Часть 11.5 Семья

4 февраля, среда. Квартира Веры, 20:00. Вера сидела дома. Сегодня был редкий вечер, когда родители не ушли в ночную смену, а вернулись с работы почти одновременно — усталые, замёрзшие, но дома. И от этого в маленькой двухкомнатной квартире на седьмом этаже панели стало как-то особенно тепло и спокойно. Квартира была скромной, но уютной. Старые обои в мелкий цветочек, которые мама грозилась переклеить уже третий год. Потемневший от времени паркет, поскрипывающий под ногами. На кухне — видавший виды гарнитур, на полках — банки с крупой и специями, на подоконнике — герань в треснувшем горшке. В гостиной — старенький диван, книжный шкаф, забитый не только книгами, но и папками с документами, и телевизор, который показывал только пять каналов. Но здесь было всё своё, родное, и Вера любила этот дом, несмотря на его обветшалость. Мама, Елена Викторовна, сидела за кухонным столом, обхватив ладонями кружку с чаем. Она была невысокой женщиной сорока двух лет, с мягкими чертами лица и усталыми, добрыми глазами — такими же голубыми, как у дочери. Её рыжеватые волосы, которые она никогда не красила, были собраны в небрежный хвост. Она работала медсестрой в районной больнице, и её руки — с коротко остриженными ногтями и сухой от постоянного мытья кожей — выдавали профессию с головой. Сегодня она провела на ногах двенадцать часов и теперь сидела, ссутулившись, и молча смотрела в кружку, словно надеялась найти на дне ответы на все вопросы. Папа, Дмитрий Алексеевич, стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Это был крупный мужчина с широкими плечами и натруженными руками рабочего. Его лицо — обветренное, с глубокими складками у рта и на лбу — казалось суровым, но Вера знала: за этой суровостью скрывается доброта, которую он просто не привык выражать словами. Он работал мастером на заводе и приходил домой уставшим, но никогда не жаловался. Его забота проявлялась в делах: починить кран, проверить уроки, приготовить ужин, когда мама задерживалась на смене. — Есть будешь? — спросил он, оборачиваясь к дочери. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Да, пап. Спасибо. — Садись тогда. Картошка с котлетами. Ничего особенного. — Самое то, — улыбнулась Вера. Они ужинали втроём — редкое событие, случавшееся раз или два в неделю. Под мирное позвякивание вилок, под тихое бормотание телевизора в гостиной, под шум ветра за окном. Вера смотрела на родителей и чувствовала, как внутри разливается тепло пополам с тревогой. Она любила их так, что иногда становилось страшно. И сейчас, когда в районе творилось то, что творилось, этот страх усилился многократно. Она боялась не за себя — за них. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметила мама, отодвигая тарелку. — В школе всё нормально? — Нормально, — ответила Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Устала просто. Контрольные, домашка. — Ты бы поменьше сидела по ночам, — сказал папа, не поднимая глаз от тарелки. — Спишь-то хоть нормально? — Сплю, пап. — Ну-ну. Мама вздохнула и поставила кружку на стол. — Мы тут с папой разговаривали... Про эти убийства. Про то, что девочку нашли у вашей школы. — Она посмотрела на Веру, и в её глазах стояла тревога — глубокая, настоящая, та самая тревога, которую матери носят в себе годами. — Ты ведь осторожна? Возвращаешься до шести? — Да, мам. Как прокурор сказал, так и делаю. — Правильно. Молодец. — Папа кивнул. — Шастать по вечерам сейчас никому не советую. Тем более тебе. Он не говорил «я за тебя боюсь». Он вообще редко говорил о чувствах. Но Вера слышала это в его тоне, видела в том, как он нахмурил брови и как отложил вилку, не доев ужин. — Всё будет хорошо, — сказала она, и собственный голос показался ей фальшивым. — Полиция работает. Поймают. — Дай бог, — вздохнула мама и, потянувшись, погладила Веру по голове. — Ты у нас умная, осторожная. Но всё равно... страшно. — Мне тоже страшно, мам. Это признание вырвалось само собой. Вера не планировала его говорить, но слова сорвались с губ прежде, чем она успела их остановить. Мама посмотрела на неё долгим взглядом и ничего не сказала — только погладила по волосам ещё раз, мягко, ласково. После ужина Вера помогла убрать со стола, а потом ушла в свою комнату. Закрыла дверь, привалилась к ней спиной и выдохнула. Разговор с родителями оставил странное послевкусие — смесь тепла и горечи. Они волновались, они пытались её защитить, а она... она скрывала от них расследование. Скрывала, что подделала подпись, что лазила в архив, что собирается ехать в архивный центр Москвы. Скрывала, что, возможно, знает больше, чем полиция. «Я делаю это ради нас, — подумала она. — Ради того, чтобы больше никто не умер. Чтобы мама не боялась отпускать меня в школу. Чтобы папа не хмурился, глядя в окно на темнеющий двор». Она села за стол, открыла блокнот и уставилась на карту с красными точками. За стеной тихо переговаривались родители. Вера слышала их приглушённые голоса, но не разбирала слов. Потом голоса стихли, и в квартире стало тихо — только ветер шуршал снегом по карнизу да холодильник мерно гудел на кухне. Она закрыла блокнот и погасила лампу. Пока — спать. Хотя она знала, что уснуть будет непросто. Слишком много мыслей роилось в голове. Слишком много страхов. И всё же, засыпая, она чувствовала: она не одна. У неё есть мама, которая её любит и поддерживает. У неё есть папа, который ворчит и требует быть осторожной. И у неё есть друзья, которые готовы идти за ней в огонь и в воду. А это уже немало.