3. Госпиталь

Клара пятится, пятится, пятится назад, не отрывая от него глаз, как загнанный зверек. Хотя, наверное, странно говорить «пятится» о человеке, который поднимается по ступеням. А это она так поднимается: спиной вперед, к нему лицом, пока не упирается этой самой спиной в тяжелые двери Театра. Для стороннего наблюдателя все понятно: Артемий ее преследовал и загнал на ступени, откуда не сбежать… А на самом деле она появилась перед ним ниоткуда и вот эдак, придуриваясь, пошла. — Кончай игрушки свои, — говорит Артемий. — Пропусти. Клара даже не моргнет. Зрачки у нее широкие, как будто на самом деле боится. Лицо белее белого, под глазами проступают венки. Сухими, белыми губами еле слышно шепчет: «Мама…». Совсем уже девчонка дурковать начала. — Пусти, — повторяет Артемий. — Мама… — говорит Клара, и к ней возвращается свой, пускай нездоровый, но все же хоть какой-то цвет лица. — Мама, я дома… Она отходит в сторону, полностью утратив к нему интерес. В Рубине пропадает актерский талант. Он с Артемием, видите ли, разговаривает. Достаточно миролюбиво. Спокойно. По делу. Но в лице у него что-то такое… Как будто он каждым словом делает одолжение, снисходит до приятеля по детским играм. И как будто страшно уязвлен тем, что приходится снисходить и разговаривать. Сложная, в общем, у Стаха физия. Если упростить, то так: рвут человека напополам смирение и гордость. И посочувствовать ему не зазорно. Настали такие времена, что всех разрывает: кого не пополам, того вообще в клочки. Артемий пытается разглядеть в нем маленького лохматого Стаха и не может. Как будто это совсем другой человек. Рубин появляется здесь нечасто и ненадолго. Но госпиталь считает своей вотчиной, а себя — чуть ли не главным в нем. Это особенно заметно, когда он, всем видом выражая покорность судьбе, моет пол или тащит с койки прочь изгвазданное белье. Санитаров не хватает. Стах каждый раз говорит Артемию, где что лежит, как будто он не способен запомнить. Или как будто явился в госпиталь впервые. С Данковским молчалив, но дружелюбен без вот этих своих штучек. — Многое может случиться, — говорит Рубин, словно нехотя. — Если вдруг не приду завтра… Ладно. Потом. Все потом… Вон тот, у стены, совсем плохой. Попробуй с ним сначала, хуже не будет. Морфия мало привезли. На средней полке слева. Данковского пока не трогай, разбудишь через двадцать минут. Если не получится, разрешается применить силу. Или хитрость. — Ты, что ли, разрешаешь? — Артемий не может сдержать ухмылку. — Он сам. Если что, это было больше похоже на приказ, — Стах свою ухмылку строго сдерживает, но она все равно предательски кривит угол рта. Вот и поговорили. Почти как друзья. Форелька говорит, Стах стал похож на монаха. Или на солдата. Артемий смотрит ему вслед и видит бритую голову, ссутуленные плечи, заложенные за спину руки. Не хватает только сонного и безразличного конвоира за плечом. Что мало морфия, это никуда не годится. Артемий дает себе слово нынешней же ночью попробовать изготовить обезболивающее по отцовским записям. Если по оным записям судить, то с этим средством все непросто, может быть, и опасно. Плевать. Своего первого пациента в Городе, мальчишку из банды Ноткина, он не просто потерял. Превратил его последние часы в ад. По неведению, по глупости, по самоуверенности. Теперь у него с собой тинктур столько, что хватило бы на диагностику пятерых как минимум. И семерых, если повезет. А скудные ампулы морфия говорят: на троих, не больше… Данковский спит лицом в подушку, видимо, в той же позе, в какой упал на койку час или два назад. Укрыт побитым молью шерстяным одеялом: это Рубин, видимо, позаботился. «В следующий раз, — думает Артемий, — надо попробовать так же лечь». Продавленная койка в углу сцены за кулисами, на которой можно ненадолго вырубиться, если совсем невмоготу, всем хороша. Даже прекрасна. Только спину после нее ломит немилосердно. — Эрдэм, подъем, — говорит Артемий, тронув его за плечо. — Да, благодарю вас, — раздается ясный, осмысленный голос из глубин подушки. — Сейчас подойду. Проходит то ли десять, то ли пятнадцать минут. Артемий уже закончил записи о диагностике двух больных. Почерк у него все никак не испортится. Некрасивый, но ровный, разборчивый. Как будто он ненастоящий врач. Данковского все нет. Поднявшись за кулисы, он видит ту же картину, что и в прошлый раз. И встряхивает плечо коллеги уже совсем не деликатно. — Ты разбудить просил. Время вышло. — Спасибо, — отвечает Данковский голосом совершенно проснувшегося человека. — Сейчас. Да-да, так он и поверил. —Смотри, эрдэм, — задумчиво говорит Артемий, — выбор у тебя небольшой. Холодная вода. Нашатырный спирт. Или я просто сейчас возьму и поставлю тебя на ноги. — Идите, Бурах, — бормочет Данковский из подушки. — Если я не присоединюсь к вам через пять минут, можете выбрать сами. Через пять минут он действительно присоединяется, но в совершенно непривычном для Артемия виде. А для столичного светила такой вид, наверное, даже непотребен. Взъерошенный, в расстегнутом жилете, без шейного платка, с отпечатком подушки на щеке и бутылью твирина в руках. — Рановато, — константирует Артемий, имея в виду твирин. — Рекомендую, — Данковский ставит бутыль на конторку перед ним. Сквозь мутно-зеленую жидкость просвечивают кофейные зерна. — Как у вас тут говорят, мертвого поднимет. — Правду говорят, что у тебя сердца нет, что ли… У меня есть, я не рискну. У растрепанного и невыспавшегося коллеги есть странное свойство: он почему-то не раздражает. Может быть, раздражение вызывал не он сам, а его шейный платок, повязанный сложным узлом, и замысловатая брошь? Хотя нет… Еще выражение лица. И интонации. И плащ. Что уж говорить о портфеле… Артемий смотрит на то, как быстро и легко Город привел приезжего доктора в полное соответствие с собой, и не испытывает ни малейшего злорадства. Хотя и сочувствия тоже. Данковскому, видимо, нормально и так и так. Что он столичный-с-иголочки-бакалавр, что еле держащийся на ногах врач провинциального госпиталя, глушащий усталость адской смесью твирина с кофе… Замученным он выглядит, несчастным — нет. Не чета Стаху, который будет наводить уныние одним своим видом, даже если дать ему проспать дюжину часов кряду и накормить до отвала. — Почему нет боли? — спрашивает Данковский, наклонившись над его плечом и вглядываясь в записи. — Вы дали морфий? — Не давал, — говорит Артемий. — С первого раза удалось определить. Тут кости… — Вы же представляете, какая должна быть боль при поражении костей? — Представляю. Пациент в сознании. На боль не жалуется. И нет никаких признаков, что он ее испытывает. — Вы не удивлены? Артемий вздыхает, откинувшись на спинку стула. — Не удивлен, эрдэм… Не понимаю, но не удивлен… Это такая зараза… Устал я с ней удивляться. В госпитале хорошо. В госпитале ад. Сейчас в нем умирают двадцать шесть человек. Кто в тихом забытье, кто в муках. Нечем помочь им. Ему не все равно. Как бы ни убеждал себя, что видел достаточно, чтобы очерстветь, ему не все равно… Но здесь он на своем месте. Впервые с того момента, когда соскочил с подножки вагона в грязный и враждебный сумрак товарной станции. И Данковский на своем месте, такой, как есть. Связь между ними с Артемием похожа на стебель белой плети: прочная и живая. Это похоже на предчувствие. Надо спросить Капеллу, похоже ли бывает у ясновидящих. Потому что эта связь в голове Артемия называется так: «Он спасет мне жизнь». Артемию, и это вполне понятно, не хочется оказываться в такой ситуации, чтобы его жизнь требовалось спасать. Но предчувствие неумолимо. Песчанка, что ли, догонит? Неудивительно, но плохо. От нее, кроме детских порошочков, средства пока нет… Обвинят снова в чем-нибудь, захотят вздернуть, а Данковский, у которого язык по-столичному подвешен, заболтает жаждущих казни и вытащит его? Вот такое очень может быть… Возможность поймать пулю или нож под ребро тоже никто не отменял… Он даже не понимает, предчувствует это или помнит: гулкую темноту и алые сполохи под веками, тягучую боль, от которой все тело как чугунное, скальпель и глаза столичного коллеги, сверкающие одинаково остро, прохладную ладонь на лбу… Сны наяву он уже видел, голоса слышал, теперь вот это… Будь что будет. Данковский уходит в Управу. Он остается один. Ни одного санитара. Где они все опять… Выругавшись сквозь зубы, Артемий ставит кипятиться воду в большом чане и идет собирать с веревок высохшие тряпки. Данковский спасет ему жизнь очень скоро. Артемий этого даже не заметит. Он закончит какой-то мутный, ускользающий разговор про антитела. Возьмется за ручку двери и приготовится спускаться по лестнице. На поверхности двери запляшут цветные картинки, как в детстве, когда вот-вот уснешь. Пальцы нащупают в поясной сумке почти одинаковые горлышки флаконов. Как-то они называются… Какая разница… Этот, допустим, для бодрости, а этот — для храбрости. Он сейчас и двух кварталов не пройдет, едва держась на ногах, но какая-то беспечная и безнадежная бравада заставит его толкнуть дверь от себя. Пройти действительно надо будет всего два квартала. Один зараженный, другой выгоревший. Данковский удивленно спросит: «Куда?» — и развернет его от двери в сторону кровати. Полтора часа прерывистого неглубокого сна не помогут ничем. Но за это время рассветет и на улицы выйдет патруль.