Внешнего Кольца силами Инквизиции была проведена успешная операция против остатков джедайской угрозы. Ликвидированы пятеро скрывавшихся преступников. Операцией лично руководил лорд Дарт Вейдер. Оби-Ван замер. Рука с кружкой застыла на полпути ко рту. Он не хотел оборачиваться. Не хотел видеть. Не хотел знать. Но тело повернулось само. На экране - он. Дарт Вейдер. Чёрный, как сама пустота между звёздами. Шлем с хищными очертаниями, плащ, развевающийся на искусственном ветру — операторы добавили эффект для драматизма. Он стоял на фоне горящих руин — то, что осталось от укрытия джедаев, — и смотрел прямо в камеру. Вернее, в объектив. Оби-Ван не видел его лица. Только чёрные линзы шлема. Но он знал - под этой маской нет ничего человеческого. Голос диктора продолжал вещать о героизме Империи, о защите галактики от террористов, о новом порядке, который не оставляет шанса тем, кто посмеет выступить против. Оби-Ван не слышал. Он смотрел в чёрные линзы и вспоминал. Голубые глаза мальчика, который смотрел на звёзды с надеждой. Улыбку, которая могла растопить любой лёд. Руку, которая легла на его плечо на борту «Невидимого» после битвы за Корусант. «Ты лучший учитель, какой только может быть, Оби-Ван. Спасибо». Он вспоминал Мустафар. Лаву. Крик. « Ненавижу!» Он вспоминал, как стоял на берегу и смотрел, как его лучший друг горит заживо. — Выключайте, — сказал он бармену. Голос был спокойным. Руки - нет. Бармен - старый угрюмый тви'лек, который видел всё и ко всему привык - посмотрел на него странно. Но выключил. С тех пор Оби-Ван не смотрит новости. Пещера. Сейчас. Оби-Ван моргает. Струйка песка всё ещё сыплется из трещины. Он смотрит на неё и думает: сколько ещё песка упадёт, прежде чем он увидит его снова? Вейдера. Он знает, что это произойдёт. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Они встретятся. И тогда один из них умрёт. Оби-Ван не знает, кто. Но надеется, что не он. Потому что если он умрёт сейчас — мальчик останется один. А мальчик - это всё. Он закрывает глаза и пытается представить, как выглядел бы Вейдер без маски. Но перед глазами только лава. Только крик. Только голубые глаза, которые смотрят на него с ненавистью. — Прости, — шепчет он в темноту. — Я не должен был... Он не заканчивает. Потому что не знает, что именно не должен был. Убить его? Не убить? Бросить? Остаться? Иногда он думает, что если бы он протянул руку на Мустафаре - если бы он не оставил Энакина умирать, а попытался бы вытащить его, спасти, может быть, всё сложилось бы иначе. Но он не протянул. Он стоял и смотрел. И сейчас, когда он видит Вейдера на экранах, когда слышит его имя в новостях, когда чувствует - не Силой, а чем-то другим, - что тот всё ещё ищет его, он понимает: он не сможет искупить эту вину никогда. Песок сыплется. Вход в пещеру освещается огнями садящегося корабля. Челнок садится в двухстах метрах от входа в пещеру - пилот не рискнул приближаться к скалам. Репульсорные двигатели взбивают песок в облако, которое медленно оседает, оставляя на камнях тонкий желтоватый налёт. Челнок - старой модели, «Шаттл-модель 6», когда-то использовавшийся дипломатическим корпусом Республики. Теперь опознавательные знаки сбиты, корпус перекрашен в тускло-серый цвет, который сливается с утренней дымкой. На боку - свежая вмятина от бластерного выстрела, недавняя, ещё не закрашенная. Из челнока выходит человек в длинном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Плащ - дорогой, из тонкой шерсти олдаранских яков, но сейчас он помят, покрыт пылью и пятнами неизвестного происхождения. Человек двигается устало, но с достоинством — привычка, выработанная десятилетиями на службе Республике, а теперь — Империи, которая давно уже не та, чем была. Он поднимает голову. Капюшон падает. Бейл Органа. Сенатор. Тайный лидер Альянса повстанцев — один из тех, кто держит в руках нити подпольной войны против Империи. Приёмный отец Леи. Один из немногих, кто знает правду о детях Скайуокера — кто они, где живут, почему это важно скрывать. Он выглядит уставшим. Глаза красные, воспалённые — как будто он не спал несколько суток, а до этого плакал. Под глазами — тёмные круги, почти чёрные, как следы от ударов. В уголках губ — засохшая корка, губы потрескались от сухости. Плащ помят и покрыт пылью — он летел через полгалактики без остановок, через системы, кишащие имперскими патрулями, рисковал, уходил от погони, сменил три корабля за последние сутки. — Мастер Кеноби, — говорит Бейл, когда Оби-Ван выходит из пещеры. Голос — хриплый, надорванный, как после долгого крика или бессонницы. — Вы выглядите... — Как выгляжу, — перебивает Оби-Ван. Он не хочет слышать, как он выглядит. Он знает. — Что случилось? Бейл оглядывается — проверяет, нет ли лишних ушей. Пустыня пуста. Только скалы, песок и далёкие огни Анкорхеда на горизонте. Но привычка остаётся — во дворце у него было двое предателей, которые работали на Империю. Он их нашёл. Но память осталась. — Лею похитили. Он выкладывает голопроектор на ближайший камень — плоский валун у входа в пещеру, нагретый за день, но уже остывающий. Нажимает кнопку. Голограмма загорается, мерцая голубоватым светом. Девочка лет девяти. Косички — две, перевязанные синими ленточками. Серьёзные глаза — карие, глубокие, взрослые не по годам. Решительный подбородок — копия Падме, только с волосами Органов и чуть более острой линией скул. Она сидит на подоконнике в своей комнате — на заднем плане видны шпили Альдераанского дворца, голубое небо, облака — и читает книгу. Не обращает внимания на камеру, погружена в текст. Её губы шевелятся — она читает вслух, беззвучно, как будто разговаривает с кем-то, кого нет в комнате. Оби-Ван смотрит на голограмму. В груди что-то сжимается — не сердце, что-то глубже, старше. Что-то, что он считал давно умершим. — Вчера, в три часа ночи по алдераанскому времени. — Бейл говорит быстро, чеканя слова, как солдат на докладе. Голос его дрожит, но только чуть-чуть — он научился контролировать дрожь за годы работы в Сенате, где слабость стоит дороже, чем предательство. — Наёмники прорвали охрану дворца. Четверо. Хорошо обученные. Дорогая броня. Имперское оружие, но без опознавательных знаков. Он делает паузу, сглатывает. — Убили двадцать семь человек. Гвардейцев — тех, кто пытался защитить её. Прислугу — тех, кто оказался на пути. Случайных свидетелей — инженеров, садовников, курьеров. Двадцать семь. Я знаю их всех по именам. Оби-Ван молчит. — Забрали её. Прямо из спальни. Кровавые следы на простынях — не её, её не тронули, но крови было много. Я сам убирал... — Бейл замолкает на полуслове, отворачивается. — Мы отследили сигнал. Она на космической станции «Транзит-7». Внешнее Кольцо, пересечение трёх гиперпространственных трасс. Место, где никого не спрашивают, кто ты и зачем прилетел. Там её держат. — Почему Инквизиция? — спрашивает Оби-Ван. — Она не обучена. Она не чувствует Силу — или почти не чувствует. Они не должны... — Они что-то чувствуют в ней. — Бейл сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Или им кто-то сказал. Или они просто проверяют всех детей аристократов на всякий случай. Или хотят использовать как приманку. Он поворачивается к Оби-Вану. Глаза - красные, воспалённые, но в них горит огонь. Не гнев - отчаяние. — Я не могу послать армию, Кеноби. Если я пошлю гвардию — это будет официальное вторжение на нейтральную станцию. Империя назовёт это актом агрессии. У них будут основания для вторжения на Алдераан. Для ареста меня. Для... — он замолкает, подбирая слова. — Для всего, что они захотят сделать. — А наёмники? — Наёмники работают за деньги. Инквизиторы заплатят больше. Им плевать, кто прав, кто виноват. Им нужны кредиты. А у Инквизиции бюджет неограничен. Бейл делает шаг вперёд, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Но это не главная причина, почему я здесь. Главное — я не могу позволить Империи узнать, почему они вообще заинтересовались Леей. Оби-Ван поднимает бровь. — Она — моя дочь. Приёмная. Это не секрет. Весь Корусант знает, что я удочерил девочку-сироту с Набу. Но никто не знает, кто была её настоящая мать. Никто не знает, что Падме Амидала родила двойню за день до своей смерти. Никто не знает, что второй ребёнок существует. Он сглатывает. — Если Инквизиция начнёт копать — если они поймут, что в Лее что-то есть, что-то необычное - они могут выйти на её брата. Они могут выйти на тебя. Они могут выйти на всё, что мы так долго прятали. Оби-Ван чувствует, как внутри всё холодеет. — Поэтому я здесь, — продолжает Бейл. — Не только потому, что я люблю свою дочь. А потому, что если я потеряю её - я потеряю всё. Альянс. Надежду. Единственный шанс на то, что однажды Империя падёт. Он замолкает. — Вы — единственный, кто может это сделать. Вы знаете этих монстров. Вы знаете, как с ними сражаться. Вы - последний джедай, который ещё может держать меч. Который ещё помнит, чему его учили. Бейл смотрит на него. Долго. — Вы — Оби-Ван Кеноби, — тихо говорит он. — Вы сражались с Дартом Молом, когда вам было двадцать. Вы победили Гривуса, когда вся галактика была против вас. Вы не оставили Энакина, даже когда он стал... тем, кем стал. Он делает шаг вперёд. — И вы не оставите мою девочку. Потому что Падме верила в вас. До самого конца. Она говорила мне: «Если когда-нибудь случится самое страшное, найди Оби-Вана. Он придёт. Он всегда приходит». Оби-Ван закрывает глаза. Падме. Он вспоминает её последние минуты. Роды - крики, кровь, суета мед-дроидов, которые ничего не могли сделать. Её лицо — бледное, прекрасное, спокойное. «Оби-Ван... — прошептала она, когда уже не могла говорить громче. — В нём есть добро... Я знаю...» Он не спас Энакина. Может быть, он сможет спасти её дочь. — Где «Транзит-7»? — На пересечении внешних рукавов. Три перехода. Я дам координаты. — Не надо. Я знаю эту станцию. — Оби-Ван открывает глаза. — Летел через неё... давно. Другой жизнью. — Я оставлю вам челнок. Он заправлен. Припасы — в отсеке. Воды на пять дней, пайков на две недели. — А ты? — Я улечу другим рейсом. Со мной будет помощник — старый друг, который знает, как не задавать лишних вопросов. Слишком рискованно лететь вместе. Если Империя перехватит сигнал, они не должны связать нас. — Кто знает, что ты здесь? — Никто. Даже моя жена. — Бейл криво улыбается. — Я сказал, что у меня совещание в системе Традес. Это недалеко от Татуина. Если проверят — найдут подтверждение. Оби-Ван кивает. Оборачивается к тени у входа в пещеру. — Коди. Клон выходит из темноты. Беззвучно, как призрак, — привычка десятилетнего бегства. Бейл вздрагивает — он не знал, что здесь кто-то есть. Его рука тянется к бластеру на поясе — быстро, рефлекторно, — но Оби-Ван останавливает его жестом. — Свой, сенатор. Он работает на меня. — Клон? — Бейл смотрит на Коди с недоверием и подозрением. — Вы доверяете клону? Вы же знаете, что они... — Он вырезал чип. — Оби-Ван поворачивается к Коди. — Мне нужно улететь. На несколько дней. Может быть, на неделю. Может быть, дольше. — Я понял, генерал. — Ты знаешь, что делать. Наблюдай издалека. Не приближайся к ферме. Не разговаривай с ним. Если что-то случится — если Империя придёт, если кто-то будет искать — ты знаешь, где меня найти. Коди кивает. Молча. Без лишних слов. — Это мой шанс, — наконец говорит он. — Искупить Утапау. Я не подведу. Оби-Ван смотрит на него. На этого сломленного человека, который пришёл к нему из пустыни — грязный, уставший, готовый умереть за мальчика, которого даже не знает. — Я знаю, что не подведёшь, — говорит он. Оби-Ван идёт в пещеру. Пять шагов до угла, где стоит коробка. Зелёная, металлическая, с ржавыми петлями, которые скрипят, когда их трогаешь. Он не трогал их девять лет. Он садится на корточки. Проводит рукой по крышке. Пыль - толстый слой, серый, липкий. Он сдувает её. Пыль летит в глаза, но он не моргает. Открывает. Петли скрипят громко, пронзительно, как крик раненого животного. Внутри - синий кристалл. Он лежит на бархатной подушке - когда-то подушка была кремовой, из тонкого велюра, теперь - серая, выцветшая, пыльная. Кристалл мерцает - тускло, слабо, как будто спит. Но даже в этом полусне от него исходит свет - мягкий, голубоватый, который разгоняет темноту пещеры на несколько сантиметров. Оби-Ван смотрит на кристалл. Вспоминает Илум. Холодные пещеры, звон льда, страх, который нужно преодолеть. Ему было двенадцать. Он был напуган. Он думал, что умрёт там, в темноте, без воздуха, без надежды. Но он нашёл кристалл. И кристалл нашёл его. Он берёт меч. Рукоять холодная - холоднее, чем должна быть. Знакомая. Он помнит каждую царапину, каждую вмятину, каждую зазубрину на кожухе. Он помнит, как перебирал эту рукоять тысячу раз - в минуты отдыха, перед боем, после боя. Она как продолжение руки. Как часть его самого. Крепит к поясу под плащом. Тяжесть привычная и чужая одновременно. Потом берёт бластер - тот самый, снятый с убитого штурмовика две недели назад. Проверяет обойму - шесть зарядов, полная. Кладёт на пояс с другой стороны. Выходит из пещеры. — Бластер? — удивляется Бейл. — Вы — джедай. У вас есть меч. — Меч — для джедая, который чувствует Силу. — Оби-Ван поправляет плащ. — Я — который девять лет не чувствовал ничего. Бластер никогда не подводит. А меч — как повезёт. Бейл хочет что-то сказать, но молчит. Он понимает. Оби-Ван садится в челнок. Кресло пилота - узкое, неудобное, с облезлой обивкой. Он втискивается, отстёгивает плащ, чтобы не мешал. Запускает двигатели - они гудят, сначала тихо, потом громче, потом переходят в ровный, тягучий рёв. Репульсоры поднимают облако песка. Бейл отходит на безопасное расстояние. Коди остаётся стоять на пороге пещеры. Они смотрят друг на друга. Два старых солдата. Два сломленных человека. Два хранителя одной и той же надежды. — Коди. — Да, генерал? — Если я не вернусь... — Вернётесь. — Откуда знаешь? — Вы не можете умереть, генерал. — Коди усмехается, но в усмешке нет веселья. — Мы все уже мертвы. Вы, я, тот мальчишка. Мы просто ещё не знаем об этом. Оби-Ван смотрит на него. Долго. — Береги его, — говорит он. — Буду. Челнок взлетает. Поднимается над скалами, над барханами, над облаками пыли. Татуин становится маленьким - коричнево-оранжевым шаром с белыми пятнами облаков. Оби-Ван смотрит на него в иллюминатор, пока планета не превращается в точку, а точка не исчезает в звёздной пыли. Коди стоит на пороге пещеры, смотрит вслед. Ветер треплет его плащ, волосы лезут в глаза. — Удачи, генерал, — шепчет он. Ветер уносит слова. Челнок уходит в гиперпространство. Звёзды вытягиваются в линии, сине-белое марево заполняет иллюминатор, и мир за бортом превращается в бесконечный туннель. Оби-Ван сидит в кресле, смотрит прямо перед собой. В левой руке - рукоять меча. В правой - бластер. Он не знает, что его ждёт на «Транзит-7». Инквизиторы. Вейдер. Может быть, смерть. Может быть, ещё одна потеря. Но он знает одно: он дал клятву. Падме. Йоде. Себе. И он не нарушит её. Сила молчит. Но он знает - скоро заговорит.