Не драматизируй

Она почти перестала ходить в школу. Сначала пропустила два дня, потом три, потом неделю. Лежала на кровати, смотрела в трещину-реку на потолке, листала телефон и удаляла приложения, потому что даже смотреть на иконки было тошно. Мама заметила не сразу — у неё была своя жизнь, свои смены, своя усталость. А когда заметила, устроила разговор на кухне. Молли сидела в пижаме, пила чай, который не хотела, и слушала. — Ты перестала ходить в школу. У тебя проблемы с социумом, я знаю. Поэтому домашнее обучение — нет. — Мам, мне там... тяжело. — А кому легко? — мама вздохнула, поправила волосы. — Ты сильная. Была всегда. Соберись. Молли не стала спорить. Она давно перестала спорить с кем бы то ни было. Альберт не писал. Молли тоже не писала. Ну, почти. Пару раз она открывала диалог с ним. Смотрела на последнее сообщение — тот самый адрес. Метро, улица, дом, квартира. Смотрела на пустое поле ввода. Пальцы начинали дрожать над клавиатурой. Она печатала: «Привет», потом стирала. «Ты как?», стирала. «Мне плохо» — стирала особенно быстро, будто это слово могло обжечь экран. Один раз она всё-таки нажала «отправить». Просто смайлик. Грустный. Тут же пожалела. Нельзя. Она удалила сообщение. Для всех. Альберт, скорее всего, даже не увидел. Или увидел — и промолчал. У Молли был знакомый с детства. Эндрю. Другом его назвать было нельзя — слишком громко, слишком неправда. Но можно было сказать парень на день. Эндрю ей не нравился. Но он был очень сексуальный. Накачанный, с широкими плечами и такой уверенностью в каждом жесте, от которой у девочек в их общем дворе когда-то подкашивались колени. У Молли не подкашивались. Она смотрела на него трезво. Он был красивой картинкой с бракованной внутренностью. Но если его набухать хорошенько — он становился почти человеком. Искренним. Чувственным. Таким, с кем можно было сидеть на лавочке и молчать, и это молчание не давило. Она не видела его две недели. Может, три. А потом в пятницу вечером поняла, что не хочет быть одна. Что стены её комнаты стали слишком тонкими, а потолок — слишком низким. Она собралась быстро. Натянула те же старые джинсы, ту же толстовку с чужого плеча. Не накрасилась. Не причесалась даже — растрёпанное каре само легло как попало. В палатке у бабульки купила две бутылки пива и маленькую бутылку водки — «для себя», подумала она. Бабулька уже не удивлялась. Только смотрела презрительно, поверх очков, будто говорила: «Опять ты, девочка. Опять». Бабулька всегда ей продавала. У них была своя связь, молчаливая и неловкая. Молли кивала, бабулька вздыхала. Пиво и водка переходили из рук в руки. Она шла к Эндрю без приглашения. Без смс. Просто — зная, что он, скорее всего, один. Его родители работали вахтовым методом — уезжали на север вахтами по два-три месяца, оставляя сыну ключи от квартиры и карточку с ограниченным, но регулярным бюджетом. Эндрю умел тратить эти деньги только на то, что приносило быструю радость: энергетики, забегаловки и случайные подарки для девушек, которые не оставались надолго. Домой он затаскивал еду редко, поэтому холодильник часто зиял пустотой, а на кухне пахло лишь дошираком и сигаретным пеплом. Молли позвонила в домофон. Никто не ответил. Она постучала — костяшками, громко. — Есть кто? Дверь открылась. Эндрю и сегодня был один. Родители бы ей конечно открыли, но они не питали к Молли особой симпатии, считали её «проблемной», с «неблагополучным фоном», но общаться не запрещали. У них на это просто не было времени. Она прошла в прихожую. Эндрю стоял в дверях гостиной — в спортивных штанах, без футболки, с телефоном в руке. — Привет, — сказала Молли, поднимая пакет. — Не хочешь выпить? Он поднял голову. Усмехнулся. — Слушай, так хотелось. И тут ты нагрянула. Как всегда вовремя. — Я чувствовала. Она села на диван. Открыла две бутылки пива — одну протянула ему, вторую взяла себе. Чокнулись горлышками. Пили молча. Водку пока не трогали. Молли держала её на потом — «на добивку», если Эндрю захочет, или для себя одной, если не захочет. Потом они пили ещё. Потом включили телевизор, но звук убрали на ноль, потому что обсуждать было нечего. Они втыкали в стену. Разговаривали ни о чём. О погоде. О том, что лампочка в коридоре перегорела, а Эндрю лень её менять. Когда пиво кончилось, Молли вытащила водку. — Ого, — сказал Эндрю. — А это уже серьёзно. — Ты будешь? — Давай по чуть-чуть. А то меня родители завтра с утра достанут, если позвонят, а я как овощ. Он налил себе полстакана. Молли налила остальное себе — почти полную бутылку разлили на двоих. Выпили. Горло обожгло, по телу разлилось тепло. Когда её хорошенько убрало — алкоголь смешался с усталостью, голова стала ватной, язык — слишком быстрым — она захотела рассказать. — Эндрю, у меня проблемы. — Оой, нет, — он отмахнулся, даже не глядя на неё. — Пожалуйста, без твоих интрижек и обсуждений людей. Это некрасиво. Голос у него был поддатый, но в нём сквозила такая брезгливость, будто Молли предложила ему ковыряться в мусорном баке. — Это всё потому, что ты меня хочешь? — выпалила она. Она уже не могла вразумить, что несёт и перед кем. Слова вылетали сами. Эндрю усмехнулся. Долго. С противным прищуром. — Даже если так, ты всё равно мне не дашь. — Кто знает, кто знает, — Молли допила остатки водки из своего стакана, поставила бутылку на пол. — Я вот недавно с учителем переспала. И теперь меня все называют малолетней шлюхой. Прямо при учителях. Эндрю молчал. Смотрел на неё. Его лицо не изменилось — ни удивления, ни сочувствия. Ничего. — А этот чё? — спросил он наконец. — Ему всё равно. Он чисто со мной спит и всё. — Ну, ты как всегда в своём репертуаре. Он отставил пустую банку, повернулся к ней всем телом. Глаза — мутные, но цепкие. И сказал — спокойно, почти ласково, отчего стало только хуже: — Ну вот ты мне скажи. Вот кто ты? Как не маленькая шестнадцатилетняя шлюха? Я бы сам такую, как ты, натянул. Но как видишь, я не такое животное, как твой учитель. Молли сжала челюсть. В груди что-то оборвалось — не больно, а так, пусто. Будто последний шар в пинболе упал в люк. — Да, — сказала она. — Умеешь ты поддержать, Эндрю. Мне пора. Она встала. Ноги слушались плохо, но она держалась. Не показала, как дрожат руки. — Ну давай-давай, — он откинулся на диван, даже не проводил её взглядом. — Нажраться захочешь — прибежишь. Молли вышла на улицу. Водки в бутылке ещё оставалось — на донышке, граммов пятьдесят. Она не стала оставлять её Эндрю — он и так нахаляву выпил своё пиво. Закрутила крышку, сунула бутылку в рюкзак. По пути домой, когда уже никого не было, она достала её. Открутила крышку. Сделала глоток — горло обожгло, но ей нравилось это чувство. Живое. Настоящее. Допила всё. Пустую бутылку засунула в урну — не в стеклоприёмник, а просто сверху, чтобы бабулька из палатки не увидела завтра утром и не подумала ничего лишнего. Хотя какая разница. Бабулька и так всё знала. Во рту горело, во всём теле горело, но это было лучше, чем ничего. Пока она шла до дома, стемнело. Фонари горели через один. Тени прыгали, и каждый шорох заставлял её вздрагивать, но оборачиваться было лень. Она завалилась на порог своей квартиры — ключи нашла с третьей попытки. Села прямо в коридоре, интенсивно стягивая кроссовки со вспотевших ног. Шнурки завязались в узлы, пальцы не слушались. Она была уверена, что дома никого нет. Но не тут-то было. — Молли! Мамин голос ударил из темноты прихожей. Молли подняла голову — мама стояла в дверях кухни, в халате, с руками на бёдрах. Не спала. Ждала. — Ты где так обпилась-то, негодяйка? Хорошо хоть отца нет, ух чего бы он с тобой сделал. — Мам... прости... — слова выходили размазанными, губы не слушались. — Я с Лизкой в клубе была... На дискотеке. — Никто не приставал? — в голосе мамы прорезалась тревога. Она шагнула ближе, вгляделась в лицо дочери. — Нет, мам, ты чё. Я сама к кому хочешь пристану. Она усмехнулась собственной шутке. Получилось криво. — Я пойду спать, мам... — Иди, — мама вздохнула. — Чтобы завтра пошла в школу. Я прослежу. И поешь утром, раз сейчас ложишься. — Хорошо. Молли не помнила, как дошла до комнаты. Не помнила, как упала на кровать. Не помнила, как уснула — в джинсах, в носках, прямо поверх одеяла. Утро ворвалось голосом мамы: — Молли. Вставай. Умывайся — вся отёкшая. Иди ешь. И бегом в школу. Я на работу. Мама уже была одета, с ключами в руках, с сумкой на плече. Поцеловала Молли в макушку — машинально — и вышла, хлопнув дверью. На удивление, Молли выспалась. Сон был глубокий, без снов. Она умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало — отёкшие веки, бледные губы, следы от подушки на щеке. Поела — овсянку, которую мама оставила на плите. Потом заглянула в телефон. Сообщение от Эндрю: «Угомонись ты, а. Ты драматизируешь. Все пообсуждают и забудут» Молли ничего не ответила. Смахнула уведомление. В инсте висело ещё одно. От Альберта. Она открыла. Внутри было коротко: «Из-за тебя моя репутация под угрозой. Все и вправду узнали, и пока ты не ходишь, все докапываются до меня. Чтобы сегодня пришла в школу и заявила, что я тебя не трогал, и фото сделано не в моём доме» Молли смотрела на экран. На ровные, сухие буквы. Ни «привет», ни «как ты», ни «извини». Она нажала «ответить». Написала: «ок». В школе первым уроком была физра. Молли не стала переодеваться. Она прошла мимо раздевалки, вышла на улицу, села на лавку у спортзала и закурила одноразку, делая вид, что это не вейп, а просто такой странный способ дышать. Внутри за спиной хлопали шкафчики, смеялись девчонки. Молли не хотела туда. — Ну что, Молличка? Она подняла голову. Перед ней стояли трое. Арина — с неизменными синими бантами и улыбкой, от которой хотелось вырвать себе глаза. И две её подружки — Маша и Полина, такие же гладенькие, правильные, с идеальными хвостами и пустыми глазами. — Наша ты недотрога, — продолжила Арина. — Как дни проходят? Чего в школу не ходишь? Что-то случилось? Голос сочился ехидством. Молли медленно выпустила дым в сторону. Посмотрела на Арину — спокойно, устало. — Слушай, я с ним не ебалась. И ничего у нас не было. И не суй нос не в своё дело. Эта фотография сделана у моего друга дома. А не у него. — Ой, правда? — Арина притворно округлила глаза. — У друга, значит? А друг этот — мужчина лет тридцати с учительским удостоверением? У тебя такие друзья, Молли? Интересные у тебя друзья. — Отвали, Арина. — А то что? Молли не успела ответить. Маша и Полина переглянулись. И в следующую секунду Молли почувствовала, как чьи-то руки хватают её за плечи, за волосы, выдирают одноразку из пальцев. — Вы чё, суки?! — заорала она, но её уже тащили. В раздевалке было душно и пахло потом и дешёвым дезодорантом. Девчонок было больше, чем Молли думала. Человек десять. Они окружили её — плотным кольцом. — На колени, — сказала Арина спокойно. Как приказ. — Иди на хуй. Удар пришёлся под дых. Молли согнулась, выдохнула — и в тот же момент её толкнули, и она упала на колени. Сама. Не потому что послушалась — потому что ноги не держали. — Вот так, — Арина наклонилась к ней, взяла за подбородок, заставила смотреть вверх. — Слушай сюда, шлюха. Она говорила тихо, почти ласково. Остальные молчали. Только дышали — тяжело, с предвкушением. — Если из-за тебя хорошего учителя уволят или посадят — тебе ой как не поздоровится. Ты меня поняла? Молли смотрела в её глаза — холодные, пустые, праведные. У неё не было сил ни на страх, ни на злость. Только тошнота подкатила к горлу. — Ты меня поняла? — повторила Арина громче. — Поняла, — прошептала Молли. Арина выпрямилась. И, не глядя, со всего размаху ударила Молли ногой по голове. Боль вспыхнула в виске, разлилась по черепу. Уши заложило. Кто-то плюнул в её сторону. Кто-то сорвал с неё толстовку — с чужого плеча, отцовскую, единственное тёплое, что у неё было. Потом облили водой из бутылки — холодной, с ног до головы. Кто-то вцепился в волосы, растрепал каре окончательно, так что пряди полезли в глаза. Её держали. Несколько пар рук — за запястья, за плечи, за шею. Она дёрнулась — бесполезно. Она была одна, а их — много. — Если кому-то хоть слово скажешь, — Арина снова наклонилась к самому уху, — мы сделаем так, что ты действительно захочешь исчезнуть. А мы поможем. — Пошли вы на хуй, твари! — выкрикнула Молли. Крик вышел рваным, почти истеричным. Он разнёсся по раздевалке, ударился в плитку, вернулся эхом. И в этот момент дверь распахнулась. — Что здесь происходит?! Учительница физкультуры — тётя Зина, как её за глаза называли, мужиковатая баба с вечно красным лицом и свистком на шее — влетела в раздевалку, как торпеда. Увидела Молли на коленях, мокрую, растрёпанную. Увидела девчонок, которые вмиг отпрянули, сделав невинные лица. — А ну разошлись! — рявкнула тётя Зина. Схватила Молли за руку, рывком поставила на ноги. — Ты как, живая? Молли вырвалась. Не глядя. Не думая. Рванула к пожарному выходу — тот был в конце коридора, она помнила. — Молли! Стой! — крикнула тётя Зина. Молли не остановилась. Она бежала по коридору — мокрая, без толстовки, в одной футболке насквозь. Бежала к железной двери с красной табличкой. Нажала на ручку. Дверь поддалась. За ней была лестница. Холод. Сырость. И запах свободы — промозглой, уличной, ничейной. Она сбежала вниз, вылетела на улицу. Ветер ударил в лицо. Волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу. Футболка промокла насквозь и просвечивала. Молли шла быстро. Сначала к метро. Потом просто — вперёд. Домой. Подальше. Но таких мест не было. И она знала это. Плевать.