Даже если и так, что?

Прошла неделя. Ровно семь дней, которые Молли почти не помнила. Она лежала лицом в подушку, смотрела в потолок с трещиной-рекой, листала телефон и ничего не чувствовала. Мама оставила её в покое после того, как Молли сказала: «У меня просто усталость». Отец всё ещё был в командировке. Дома было пусто и холодно, даже когда батареи работали на полную. В пятницу вечером она долго смотрела на диалог с Альбертом. Написала — не думая, просто чтобы написать: «Мне нужна помощь по физике. Завтра». Он ответил через несколько минут. Не вопросом, не уточнением. Просто адрес. Метро, улица, дом, квартира. Коротко. Экономно. Как будто знал, зачем она на самом деле пишет. Молли не собиралась брать с собой тетрадки. Она шла к нему, чтобы утопить своё тело в похоти и агонии. Чтобы почувствовать себя любимой и нужной — хотя бы фальшиво, хотя бы на время. Ей было всё равно, получится что-то или нет. Важен был сам процесс — чьи-то руки на её коже, чьё-то дыхание в её волосах, чья-то потребность в ней, пусть даже минутная, пусть даже выдуманная. В субботу в пять часов вечера Молли сидела на лавочке у его подъезда и пила дешёвое пиво из горла. Купила в ларьке по дороге — для смелости. Третья банка была уже почти пустой, голова шла кругом, а в груди горело что-то тупое и тёмное. Она была в старых растянутых джинсах, в толстовке с чужого плеча — отцовской, наверное, или брата, которого у неё не было. Волосы — растрёпанное каре, вечно лезущее в глаза, немытое, тусклое. Никакой косметики. Она не собиралась ему нравиться. Она собиралась использовать его, как использовала алкоголь, как использовала лёд из морозилки, которым прижигала себе внутреннюю сторону локтя, когда становилось слишком пусто. Она шла к нему. Не за физикой. Не за разговором. За тем, чтобы хотя бы на пару часов перестать быть собой. Стать кем-то другим — кем-то, кого хотят. Кого трогают. Кто не просто существует, а чувствует — даже если эти чувства чужие. В шесть ноль-ноль она позвонила в домофон. Альберт открыл не спрашивая. Поднялась на пятый этаж пешком — лифт не работал. Голова гудела, ноги заплетались. Он ждал у открытой двери. Домашний — серые штаны, футболка, растрёпанные волосы. Увидел её — и что-то дрогнуло у него на лице. — Ты пьяная? — спросил он прямо. — Немного, — Молли шагнула внутрь, не разуваясь. — Для смелости. Он закрыл дверь. Смотрел на неё — на её мутные глаза, на грязные кроссовки, на пустые руки. — А где тетради? — Какие тетради, Альберт? — она усмехнулась, прошла мимо него в коридор, толкнула дверь в комнату. — Ты же знаешь, зачем я пришла. В комнате было полутемно. Шторы задёрнуты. На столе — стопка тетрадей и кружка с остывшим кофе. Молли развернулась к нему лицом. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел так, как смотрят на человека, которого ещё не раскусили. — Ты не в себе, — сказал он. — Я не бываю в себе, — ответила Молли. Она шагнула к нему. Взяла за футболку обеими руками. Потянула на себя. Не ради поцелуя. Ради того, чтобы забыть. Ради того, чтобы хотя бы на минуту чьи-то руки сжимали её так, будто она нужна. Будто без неё нельзя. Он не сопротивлялся. Поцелуй вышел рваным, мокрым, с привкусом пива и горечи. Альберт ответил — сначала неуверенно, потом жёстче, вжимая её спиной в стену. Молли чувствовала его руки — сильные, нетерпеливые. Чувствовала, как всё внутри сжимается от страха и желания. Страх был свой, а желание — чужое, но ей было всё равно. Главное, что хоть что-то. Он повалил её на кровать. Грубо. Без вопросов. В этот раз он просто брал. И она позволяла. Альберт вошёл в неё резко. Молли вскрикнула — от неожиданности, от острой вспышки боли. Но он не остановился. И она не хотела, чтобы он останавливался. Молли закусила губу, вцепилась ему в плечи, но потом боль начала отпускать. Отступать. Заменяться чем-то другим — тёплым, тягучим, странным. Через минуту ей стало приятно. По-настоящему, а не понарошку. Она выдохнула, расслабилась, и её тело само подстроилось под его движения. Молли закрыла глаза и позволила себе просто быть там. С ним. Под ним. Впервые за долгое время она не думала о том, какая она никчёмная. Она просто чувствовала. Альберт кончил первым, тяжело уронил голову ей на плечо. Через минуту — она, судорожно вцепившись ему в спину. Они лежали молча. Потом Молли села, натянула толстовку — голой сидеть не хотелось, хотя после всего было уже всё равно. Нашарила на тумбочке пачку сигарет, которую заметила ещё когда заходила. — Ты куришь? — спросил он устало. — Иногда, — ответила она. Вытащила сигарету, зажигалку нашла тут же. Прикурила, затянулась глубоко, выпустила дым в потолок. Сидела на его кровати в одной толстовке — джинсы валялись на полу, — с растрёпанным каре, со следами от его губ на шее, и курила. Молли было плевать. Альберт смотрел на неё со стороны. Не отрываясь. — Ты красивая, когда не пытаешься быть красивой, — сказал он. Молли усмехнулась — горько, по-своему. — Я никогда не пытаюсь, — сказала она. Докурила, затушила бычок в пепельнице. Повернулась к нему. — У тебя есть что выпить? — Вино в холодильнике. — Принесёшь? Альберт встал, натянул штаны, вышел на кухню. Вернулся с бутылкой и двумя кружками. Сел рядом, разлил. Молли взяла свою кружку, сделала глоток. Вино было тёплым и сладким. Они сидели рядом — она в толстовке без штанов, он в одних штанах — пили вино из кружек и молчали. И в этом молчании не было напряжения. Было что-то другое — усталое, тёплое, почти живое. — Останешься? — спросил Альберт. — Нет, — сказала Молли. — Меня дома ждут. Ну, то есть не ждут, но заметят, если не приду. Он не стал уговаривать. Молли докурила вторую сигарету, потом встала, натянула джинсы. Альберт смотрел на неё с кровати — как она застёгивает молнию, как поправляет толстовку, как откидывает волосы с лица. — Молли, — сказал он, когда она уже была в дверях. Она обернулась. — Ты в порядке? Она подумала секунду. — Пока да, — сказала. — Спасибо. Она вышла в прихожую, надела кроссовки. Уже взявшись за ручку двери, остановилась. Достала телефон. Открыла камеру. Сделала селфи — растрёпанное каре, слегка опухшие губы, следы на шее. Сонная, расслабленная, почти счастливая. Подписала: «В гостях было хорошо» И выложила в историю. Она не думала. Она вообще перестала думать где-то полгода назад. Может, год. Может, никогда и не начинала. Она просто хотела, чтобы кто-нибудь увидел. Чтобы кто-нибудь понял, что сегодня она была не одна. Что сегодня она чувствовала. На обратной дороге в метро ей было тепло. Не физически — в груди. Она ехала, смотрела в тёмное окно и улыбалась своим мыслям. История провисела двадцать минут. Этого хватило. Лиза увидела. Увидела задний план — край знакомой кружки. Ту самую, с надписью «Coffee». Лиза не стала писать в общий чат. Она написала Молли в личку: «Молли. Это у Альберта? Ты у него была?» Молли прочитала сообщение. Подумала секунду. И написала: «Даже если и так, что?». Потом выключила телефон, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Поезд нёсся сквозь тоннель, и Молли впервые за долгое время не хотелось исчезнуть. Ей хотелось завтра. Хотелось понедельника. Хотелось увидеть его снова — в классе, за учительским столом, с этим его вечным кофе и равнодушным лицом. Теперь она знала, что он — равнодушен — только для всех остальных. Для неё у него было другое лицо.