Часть 12. В библиотеке

Вечер 3 февраля. Школьная библиотека, читальный зал, 18:45. Библиотека в школе закрывалась в шесть, но Вера знала способ остаться. Галина Петровна страдала рассеянностью: она запирала основную дверь, но не проверяла читальный зал — длинную комнату с высокими стеллажами и рядом столов у окон, где можно было затаиться в дальнем углу. Если сидеть тихо, она уходила, гасила свет и оставляла зал в распоряжении книг и теней. Вера так и сделала. Она сидела в дальнем углу читального зала, за старым дубовым столом, обложившись подшивками школьной газеты за девяностые годы. За окном уже стемнело, и снег, начавшийся ещё днём, всё сыпал и сыпал, укрывая школьный двор белой пеленой. Где-то в глубине коридора тикали настенные часы, и этот размеренный звук был единственным, что нарушало тишину. Когда дверь тихо скрипнула, Вера вздрогнула и подняла голову. На пороге стоял Андрей. — Какого чёрта? — выдохнула она. — Ты меня до смерти напугал. — Я тебя напугал? — Он вошёл в зал и прикрыл за собой дверь. Снежинки, запутавшиеся в его светлых волосах, ещё не растаяли, а щёки раскраснелись от мороза. — А ты не думала, что сидеть одной в пустой школе, когда по району бродит маньяк, — это как раз отличный способ найти смерть? — Ты следил за мной? — Я заметил, что ты не вышла со всеми. И пошёл проверить. — С чего такая забота? Он не ответил. Вместо этого он подошёл к столу и посмотрел на разложенные бумаги. — Что ты здесь делаешь? — Ищу. — Вера решила не скрывать. Смысла уже не было. — Старые газеты, выпуски за девяностые. Андрей подвинул стул и сел напротив. В полумраке читального зала его лицо казалось особенно резким — острые скулы, тени под глазами. И глаза, светло-серые, холодные, но сейчас не насмешливые, а какие-то уставшие. — Я тебе помогу, — сказал он. — Ты же был против. — Я много чего говорил. Она внимательно посмотрела на него. — Что изменилось? Андрей долго молчал. Потом заговорил — глухо, не глядя на Веру. — Ты спрашивала, почему я стал таким. Почему я... делаю то, что делаю. — Я не спрашивала. Но хотела. — Ну так слушай. — Он откинулся на спинку стула. — Мой отец — ты знаешь, кто он. У него бизнес, у него связи, у него всё по плану. В том числе и я. Андрей вдруг замолчал, как будто жалея, что вообще начал этот разговор, но через пару мгновений продолжил. — Моя жизнь расписана на десять лет вперёд. Я должен окончить школу с золотой медалью, поступить в экономический — никаких других вузов, никаких «творческих» профессий. Потом — MBA за границей, потом — место в совете директоров. Потом — женитьба на «подходящей» девушке из «подходящей» семьи. Дети. Бизнес. Старость. Смерть. Всё по графику. Вера слушала, не перебивая. Тишина в зале была такой глубокой, что она слышала, как бьётся её собственное сердце. — И ты не хочешь этого? — А кто бы захотел? — он горько усмехнулся. — Но проблема не в том, что я не хочу. Проблема в том, что мне не оставили выбора. Я не могу сказать «нет». Мать пыталась когда-то — знаешь, чем кончилось? Она теперь не произносит ни слова против. Сидит в своём крыле дома и улыбается, когда приходят гости. Отец её сломал. Не физически — он слишком умён для этого. Он сломал её морально. Она больше не верит, что имеет право на своё мнение. — А ты? — А я... — он замолчал и долго смотрел в одну точку. — Я иногда думаю: может, я уже тоже сломан? Просто ещё не заметил? Может, все это— просто способ доказать себе, что я ещё что-то могу решать сам? Но это же иллюзия, Вера. Я всё равно буду делать то, что он скажет. Потому что иначе — никак. Вера не знала, что сказать. Она всегда считала Андрея заносчивым, высокомерным мажором, которому всё достаётся легко. И вот сейчас перед ней сидел не тот парень, которого она знала. Перед ней сидел испуганный мальчик, которому с детства внушили, что его жизнь ему не принадлежит. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она тихо. Он поднял глаза и посмотрел на неё долго, пристально. В полутьме читального зала его серые глаза казались почти чёрными. — Потому что ты другая, Рыжая. Ты не прогибаешься. Ты споришь. Ты лезешь во всё, во что не надо лезть. Ты меня бесишь, но при этом... — он осёкся. — При этом я не могу перестать о тебе думать, — выдохнул он. — С седьмого класса. Каждый день. Ты меня бесишь, и всё равно я ищу тебя глазами в любой толпе. Я не знаю, что это. Может, болезнь. Вера сидела, не дыша. Ей казалось, что если она сейчас пошевелится, то всё исчезнет, как сон при пробуждении. — Почему ты мне этого не говорил? — спросила она почти шёпотом. — Потому что не мог. Я же тебя унижал, подкалывал, называл рыжей — это всё, на что я способен. У нас в семье не учат говорить о чувствах. Понимаешь? А сейчас... — Он провёл ладонью по лицу. — Сейчас я сижу здесь и понимаю, что мы, возможно, не доживём до конца месяца. И тогда уже будет всё равно — смог я что-то сказать или нет. — Послу... — Подожди. — Он встал и обошёл стол. Теперь он стоял рядом с ней, смотрел сверху вниз. — Я устал носить эту маску. Устал делать вид, что ты мне безразлична. Это неправда. Ты — единственное, что есть настоящего в моей жизни. Единственное, что я выбрал сам. Вера медленно поднялась. Они стояли лицом к лицу — ближе, чем когда-либо. Она слышала его дыхание, видела, как вздрагивают его ресницы в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь окна. Он шагнул вперёд. Их губы встретились. Это не был нежный, робкий поцелуй — это было что-то, похожее на взрыв, на разряд тока, на освобождение пружины, которую сжимали слишком долго. Андрей целовал её жадно, горячо, будто пытался за один миг наверстать всё, что скрывал месяцами. Его ладонь скользнула ей в волосы — Вера почувствовала, как пальцы путаются в её рыжих прядях, сжимаются на затылке, чуть запрокидывая голову. Другую руку он положил ей на талию, притягивая ближе — так, что между ними не осталось воздуха. У неё закружилась голова. От неожиданности. От его напора. От запаха — смеси какого-то дорогого парфюма, морозного воздуха, который ещё не выветрился с его куртки, и чего-то неуловимого. Она ответила на поцелуй — сначала неуверенно, а потом так же горячо, запуская пальцы в его светлые волосы. Его ладонь переместилась с талии ниже, скользнула по изгибу её бедра, сжала — сильно, почти грубо, но именно эта грубость отозвалась в ней неожиданной дрожью. Он притянул её ещё ближе, и Вера почувствовала, как его дыхание становится неровным, прерывистым. Его пальцы скользнули под край её свитера, коснулись обнажённой кожи на пояснице — это прикосновение обожгло холодом и жаром одновременно. Он оторвал губы от её рта и принялся целовать шею — быстро, горячо, спускаясь к ключице. Его ладони переместились выше, огладили её спину под свитером, задержались на лопатках, прижимая её к себе так, будто он боялся, что она исчезнет. Затем одна рука скользнула на её грудь — сначала поверх ткани, потом нетерпеливо, почти отчаянно... И вдруг он замер. Всё прекратилось так же внезапно, как началось. Андрей отстранился — резко, будто его ударило током. Он стоял перед ней, тяжело дыша, и смотрел куда-то в сторону. Желваки ходили на его скулах. — Я не должен был, — сказал он глухо. — Прости. — Андрей... — Нет, правда. Ты не заслуживаешь этого. Ты не заслуживаешь... такого. — О чём ты? — Я не умею иначе. Только ломать. Только портить. — Он поднял глаза, и в них Вера увидела не холод, а панику. Настоящую панику человека, который пересёк черту и теперь не знает, что делать. — Я не хочу, чтобы ты стала ещё одной сломанной вещью в моей жизни. Ты слишком... важна. Он развернулся и почти бегом бросился к двери. — Андрей, подожди! — Вера рванулась следом, но дверь уже хлопнула. Она осталась одна в тишине читального зала. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что думать. Что чувствовать. Одно было ясно: после сегодняшнего их отношения уже никогда не будут прежними. ——— Тот же вечер. Особняк Воронцовых, 19:30. Андрей вышел из школы и сразу попал в объятия морозного вечера. Воздух обжигал лёгкие, и он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя. Губы всё ещё горели от поцелуя, а в голове стоял туман — странная, мучительная смесь восторга и ужаса. «Что я наделал?» — билось в висках. Он пересёк школьный двор, миновал сквер с голыми липами и вышел на освещённую улицу, где поймал такси. Всю дорогу он смотрел в окно, но не видел ничего: ни мелькающих фонарей, ни заснеженных дворов, ни редких прохожих. Перед глазами стояла только она — растрёпанная, с голубыми глазами, в которых плескалась растерянность. Он прокручивал в голове, что он сказал, в надежде на то, что все ещё можно исправить. Но что-то между ними уже сломалось — или наоборот, только начало расти. ——— Особняк Воронцовых стоял в тихом переулке на юго-западе Москвы — трёхэтажный, из светлого камня, с колоннами у входа и высокими арочными окнами, за которыми угадывался тёплый свет. Когда-то этот дом строил ещё дед Андрея — директор завода, человек советской закалки, — но нынешний хозяин, Сергей Игоревич, переделал его на современный лад: мраморные полы, дорогая мебель, камеры по периметру и охрана у ворот. Андрей ненавидел этот дом. Он был слишком большим, слишком пустым и слишком холодным, несмотря на отопление. Охранник у ворот — пожилой мужчина в тёмной форме, служивший здесь уже лет десять, — кивнул ему и открыл калитку. Андрей прошёл по расчищенной от снега дорожке, мимо голых кустов роз, которые летом цвели под окнами гостиной, и поднялся на крыльцо. Массивная дубовая дверь подалась с тихим, солидным скрипом. Внутри пахло дорогим деревом и едва уловимым ароматом свечей — мать любила зажигать их по вечерам. Холл был огромным, с высоким потолком и хрустальной люстрой, которая переливалась сотней огней. Слева уходила вверх широкая лестница с коваными перилами, справа — коридор вёл в гостиную и кабинет отца. Андрей снял куртку, повесил её в гардеробную и уже собирался подняться к себе, когда услышал голос: — Андрей. Он обернулся. Мать, Елизавета Андреевна, стояла в дверях гостиной. Высокая, худая, с идеально уложенными светлыми волосами — такими же, как у сына, — и с бледным, почти прозрачным лицом. Она была красива, но красотой фарфоровой статуэтки, которую страшно тронуть, чтобы не разбить. Одета в тёмно-синее домашнее платье, на шее — нить жемчуга. — Ты поздно, — сказала она тихо, и в голосе её не было упрёка — только усталость. — Ужин уже убрали. — Я не голоден. — Отец хотел с тобой поговорить. Он в кабинете. Андрей кивнул. Мать ещё секунду смотрела на него — долгим, изучающим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на тревогу, — но ничего не добавила. Она развернулась и ушла обратно в гостиную, ступая бесшумно, как тень. Андрей проводил её взглядом и почувствовал, как в груди привычно кольнуло. Мать давно уже не спорила с отцом, не защищала его и, казалось, не жила собственной жизнью. Она существовала — как часть интерьера. И от этого было ещё тяжелее. Кабинет отца находился в дальнем конце первого этажа. Андрей постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Сергей Игоревич Воронцов сидел за массивным письменным столом из красного дерева. На столе — идеальный порядок: ноутбук, пара папок, дорогая ручка, стакан с водой. Ничего лишнего. Сам хозяин кабинета был под стать обстановке: подтянутый, с коротко стриженными седыми волосами и холодными серыми глазами — такими же, как у сына, но без проблеска тепла. Одет в темно-синий пиджак, на запястье — часы швейцарской марки. В свои сорок шесть он выглядел человеком, который привык управлять — и получать от этого удовольствие. — Садись, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. Голос был ровным, но в нём звенела сталь — тонкая, острая. Андрей опустился в кожаное кресло напротив стола. Кресло было низким, специально подобранным так, чтобы посетитель смотрел на хозяина кабинета снизу вверх. Отец не спешил начинать разговор. Он медленно, методично перекладывал бумаги, и в этой паузе было больше напряжения, чем в самом жёстком допросе. — Где ты был? — В школе. Задержался. Сергей Игоревич поднял глаза — медленно. Взгляд был ледяным, оценивающим. — До восьми? Твои уроки заканчиваются в три. — Я был в библиотеке. Готовился к проекту. — К какому? — По обществознанию. История школы. Ничего особенного. Отец отложил ручку — медленно, аккуратно. Повисла пауза. Тишина в кабинете стала почти осязаемой — густой, вязкой. Было слышно, как тикают часы на каминной полке, как за окном шуршит снег, как потрескивают дрова в камине. — История школы, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни удивления, ни интереса — только холод. — Твои оценки по обществознанию не требуют дополнительных проектов. У тебя и так всё схвачено. Так зачем тебе это? — Я же сказал. — Проект, — повторил Сергей Игоревич, растягивая слово. — А мне кажется, ты просто ищешь повод, чтобы не возвращаться домой вовремя. Он встал из-за стола. Медленно, не сводя глаз с сына, обошёл стол и остановился у камина, опершись рукой о каминную полку. Отблески пламени плясали на его лице, делая черты ещё более резкими, почти хищными. — Послушай меня внимательно, Андрей, — заговорил он, и голос его стал ниже, жёстче. — Я не для того вкладывал в тебя столько лет, сил и денег, чтобы ты тратил время на бессмысленные посиделки в библиотеке с непонятно кем. Твоё время принадлежит мне. Без меня ты — никто. Пустое место. Помни об этом. Андрей смотрел на отца и чувствовал, как холод растекается по телу. Сергей Игоревич не повышал голоса, не жестикулировал, но каждое его слово било точно в цель, как удар хлыста. — Ты должен быть лучшим, — продолжал отец. — Ты должен быть идеальным. Любая ошибка, любая слабость, любое отклонение от плана — и всё, что я строил, рухнет. А я не привык, чтобы мои проекты рушились. Я привык, чтобы они приносили результат. Ты — мой проект, Андрей. И я не позволю тебе провалиться. Он шагнул ближе. Теперь он стоял прямо над креслом, глядя на сына сверху вниз. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения — только спокойная, расчётливая власть человека, который не сомневается в своём праве распоряжаться чужой жизнью. — Я не провалюсь, — сказал Андрей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я знаю, что не провалишься, — ответил Сергей Игоревич. — Потому что я этого не допущу. А теперь иди. Делай уроки. И в следующий раз, когда тебе захочется задержаться в школе допоздна, вспомни этот разговор. Он развернулся и вернулся за стол. Снова взял ручку, снова склонился над бумагами — разговор был окончен. Но у самого выхода, когда Андрей уже взялся за дверную ручку, Сергей Игоревич добавил, не поднимая головы: — И ещё, Андрей. Будь осторожнее в выборе друзей. Не все, с кем ты общаешься, соответствуют твоему уровню. Я не хочу, чтобы чьё-то дурное влияние разрушило то, что я создавал годами. Ты понимаешь, о чём я? Андрей замер. Сердце гулко ударило в груди. — Понимаю, — сказал он глухо. — Вот и хорошо. Иди. Андрей вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь и на мгновение привалился к стене. Руки дрожали. В висках стучала кровь. Это была не угроза — это была констатация факта. Отец не запугивал его. Он просто сообщал, как устроен мир, и давал понять, что любое неподчинение будет стоить слишком дорого. Он поднялся в свою комнату на втором этаже, закрыл дверь и рухнул на кровать. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он лежал и смотрел в потолок, думая о Вере, об отце, о том, что никакого выбора в его жизни никогда не было. Но, может быть, именно сейчас, впервые, он захочет сделать этот выбор сам — и будь что будет.