Молли сама захотела

Понедельник начался не с будильника. С уведомлений. Молли открыла глаза за час до подъёма — телефон вибрировал так, словно у неё внутри черепа завелся рой. Восемь непрочитанных сообщений из классного чата, три — в личку от Лизы, и ещё одно — от Кати, про которую она почти забыла. Она не стала читать сразу. Сначала умылась. Потом выпила холодный кофе из горла. Потом села на край кровати, включила экран. Классный чат жил своей жизнью. Кто-то скинул мем, кто-то спросил про домашку. А где-то между этим — скриншот. Её вчерашней истории. С комментарием от Арины, отличницы с синими бантами в волосах и рвотным рефлексом на любую искренность: «Интересно, а папик знает, что его кружка засветилась?» Никто не ответил Арине. Но все прочитали. Молли удалила историю. Поздно. Скриншоты уже разошлись. Она надела самую невзрачную одежду, какую нашла — чёрные джинсы, мешковатый свитер, кеды без шнурков. Волосы собрала в пучок. Косметики — ноль. Она не хотела быть заметной. Она хотела стать тенью. Но тени в школе не носятся с чужими следами на шее. В коридоре на втором этаже её перехватила Лиза. — Ты чокнутая, — выдохнула она, хватая Молли за рукав. — Совсем чокнутая. Зачем ты это выложила? Ты понимаешь, что все теперь... — Что все? — Молли смотрела прямо. Устало. Без интереса. — Что ты — ну... — Лиза замялась, подбирая слова. — Что у тебя с ним что-то было. — И что? — Молли! Он же учитель! Ему за это... я не знаю... тюрьма? Увольнение? — Ничего у нас не было, — Молли выдернула рукав. — Было. Но ничего нет. Она пошла дальше. Лиза осталась стоять, открыв рот. На первом уроке — истории — Молли села на заднюю парту, как обычно. Но обычно её соседи хотя бы делали вид, что её не замечают. Сегодня они смотрели. Косились. Перешёптывались. Арина сидела через два ряда и улыбалась такой улыбкой, от которой у Молли зачесались кулаки. Их учительница, Светлана Павловна, женщина лет пятидесяти с вечно поджатыми губами и острым взглядом, объявила устный опрос по теме «Дворцовые перевороты». Молли не готовилась. Она вообще перестала готовиться к чему-то полгода назад. — Молли, — голос Светланы Павловны прозвучал как приговор. — Расскажите о причинах и последствиях указа о престолонаследии Петра Первого. Молли подняла голову. Смотрела на учительницу, на доску, на портрет Екатерины Второй, который висел криво и, казалось, подмигивал ей с издёвкой. — Я не знаю, — сказала она. — Не знаете или не учили? — Какая разница? В классе повисла тишина. А потом кто-то с первой парты — Молли даже не разглядела кто — сказал негромко, но так, что услышали все: — Она вообще ничего не умеет. Только ноги перед взрослыми мужиками раздвигать. Класс взорвался. Кто-то заржал, кто-то ойкнул, кто-то — Лиза — закрыла лицо руками. Светлана Павловна замерла с открытым ртом. Её лицо медленно наливалось свекольным цветом — то ли от возмущения пошлостью, то ли от понимания, что эта пошлость имеет под собой почву. — Что вы себе позволяете?! — выкрикнула она, но голос дрогнул. — Да ладно, Светлана Павловна, — лениво протянул с заднего ряда Кузьмин, главный школьный провокатор. — У нас в чате все скрины видели. Она у нашего Альберта Сергеевича ночевала. В одной толстовке на голое тело. — Скрины чего? — не поняла Светлана Павловна. Молли не стала ждать. Она встала так резко, что стул отлетел к стене. Собрала учебник — не глядя, руками, которые тряслись, но она не знала от чего: от страха, от стыда, от дикой, неправильной злости. Или от всего сразу. Плечи колотила мелкая дрожь. Она сунула книгу в рюкзак, застегнула молнию. Взяла телефон. Вышла из класса под гул голосов, под взгляд Светланы Павловны, которая так и не закрыла рот. — Молли! Мы не закончили! — крикнула ей вслед учительница. — Я закончила, — сказала Молли, не оборачиваясь. Она бежала по коридору. Не шла — бежала, давясь воздухом, который вдруг стал слишком густым. В глазах щипало, но она не плакала — она запретила себе плакать, когда ей было двенадцать и отец впервые сказал, что слёзы это манипуляция. В кабинет физики она влетела без стука. Альберт стоял у доски — писал что-то мелом, формулы, векторы, всё такое правильное и понятное, в отличие от неё. В классе никого не было — перемена, пять минут до звонка. Он обернулся на звук. Увидел её — красную, растрёпанную, со слезами, которые всё-таки прорвались. — Молли? Что случилось? Она не помнила, как пересекла комнату. Помнила только, что её руки вцепились в его плечи, как в спасательный круг. — Они узнали, — выдохнула она в его футболку. — Все. Они называют меня... — голос сломался. — Альберт, они всё знают. Арина, Кузьмин, Светлана Павловна... Она смотрела на меня, как на... Он не обнял её в ответ. Не прижал к себе. Молли почувствовала это сразу — как его тело стало жёстким, как он отстранился, не грубо, но определённо. Как будто она была горячей, а он не хотел обжечься. — Давай не сейчас, — сказал он. Она подняла на него глаза. Не поняла. — Что значит «не сейчас»? — Молли, — он смотрел поверх её головы, на дверь, которая была открыта — она влетела и не закрыла за собой. — Сейчас любой может зайти. — И что? — её голос дрогнул. — Ты меня стесняешься? Или себя? — Не передёргивай, — он наконец посмотрел ей в глаза, и этот взгляд был совсем не тем, что в субботу ночью. Сейчас он был учительским. Усталым. Границы выставляющим. — Они узнали. Это плохо. Для нас обоих. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Тем более — так. — Так? — она отступила на шаг. — Как — так? Как я сейчас стою перед тобой и мне больно? Ты хоть понимаешь, что они там сказали? Что я — «грязная шалава». Что я ничего не умею, кроме... — она не договорила. — Молли, — Альберт вздохнул, потёр лицо рукой. Он выглядел не злым. Он выглядел уставшим. И это было почему-то больнее. — У тебя есть дела важнее, чем я. — Какие? — она усмехнулась сквозь слёзы. — Физика? — Альберт, всмысле? — она почти кричала. — Они узнали! Ты слышишь? Меня только что при всём классе назвали шлюхой! А ты говоришь про какие-то дела?! — Важнее меня, — договорил он спокойно, но жёстко. — Важнее вот этого, — он обвёл рукой пространство между ними. — Того, что между нами. — Между нами что? — она смотрела на него в упор. Зрачки расширены, губы дрожат. Альберт помолчал. Подошёл к двери, выглянул в коридор, закрыл её. Осторожно. Без щелчка. Вернулся. Сел на край стола, скрестил руки. — Мы можем спать вместе, — сказал он ровно. — Встречаться. Тихо. Никому не показывая. Ты можешь приходить ко мне, мы можем делать это снова. Я не против. Но ты меня не привлекаешь в романтическом плане. Да и я тебя. Никто из нас не ищет любви. Ты сама это сказала в субботу. Ты была честна со мной. Я буду честен с тобой. Молли замерла. Стояла посреди класса, в чёрном свитере, с мокрыми щеками, с таким чувством, будто он ударил её. Не рукой — словами. Правильными. Чёткими. И потому — смертельными. Потому что он был прав. Она сама хотела этого. Только этого — не любви, а забвения. Не романтики, а рук на коже. Не чувств, а отсутствия чувств. Но сейчас, когда он говорил это вслух — так холодно, так прямо — ей вдруг захотелось его любви больше всего на свете. Не той, что была. Не сухой, не физической, не минутной. Настоящей. Чтобы он сказал: «Мне всё равно, кто что узнал. Я рядом». Чтобы он обнял и не отпустил. Чтобы он выбрал её не потому, что она пришла в субботу пьяная и готовая, а потому что она — это она. Но он молчал. Он ждал её ответа. И в его глазах не было ничего, кроме терпеливого, выдержанного спокойствия взрослого человека, который знает, что это пройдёт. Всё пройдёт. Даже она. — Понятно, — сказала Молли. Она развернулась, подошла к двери. Взялась за ручку. Остановилась. — Ты хоть на минуту представил, что я чувствую сейчас? — спросила она, не оборачиваясь. — Представил, — тихо сказал Альберт. — Но ты пришла ко мне сама. Я тебя не звал. Ты хотела — вот этого. Не любви. Так зачем ты плачешь теперь, когда получила то, что просила? Молли не ответила. Потому что он был прав. И это было хуже всего.