Часть 13. Визит

5 февраля, четверг. Квартира Веры, 20:15. Вечер опустился на район серой мглой. За окнами ветер гнал по асфальту сухой снег, швырял его в стёкла, заставляя их жалобно дребезжать. На кухне было тепло, даже душно, — но Вера, сидевшая за столом, то и дело поёживалась. Она поджала ноги, закуталась в старый клетчатый плед и рассеянно перебирала страницы блокнота. Родители снова ушли в ночную смену — отец на завод, мать в больницу, — и квартира была пуста. Тишина стояла такая, что Вера слышала, как ветер посвистывает в щелях оконной рамы. В голове крутились обрывки мыслей: девять дней без убийств, затишье, которое пугало больше, чем сами преступления, пустой школьный архив, предстоящая поездка в архивный центр. Она чувствовала себя так, будто стоит на краю чего-то огромного и тёмного, и это тёмное вот-вот поглотит её. В дверь позвонили. Вера вздрогнула и посмотрела на часы. Половина девятого. Кто мог прийти в такое время? Она на цыпочках подошла к двери и заглянула в глазок. На лестничной клетке, кутаясь в старенькое пальто, стояла Ирина Валентиновна Сваровская. Сердце гулко ударило в груди. Вера замерла, не зная, что делать. Они не виделись с того самого разговора в кабинете химии — разговора, который закончился истерикой. И вот теперь учительница стояла у её двери — ночью, в мороз, одна. Вера отперла замок и открыла дверь. — Ирина Валентиновна? Что вы здесь... — Пусти меня, — перебила учительница. Голос у неё был сорванный, хриплый. — Пожалуйста. Нам надо поговорить. Срочно. Вера отступила в сторону, и женщина вошла — быстро, почти суетливо, будто за ней гнались. Она оглядела прихожую, словно ожидая увидеть кого-то ещё, и перевела дыхание. С её пальто капала вода — снег, налипший на подол, уже таял. — Ты одна? — Да. Родители на работе. Проходите на кухню. Чаю? — Нет. — Ирина Валентиновна сняла пальто, но не выпустила его из рук, комкая в пальцах. — Я ненадолго. Я только... только предупредить. Она прошла на кухню и села на краешек стула, положив пальто на колени. Вера заметила, как дрожат её руки и как покраснели глаза — то ли от слёз, то ли от бессонницы. Под глазами залегли тёмные круги, кожа приобрела нездоровый оттенок, а щёки ввалились — за несколько недель после того злополучного урока она похудела так, что черты лица заострились, стали почти птичьими. Седые пряди выбились из причёски и прилипли к мокрым вискам. — Что случилось? — спросила Вера, садясь напротив. Ирина Валентиновна подняла на неё взгляд, и Вера увидела в нём то же выражение, что и тогда, в кабинете химии, перед истерикой: страх, смешанный с обречённостью. Так смотрят люди, которые долго убегали и наконец поняли, что бежать больше некуда. — Знают, — прошептала она. — Кто? И что знает? — Знают, что я с тобой говорила. Знают, что ты задаёшь вопросы. Что ты копаешь. — Голос её сорвался. — Мне звонили. Сегодня утром. Сказали, что если я ещё хоть слово скажу — будет хуже. Не только мне. Тебе. Твоим друзьям. Вера похолодела. Холод пробрался под плед, под кофту, под кожу — и застыл где-то в животе ледяным комом. — Кто звонил? — Я не знаю. Голос был... изменён. Какой-то механический. Но они знали всё: про тот разговор после урока, про то, что ты приходила ко мне с расспросами, про то, что ты была в архиве. — Она закрыла лицо руками. — Господи, зачем ты туда полезла? Зачем? — Потому что кто-то должен, — сказала Вера. — Вы же сами говорили, что символы связаны со школой. Что здесь была гимназия. Что есть люди, которые далеко зашли. Я просто пытаюсь понять, кто эти люди. — Не надо! — Ирина Валентиновна вскинула голову. — Ты не понимаешь. Они опасны. Они могут сделать с тобой то же, что с теми... с теми, кого нашли. — Вы про убийства? — Вера подалась вперёд. — Вы знаете, кто убивает? Вы знаете, кто за этим стоит? Учительница вздрогнула и отвела глаза. Её пальцы, сжимавшие пальто, побелели от напряжения. — Я не могу сказать. Я поклялась. Давно. Но я знаю, что они не остановятся. Они ищут... они ищут завершения. — Вы говорите про ритуал, который связан с убийствами? Его завершения? — Того, что начали много лет назад. — Голос её упал до шёпота. — Я думала, это кончилось, когда всё закрыли. Думала, они выросли, забыли... Но они не забыли. Они вернулись. И теперь они убьют любого, кто встанет на пути. Вера смотрела на неё, пытаясь сложить кусочки в цельную картину. Она всё ещё не знала ни точных имён, ни конкретных деталей — только то, что в школе существовал кружок и что с ним был связан какой-то скандал. Но страх в глазах этой женщины был настолько настоящим, настолько глубоким, что Вера физически ощущала его — как холодную волну, идущую от учительницы. — О каком кружке идёт речь? — спросила она осторожно. — Когда это было? Кто в нём состоял? Ирина Валентиновна покачала головой: — Я не скажу тебе этого. Не могу. Но поверь: эти люди до сих пор здесь. Они повсюду. Они не остановятся, пока не доведут дело до конца. — Но вы же были там, — надавила Вера. — Вы всё видели. Если вы расскажете мне хотя бы что-то — любую деталь, — я смогу понять, куда копать дальше. Я никому не скажу, что узнала от вас. Клянусь. Учительница подняла на неё заплаканные глаза. — Ты хорошая девочка, Вера. Храбрая. Но ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Я пыталась их остановить тогда, давно. И меня просто раздавили, как букашку. Оставили работать в школе, как живой укор самой себе. Я каждый день прихожу в этот кабинет и вижу тени тех, кого... — Она осеклась и прижала пальцы к губам.— Неважно. — Ирина Валентиновна резко поднялась, и стул отъехал в сторону, скрипнув по линолеуму. — Я не должна была приходить. Я только хотела предупредить тебя: остановись. Брось это дело. Забудь. Пока ты жива, пока твои друзья живы — забудь. — А как же те, кто ещё может умереть? — спросила Вера. — Вы готовы взять их смерти на свою совесть? Учительница вздрогнула, как от пощёчины. Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя в одну точку, и по её щекам текли слёзы — беззвучные, медленные. Потом она схватила пальто и направилась к выходу. — Я уже всё взяла на свою совесть, — сказала она глухо, не оборачиваясь. — Ещё до твоего рождения. И ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Вера осталась стоять посреди прихожей. В ушах звенело. Она вернулась на кухню и опустилась на стул, глядя на пустую кружку, которую так и не предложила гостье. Итак, она была права. Всё это — кружок, символы, убийства — звенья одной цепи. Ирина Валентиновна знала правду, но была слишком запугана, чтобы говорить. Кто-то — держал её в страхе долгие годы. И этот кто-то теперь знал, что Вера копает. Вера закрыла глаза. За окнами ветер продолжал швырять снег в стёкла, и в его вое ей слышался чей-то далёкий, холодный смех.