Эхо

Вечером Гермиона устроилась в кресле у огня с учебником по продвинутой трансфигурации. Точнее, пыталась устроиться. Рядом сидел Рон. Он развалился сразу на двух креслах, закинув ноги на пуфик и шумно перелистывая учебник так, словно тот лично его оскорбил. Каждые несколько секунд он тяжело вздыхал. Потом ещё тяжелее. А потом издал такой трагический стон, что несколько первокурсников у камина обернулись. Гермиона медленно закрыла глаза. – Даже не начинай. – Но я ещё ничего не сказал, – возмутился Рон. – Именно поэтому я пытаюсь насладиться этим редким моментом. А значит, тишины можно было не ждать. – Я официально заявляю, что Макгонагалл нас ненавидит. Гермиона даже не подняла головы. – Нет, серьёзно. – Ты говоришь это после каждого её задания. – Потому что это правда. – Забавно, – отозвался Гарри, не отрываясь от газеты. – Мне кажется, она тебя даже любит. – Тогда мне страшно представить, как она относится к ученикам, которых недолюбливает. Джинни фыркнула. Невилл рассмеялся. Луна, сидевшая на полу возле камина, задумчиво перевернула страницу журнала вверх ногами. – Вы уже решили, что будете делать после выпуска? – неожиданно спросил Невилл. Рон застонал. – Нет. – Почему? – Потому что мой текущий план на будущее состоит из одного пункта: пережить ЖАБА. – Очень дальновидно. Обычно люди начинают с плана «проснуться утром», а ты сразу замахнулся на июнь, – заметила Джинни, – Хотя, если честно, твой жизненный план пока звучит как «не умереть до июня и желательно не от домашнего задания». – И это лучший план из всех, что у меня были! Гарри усмехнулся. Гермиона наконец закрыла книгу. – Вообще-то Невилл прав. – Нет, – немедленно ответил Рон. – Я ещё даже не начала говорить. – И всё равно нет. – Иногда я поражаюсь, что ты вообще меня слушаешь. – Не слушаю. Я угадываю. – И как успехи? – Пока неплохо. Гермиона закатила глаза. – Некоторые люди действительно думают о будущем. – Некоторые люди пугают меня, — честно признался Рон. – Почему? – Потому что нормальный человек не составляет пятилетний план в восемнадцать лет. – Это называется ответственностью. – Это называется психическим расстройством. Джинни едва не расплескала чай. Даже Гарри опустил газету. – Рон. – Что? – Ты только что назвал Гермиону психически нездоровой. – Я сказал это с любовью. – Какое облегчение. Несколько секунд они сидели в уютном молчании. В камине потрескивал огонь, за окнами медленно кружился снег,  кто-то играл в волшебные шахматы в дальнем углу гостиной. Всё казалось удивительно спокойным. Редкое ощущение. Особенно после последних недель. – Нам нужно выбраться из замка, – вдруг объявила Джинни. – Зачем? – насторожился Рон. – Потому что если я ещё неделю буду смотреть, как вы все страдаете над учебниками, то сама начну разговаривать с мебелью. – Ты уже разговариваешь с мебелью. – Один раз. – Три. – Докажи. – Кресло до сих пор тебя боится. – Справедливо. Гарри покачал головой. – Хогсмид? – Хогсмид, – кивнула Джинни. – Поддерживаю, – сказал Невилл. – Я тоже, – добавил Гарри. Луна подняла голову от журнала. – Отличная идея! Сегодня особенно активны зимние морщерогие кизляки. Повисла пауза. – Конечно, – вздохнул Гарри. – Я даже спрашивать не буду, – сказал Рон. – И правильно, – серьёзно ответила Луна. Гермиона неожиданно улыбнулась. Впервые за несколько дней ей действительно захотелось выбраться куда-нибудь просто ради удовольствия. Без необходимости спасать мир или разгадывать очередную загадку древней магии, без проекта, без споров. В субботу Хогсмид встретил их холодным ветром и тонким слоем снега на крышах. Снег, почти невесомый,  снова начал падать ещё по дороге из замка. Он цеплялся за волосы, шарфы и рукава мантий, тут же тая. Улицы были переполнены студентами. Из открытых дверей магазинов тянуло выпечкой, горячим шоколадом и пряностями. Над витринами уже появились первые рождественские украшения. До праздников оставалось больше месяца, но Хогсмид никогда не отличался терпением. – Если кто-нибудь ещё раз заговорит со мной про экзамены, я уйду жить в Запретный лес, – заявил Рон. – Думаю, кентавры будут против, – заметил Гарри. – Отлично. Тогда хотя бы они разберутся с моими домашними заданиями. – Скорее с тобой, – добавила Джинни. Первые полчаса прошли удивительно спокойно. Они зашли в «Сладкое королевство». Потеряли Луну. Нашли Луну. Затем снова потеряли Луну. Снова нашли. На этот раз она разговаривала с витриной. Впрочем, никого это не удивило. Потом Рон едва не устроил спор с продавцом из-за цены на шоколадных лягушек. Гарри отказался участвовать,  Джинни поддержала продавца, а Невилл поддержал Рона. Гермиона смеялась так сильно, что у неё заболели щёки. Она не сразу заметила, как сильно успела расслабиться. Последние недели словно отступили куда-то далеко. Все заботы вдруг перестали казаться такими важными.  – Три Метлы? – предложил Гарри. – Наконец-то разумная идея, – одобрил Рон. – Ты называешь разумной любую идею, связанную с едой. – Неправда. Иногда ещё и с напитками. – Удивительная широта интересов. – Спасибо, я много работал над собой. – Это тоже не был комплимент. – Я предпочитаю считать, что мир просто недостаточно ценит мой талант. – Какой именно? – спросила Джинни. – Есть. – Это не талант. – Скажи это человеку, который способен найти пирог в радиусе пятидесяти метров. – Ты однажды заблудился по дороге в Большой зал. – Это была стратегическая разведка местности. – Не могу поверить, что мы вообще продолжаем этот разговор, – простонала Гермиона, всё ещё смеясь. – А я не могу поверить, что до сих пор не в «Трёх Метлах», – трагически ответил Рон. – Ещё минута, и он начнёт слабеть, – предупредил Гарри. – Уже начал, – подтвердил Рон и для убедительности прислонился к ближайшему фонарю. – Какой актёр пропадает, – покачала головой Джинни. – Спасибо. Наконец-то признание. И под дружный смех они направились к «Трём Метлам». Когда они вышли из «Трёх Мётел», уже начинало темнеть. Снег всё ещё медленно кружился над улицами, фонари загорались один за другим, а из открытых дверей магазинов лился тёплый свет. Рон что-то увлечённо рассказывал Невиллу про квиддич, Джинни спорила с Гарри, Луна снова куда-то исчезла, кажется, добровольно. Гермиона как раз натягивала перчатки, когда услышала голос - достаточно громкий, чтобы несколько человек обернулись. – Малфой. Что-то в этом тоне заставило её поднять голову. На другой стороне улицы стояла знакомая слизеринская компания - Тео, Пэнси, Блейз, Дафна и Драко. Напротив них остановился высокий мужчина лет сорока с резкими чертами лица и аккуратно зачёсанными назад тёмными волосами. Опрятный, в дорогом тёмном пальто и безупречно завязанном шарфе, с неприятной, самодовольной улыбкой. Той самой, которую взрослые люди используют, когда хотят оскорбить кого-то и при этом выглядеть вежливыми. – Не ожидал увидеть тебя здесь. Малфой даже не изменился в лице. – Какая трагедия. Мужчина усмехнулся. – Рад видеть, что чувство юмора пережило семейные обстоятельства. Тео заметно напрягся, Пэнси закатила глаза так резко, словно слышала подобное уже не впервые, Дафна лишь устало отвела взгляд, а Блейз вдруг стал очень тихим. – Вы что-то хотели? – холодно спросил Малфой. – Ничего особенного. Мужчина пожал плечами. – Просто удивительно, как быстро люди забывают. Улыбка не сходила с его лица. – Впрочем, некоторым везёт больше, чем они заслуживают. На несколько секунд повисла неприятная тишина. Малфой смотрел на него совершенно спокойно. Слишком спокойно. Будто слышал подобное уже сотни раз. Всем своим видом он показывал пустое, отработанное равнодушие человека, который заранее знает каждую следующую реплику. – Хорошего вечера, – сказал он наконец. Мужчина усмехнулся. – Передавай привет отцу. И ушёл. Просто развернулся и ушёл. Будто ничего не произошло. Будто не оставил после себя эту тяжёлую, липкую тишину. Несколько секунд никто не двигался. Потом Тео тихо выругался. Пэнси пробормотала что-то себе под нос. Блейз хлопнул Малфоя по плечу. Дафна что-то сказала, но слишком тихо. На мгновение Гермионе показалось, что Малфой сейчас сорвётся, скажет что-нибудь, или хотя бы скривится, но он лишь коротко кивнул, словно речь шла о погоде. Через минуту они уже двинулись дальше по улице. Словно привыкли, и это просто очередной вторник, от чего становилось не по себе ещё сильнее. – Ну… Джинни первой нарушила молчание. – Не то чтобы он был совсем неправ. Гермиона резко повернулась. Джинни пожала плечами. – Что? – Джинни… – Я не говорю, что это было красиво, но удивляться тут нечему. В её голосе не было сочувствия, скорее раздражение, что Малфой каким-то образом умудрился снова оказаться в центре внимания и даже здесь вызвать у всех неловкость. – Да уж, бедный Малфой, – язвительно фыркнул Рон. – Настоящая трагедия. Люди помнят, что он творил последние несколько лет. – Рон.., – тихо сказала Гермиона. – Что? Я должен внезапно забыть всё только потому, что какой-то взрослый решил вести себя как придурок? Гарри просто молчал, Невилл тоже,  но даже они выглядели неуверенно. – Не знаю, – наконец сказал Невилл. – Если честно, я вообще не знаю, что об этом думать. Он нахмурился. – Смотреть на это было… странно. Джинни задумчиво смотрела вслед удаляющейся компании слизеринцев, – Я всё ещё считаю, что этот мужик был мудаком. – Возможно, – согласился Рон. – Очень даже возможно..но это не отменяет остального, и не делает Малфоя внезапно хорошим человеком, – добавила Джинни чуть резче, чем собиралась. Гермиона открыла рот. И тут же закрыла. В любом случае, она не знала, что собиралась сказать. Самое неприятное заключалось в том, что они не были неправы. Никто из них. Ни Рон, ни Джинни, ни Невилл.. ни даже тот мужчина. И всё же… Что-то в этой сцене не давало ей покоя, что-то царапало изнутри. Она вспомнила лицо мужчины, его улыбку, и  то удовольствие, с которым он произносил каждое слово. Вспомнила Тео, напряженные плечи Пэнси, тишину Блейза. И самого Малфоя. Спокойного до невозможности, словно это происходило постоянно. Ей вдруг показалось, что она упускала что-то важное, что-то, что находилось прямо перед глазами. – Гермиона? Она моргнула. – Что? – Ты идёшь? – спросил Гарри. Остальные уже двинулись дальше по улице. – Да. Она заставила себя отвернуться. Но почему-то ещё долго не могла выбросить из головы выражение лица Малфоя. Вернее, его отсутствие. Казалось, подобные разговоры давно стали частью его жизни, но почему-то именно это беспокоило её больше всего. Позже тем же вечером Драко сидел у окна в слизеринской гостиной. За стеклом всё так же медленно падал снег, в камине потрескивал огонь. Где-то позади Тео спорил с Пэнси, а Блейз лениво листал газету. Обычный вечер. Почти.  На самом деле мысли Драко были далеко от Хогвартса. Они снова и снова возвращались в Малфой-мэнор. К длинным коридорам, где когда-то всё казалось незыблемым. К семейным ужинам, на которых отец говорил о будущем рода Малфоев так уверенно, словно весь мир уже принадлежал им. К матери, которая всегда сидела рядом и умела одним взглядом остановить любой спор. Когда-то дом казался ему крепостью. Местом, где всё было понятно, где существовали правила, традиции и уверенность в завтрашнем дне. Теперь от этого ощущения почти ничего не осталось. После войны Малфой-мэнор стал другим. Словно сами стены помнили слишком многое. Люциус больше не выглядел человеком, который привык отдавать приказы и получать желаемое. Каждая новая отсрочка суда словно отнимала у него ещё часть прежней уверенности. Драко редко признавался себе в этом, но видеть отца таким было тяжело. Он злился на него за его ошибки, за решения, последствия которых до сих пор преследовали их семью, за то, что когда-то безоговорочно верил ему. И всё же, Люциус оставался его отцом. А Нарцисса, как всегда, пыталась удержать всё вместе - дом, семью, остатки их репутации. Она писала спокойные письма, рассказывала о мелочах и никогда не жаловалась. Но Драко слишком хорошо её знал. Он понимал, сколько тревоги скрывается между строк. – Ты собираешься убить того типа или просто продолжишь сверлить взглядом стену? – поинтересовался Тео. – Пока не решил. – Отлично. Люблю, когда у людей есть планы. Драко не ответил. На столе лежало письмо - смятое, несколько раз перечитанное. Он получил его утром от матери, как и каждую неделю. Только в этот раз письмо оказалось короче обычного. Судебное заседание снова перенесли, Люциус снова оставался под домашним арестом. Министерство снова не могло решить, что делать с человеком, которого половина страны хотела посадить, а другая половина предпочитала просто не вспоминать. Нарцисса, разумеется, писала, что всё хорошо. Она всегда писала, что всё хорошо, даже когда было очевидно обратное. Драко перевернул письмо, и на обороте красовалась едва заметная клякса от чернил. Мать редко ошибалась. – Как думаешь, – вдруг спросил Блейз, не отрываясь от газеты, – этот идиот в Хогсмиде когда-нибудь поймёт, что каждый раз говорит одно и то же? – Нет, – ответила Пэнси. – Почему? – Потому что тогда ему придётся найти смысл жизни. Тео фыркнул, а Драко невольно усмехнулся. Всего на секунду, улыбка слишком быстро исчезла с его лица. Перед глазами снова возникло лицо того мужчины. И не только его.. На мгновение он вспомнил Грейнджер, стоящую через дорогу, - она смотрела прямо на него. Не с жалостью и не с отвращением, и это не давало ему покоя. Жалость была бы понятнее, а отвращение - привычнее. А вот этот взгляд… он не знал, что с ним делать. – О нет, – протянул Тео. Драко медленно поднял голову. – Что? – Ничего. – Тео. – Просто интересно. – Что именно? Тео ухмыльнулся. – Уверен, ты сейчас думаешь вовсе не о том мужике. Драко посмотрел на него. – Иногда, Нотт, мне хочется тебя проклясть. Тео довольно ухмыльнулся.