Часть 16.5. Тени

13 февраля, суббота. Квартира Веры, 09:15. Утро после поездки в архивный центр началось не с будильника. Оно началось с вездесущего, давящего страха, который Вера ощутила ещё до того, как открыла глаза. Ей снился школьный двор — заснеженный, пустой, залитый мертвенным лунным светом. Она стояла у забора, не в силах пошевелиться, а из-под снега, у самого основания бетонной плиты, на неё смотрели мёртвые глаза Насти Королёвой. Рот Насти был заклеен серебристой лентой, но из-под неё доносился шёпот: «Ты следующая. Ты знаешь слишком много». Вера проснулась с криком. Сердце колотилось, футболка прилипла к спине, хотя в комнате было прохладно. За окном занимался серый февральский рассвет, и голые ветви тополя за стеклом казались скрюченными пальцами, тянущимися к окну. Она села на кровати, обхватив колени руками, и несколько минут просто дышала, пытаясь унять дрожь. За дверью слышались приглушённые голоса родителей — они вернулись под утро и теперь собирались на дневную смену. — Вер, ты проснулась? — Да, мам. — Я оставлю тебе завтрак на плите. Не забудь поесть. — Хорошо. Хлопнула входная дверь. Родители ушли. В квартире стало тихо — слишком тихо. Вера накинула халат и прошла на кухню. На плите стояла овсяная каша, на столе — записка от мамы: «Позвони, если что. Целую». Она машинально съела пару ложек, но вкуса не почувствовала. Все мысли были заняты вчерашними открытиями — и тем, что случилось вечером. Тёмный автомобиль у архива. Мужчина в серой шапке, который, как ей казалось, сидел на лавочке у её подъезда и провожал её взглядом. Ощущение, что кто-то стоит за дверью. Она проверила замок трижды перед сном и ещё раз — среди ночи, когда проснулась в холодном поту. Тогда за дверью никого не было. Но что, если сегодня есть? Вера заставила себя встать, подойти к двери и посмотреть в глазок. Лестничная клетка была пуста — только серые бетонные стены и облупившаяся краска. Она выдохнула и прижалась лбом к холодному дверному полотну. От двери пахло железом и старой краской. «Ты сходишь с ума», — прошептал внутренний голос. «Нет, — возразил другой. — Ты просто боишься. Это нормально». Но нормально ли — шарахаться от каждой тени, просыпаться в поту, видеть угрозу в каждом прохожем? Мама вчера сказала: «сверхбдительность». Вера прочитала об этом в интернете, когда не могла уснуть. Оказывается, это реальный симптом — когда мозг, переживший сильный стресс, начинает видеть опасность повсюду. Паранойя. Посттравматическое тревожное расстройство. Красивые термины для того, что она чувствовала. Она попыталась отвлечься. Включила ноутбук, открыла заметки по делу. Но буквы прыгали перед глазами, и, вглядываясь в список фамилий — Кольцов, Тихомиров, Берг, Ибрагимов, Штерн, Воронцов, — она вдруг поймала себя на мысли, что ей кажется, будто эти люди наблюдают за ней с экрана. У каждого из них было лицо — взрослое, властное, — но за этими лицами прятались подростки из 1994 года, которые резали голубей в школьном кабинете химии. Они смотрели на неё невидимыми глазами, и каждый из них знал, где она живёт. Каждый из них мог позвонить по телефону и отдать приказ. — Хватит, — сказала она вслух. — Хватит! Она захлопнула ноутбук, схватила телефон и набрала Каролину. Гудки. Ещё гудки. — Алло? — сонный голос подруги. — Привет. Ты не спишь? — Уже нет. Что-то случилось? Вера помолчала. Потом выпалила — быстро, сбивчиво, как будто боялась, что если не скажет сейчас, то не скажет уже никогда: — Мне кажется, я схожу с ума. Понимаешь, я вчера видела машину у архива, и мне показалось, что за нами следят. А потом, когда я пришла домой, мне стало казаться, что кто-то стоит за дверью. Я проверила замок три раза, но всё равно не могла уснуть. А ночью мне приснился кошмар, и я проснулась с криком. И сегодня мне опять страшно. Я смотрю в глазок, а там никого, но я всё равно боюсь. Это ненормально, Каролин. Это ненормально. Каролина выслушала молча. Потом сказала — спокойно, без паники: — Во-первых, дыши. Сделай глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Умница. А теперь слушай: то, что с тобой происходит, — это нормально. Ну, не нормально в смысле «хорошо», а нормально в смысле «ожидаемо». Мы уже два месяца живём в аду. Убийства, символы, тайны. Ты спишь по четыре часа и ешь через раз. Твой мозг перегружен. Ему нужна помощь. — Мама сказала сходить к психологу. — И мама права. Сходи. Прямо сегодня. Ольга Михайловна хорошая, она поможет. Я серьёзно, Вера. Ты сама говорила, что мы должны быть сильными. Но быть сильной — это не значит игнорировать свои страхи. Это значит признать их и попросить о помощи. Если ты сломаешься, мы не справимся. Вера закрыла глаза. Слова подруги звучали разумно. И где-то глубоко внутри она понимала: Каролина права. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я схожу. ——— Школа №1003, кабинет школьного психолога, 14:30. Кабинет Ольги Михайловны располагался на втором этаже, в тихом крыле, куда редко заходили ученики. Здесь пахло чаем с мятой и старой мебелью, а на подоконнике стояли горшки с фиалками, буйно разросшимися, несмотря на зиму. Окна выходили во внутренний дворик, засаженный голыми кустами сирени, и в кабинете было светло и как-то по-домашнему уютно. Психолог — женщина лет сорока с аккуратным лицом и спокойными карими глазами — встретила Веру у двери и пригласила сесть в кресло у окна. Сама она села напротив, не за стол, а в такое же кресло, и это сразу создало ощущение разговора на равных. На ней был тёплый кардиган и длинная юбка, а в руках она держала кружку с чаем. — Мне позвонила твоя мама, — сказала она. — Сказала, что ты хочешь поговорить. — Да. — Вера сцепила пальцы на коленях. Ладони вспотели. — Я... мне кажется, у меня паранойя. Или что-то вроде. — Расскажи. И Вера рассказала. Не всё — про расследование она умолчала, — но достаточно, чтобы Ольга Михайловна поняла: девочка находится на грани. Она говорила о страхе. О том, что ей кажется, будто люди из старых газет следят за ней. О том, что она больше не доверяет собственной интуиции, потому что не может отличить реальную опасность от воображаемой. — Вчера я шла по улице и увидела мужчину в серой шапке, — говорила она, и голос её дрожал. — Он сидел на лавочке у моего подъезда. А потом, когда я вышла из школы, он стоял на автобусной остановке. Я не знаю, был ли это один и тот же человек. Я не знаю, следил ли он за мной или мне просто показалось. Но я до сих пор боюсь выходить из дома. Это ненормально, да? Психолог слушала, не перебивая. Когда Вера закончила, она помолчала, а потом сказала: — То, что ты описываешь, похоже на острую реакцию на стресс. Твой мозг сейчас работает в режиме постоянной боевой готовности — это называется «сверхбдительность». После того, что произошло в районе, это совершенно естественно. Многие люди, пережившие травмирующие события, испытывают подобное. И важно понимать: ты не сходишь с ума. Твой мозг пытается тебя защитить. Просто он делает это слишком усердно. — И что мне делать? — спросила Вера. — Как отличить реальную угрозу от выдуманной? — Во-первых, техники заземления. Когда чувствуешь, что паника накатывает, попробуй перечислить про себя пять предметов, которые видишь, четыре — которые можешь потрогать, три — услышать, два — понюхать, один — попробовать на вкус. Это помогает вернуться в реальность, зацепиться за неё. Во-вторых, дыхательные упражнения. Медленный вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. И в-третьих, — она сделала паузу, — не держи всё в себе. Рассказывай близким о том, что чувствуешь. Ты не одна. И то, что ты пришла сегодня, — это очень правильно. Это первый шаг. — Я попробую, — сказала Вера. — Спасибо. — Мы можем встречаться раз в неделю, если хочешь. Или просто заходи, когда будет тяжело. Моя дверь открыта. Вера вышла из кабинета с чувством, похожим на облегчение. Страх не исчез — он всё ещё сидел где-то в глубине, — но теперь у неё был инструмент, чтобы с ним справляться. Она знала, что делать, когда паника накатит снова. И это знание придавало сил. Она спустилась на первый этаж и остановилась у выхода. На улице было холодно. Ей предстояло ещё одно дело — они с Андреем договорились встретиться и обсудить всё, что удалось накопать. Он должен был проверить деловые связи бывших кружковцев, а она — порыться в школьном архиве. Но архив она сегодня так и не открыла. Зато она сделала кое-что другое — возможно, не менее важное. Она достала телефон и набрала Андрея. — Алло? — его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение. — Это я. Ты дома? — Да. А что? — Я сейчас приеду. Надо поговорить. О вчерашнем. И о том, что ты нарыл. — Окей, жду. Вера сбросила вызов, поправила шарф и вышла на улицу. Морозный воздух обжёг щёки, но она не стала ускоряться. Она села в автобус и отправилась к Андрею. Обычно они встречались в «Мокко», но на этот раз Вера решила приехать к нему — её пугала мысль о том, что распечатки, от которых возможно зависит не одна жизнь, придётся тащить через полгорода. Вера была настроена решительно, хотя возможность оказаться в особняке Воронцовых, вызывала смутную тревогу. Она помнила, как он описывал этот дом — холодный, пустой, пропитанный страхом. Особняк встретил её мраморным холодом и запахом дорогого дерева. Охранник у ворот — тот самый пожилой мужчина в тёмной форме, которого Андрей упоминал, — проводил её до двери. В холле, под хрустальной люстрой, переливавшейся сотней огней, её встретил сам Андрей. Он был в простой серой футболке и джинсах, без своей обычной идеальной укладки, и выглядел уставшим, но, увидев Веру, улыбнулся — коротко, сдержанно, но искренне. — Проходи. Я в гостиной. Они прошли через анфиладу комнат, и Вера поймала себя на том, что старается ступать тише, словно громкий шаг мог потревожить что-то, дремавшее в этом доме. В гостиной, обставленной дорогой, но безликой мебелью, на журнальном столике уже лежали распечатки и несколько исписанных листов. — Я проверил связи, — начал Андрей, усаживаясь на диван. — Тихомиров, Берг, Ибрагимов, Штерн — я уверен, они все до сих пор пересекаются. Но прямых доказательных я пока не нашёл. И судя по всему, Кольцов — связующее звено. Он пробивал для них льготы, он лоббировал их интересы. Его спонсорство-это единственная конкретная зацепка. Вера села рядом, взяла распечатки, пробежалась глазами. Строчки плыли, но она заставляла себя вчитываться. Схема была сложной, запутанной, но логика прослеживалась: если один из них замешан — замешаны все. — Мы можем это использовать? — спросила она. — Как косвенную улику — да. Но для суда этого мало. Нам нужен прямой свидетель. Кто-то, кто был там и готов говорить. И. К. — наша единственная зацепка. В этот момент дверь гостиной распахнулась. На пороге стоял Сергей Игоревич Воронцов. Вера видела его раньше только на фотографиях в газетах и однажды — мельком, когда он выходил из машины у школы. Но сейчас он был в нескольких шагах от неё. Одет он был по-домашнему — тёмная рубашка, брюки, — но всё равно выглядел так, будто только что вышел из зала заседаний совета директоров. От него веяло влиянием и уверенностью в каждом своём движении. — Добрый вечер, — произнёс он, и голос его был ровным, но в нём звенела та самая сталь, которую Вера уже чувствовала в рассказах Андрея. — Не знал, что у тебя гости. — Пап, это Вера, — сказал Андрей, и Вера заметила, как напряглись его плечи. — Моя одноклассница. Мы готовим проект. — Вера, — повторил Сергей Игоревич, пробуя имя на вкус. — Наслышан. Андрей о тебе рассказывал. Он шагнул в комнату, и Вера инстинктивно поднялась с дивана. Она не любила, когда на неё смотрели сверху вниз — в прямом и переносном смысле. Сергей Игоревич был выше её почти на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы встретить его взгляд. В его глазах не было ни интереса, ни неприязни — только холодная, оценивающая внимательность. — Приятно познакомиться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Взаимно. — Он чуть склонил голову, и в этом жесте не было ни капли вежливости — только формальная дань этикету. — Андрей, можно тебя на минуту? — Мы заняты, пап. — Я не отниму много времени. Андрей бросил взгляд на Веру, и она едва заметно кивнула: всё в порядке, иди. Он вышел вслед за отцом, и дверь гостиной закрылась. До Веры донеслись приглушённые голоса — спокойный, металлический голос Сергея Игоревича и более резкий, напряжённый Андрея. Слов она разобрать не могла, но по тону чувствовала, что разговор был не из приятных. Она осталась одна в гостиной. Осмотрелась. Безликая мебель. Ни одной семейной фотографии. Ни одной книги, которую хотелось бы взять в руки. Этот дом был похож на декорацию — красивую, дорогую, но пустую. Ей вдруг стало очень неуютно, и она поймала себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, пытаясь понять, не идёт ли кто. Старая привычка, обострившаяся за последние дни. Через пять минут Андрей вернулся. Он был бледен, и на его скулах ходили желваки. — Всё нормально? — спросила Вера. — Нормально. — Он опустился на диван и потёр виски. — Просто отец решил напомнить, что я должен быть осторожен в выборе друзей. Ничего нового. — Он что-то знает? О нашем расследовании? — Нет. Просто... неважно. Давай вернёмся к делу. Но Вера заметила, как он бросил короткий взгляд на дверь, за которой только что скрылся отец, и поняла: всё далеко не «нормально». Однако давить она не стала. Они склонились над распечатками. Андрей показывал связи, комментировал, рисовал схемы прямо на полях. Вера вставляла реплики, задавала вопросы, но краем сознания продолжала ощущать присутствие этого дома — его холод, его тяжесть. Ей казалось, что стены слушают, что за каждой дверью кто-то стоит. Она поймала себя на том, что уже несколько минут смотрит не на схему, а на дверной проём. — Эй, — Андрей тронул её за плечо. — Ты опять. — Что? — Ты опять смотришь на дверь. Как тогда, в архиве. — Я просто... — она запнулась. — Я сегодня была у психолога. — И? — Она сказала, что у меня острая реакция на стресс. Сверхбдительность. Что это нормально после всего, что случилось. Что я не схожу с ума. Но от этого не легче. — Может быть — сказал Андрей. — Но по крайней мере, ты знаешь, что это не сумасшествие. Твой мозг пытается тебя уберечь. Иногда он ошибается, но иногда — нет. То, что ты видела ту машину у архива, — это могло быть реальностью. Мы не знаем. Поэтому лучше перебдеть, чем недобдеть. Но ты не должна позволять страху тебя парализовать. — Я знаю. — Она посмотрела на него. — Я и не позволю. Они помолчали. Потом Вера сказала: — Нужно действовать, пока нас не опередили. И. К. — наш единственный шанс. У нас есть её инициалы, и мы знаем, что её дочь училась в девятом классе в девяносто четвёртом. Можно попробовать найти её через старые адресные книги, через архивы. Или просто поехать по тому адресу, который мы нашли через школьный журнал. Он может быть устаревшим, но это хоть что-то. — Согласен, — кивнул Андрей. — Завтра утром едем. Я заеду за тобой в восемь. — А как же твой отец? — спросила Вера. — Он явно не в восторге от того, что я здесь. Если он узнает, что ты куда-то едешь со мной... — Не узнает. Скажу, что на дополнительные занятия. Вера кивнула. Она понимала: Андрей рискует. Его отец — опасный человек. Может быть, самый опасный из всех, кого они раскопали. Но отступать было поздно. Она собрала свои вещи и направилась к выходу. У дверей её догнал Андрей. — Я вызову тебе такси, — сказал он. — Не ходи одна. — Не надо такси. Тут пятнадцать минут пешком. — Я вызову такси, — повторил он. — После того, что случилось с Настей, я не хочу, чтобы кто-то из нас ходил один. Тем более ты. Вера хотела возразить, но передумала. — Хорошо. Она села в такси и помахала ему рукой. Особняк Воронцовых медленно растворился в морозных сумерках. Завтра они отправятся на поиски единственного человека, который может дать им ответы. А пока она ехала домой и думала о том, что страх — это не слабость. Страх — это просто сигнал. И она научится с ним жить.