Часть 21. Кровь от крови

Та же ночь. Заброшенная голубятня. Лунный свет падал на лицо человека, стоявшего в дверном проёме, и Вера, замерев, узнавала его черты одну за другой. Те же светло-серые, почти ледяные глаза. Та же линия челюсти — тяжёлая, волевая. Тот же разворот плеч. Только старше лет на тридцать, с проседью в аккуратно стриженных волосах и жёсткой складкой у рта, которая делала его похожим не на отца, а на скульптурный портрет — холодный и неприступный. Сергей Игоревич Воронцов. Собственной персоной. В правой руке он держал пистолет — не такой, как у Влада, а дорогой, с удлинённым стволом и глушителем. Дуло было направлено не на Веру, не на Андрея — на Каролину, которая всё ещё лежала на полу, полуразвязанная, и смотрела на вошедшего с ужасом. — Папа? — голос Андрея сорвался. Он сделал шаг вперёд, но отец качнул стволом, и Андрей замер. — Здравствуй, сын. — Голос у Воронцова-старшего был сухим, деловым, будто он не в заброшенной голубятне стоял с оружием, а вёл совещание в конференц-зале. — Я надеялся, что ты не будешь лезть в это дело. Но ты, к сожалению, унаследовал моё упрямство, а не материнскую покладистость. — Опусти пистолет, — сказал Влад, и его собственный ствол, направленный на Воронцова-старшего, чуть подрагивал. — Отпусти Каролину. — Юноша, — Воронцов перевёл взгляд на Влада с брезгливым интересом, — ты стоишь с оружием, которое взял без спроса, в компании подростков, которые думают, что играют в детективов. Убери ствол, или я обещаю: ты не успеешь нажать на спуск. Я стреляю быстрее. И стрелял я в людей. — Влад, не дёргайся, — тихо сказал Андрей, не сводя глаз с отца. — Он не шутит. — Вот именно. — Воронцов улыбнулся краешком губ. Улыбка вышла жуткой — механической, не затронувшей глаз. — Я никогда не шучу. Особенно когда речь идёт о деле, которому я посвятил тридцать лет. Вера сжимала биту так, что побелели костяшки. Каролина на полу тихо всхлипнула и попыталась отползти, но Воронцов лишь повёл стволом, удерживая её на месте. — О каком деле ты говоришь? — спросила Вера, и её голос прозвучал глухо. — Об убийствах? О том, что ты резал подростков и вырезал на них символы? — Об эликсире, — поправил Воронцов. — Убийства — лишь этап. Побочный эффект. Необходимая жертва на пути к прорыву, который изменит человечество. — Вы пытались создать лекарство из крови птиц, — бросил Андрей. — Мы читали дневник Оли. Мы знаем про кружок девяносто четвёртого. Воронцов-старший посмотрел на сына и усмехнулся: — Лекарство, — повторил он. — Вы всё ещё мыслите в рамках школьной программы. Нет, Андрей. Мы искали нечто большее. Мы искали способ продлить жизнь. Не на пять лет. Не на десять. Навсегда. И мы нашли. Почти нашли. Остался последний шаг. — Вечная жизнь? — выдохнула Вера. — Вы убиваете детей ради... вечной жизни? — Ради спасения избранных. Ты думаешь, я сумасшедший? — Воронцов наклонил голову. — Посмотри на наш список. Тихомиров — его клиники лечат миллионы. Берг — её фонды спасают детей. Штерн — он определяет политику страны. Ибрагимов — его исследования двигают науку. Кольцов — он просто полезен. Мы — те, кто тянет этот мир вперёд. И мы не можем умереть просто потому, что у нас сдаст сердце или откажет печень. Наша смерть — это потеря для человечества. Мы должны жить. Мы заслуживаем жить. — А подростки, которых вы режете, — не заслуживают? — прошептала Вера. — Шесть невинных и одна кровь от крови. Таков ритуал. Такова формула, которую мы вывели ещё в девяносто пятом. Уже тогда было понятно: нужна кровь, добровольная или взятая силой. Нужны шесть посторонних — и один, связанный с нами узами родства. «Кровь от крови». Это ключ. Это завершение. — Ты поэтому здесь? — спросил Андрей, и голос его дрогнул. — Я — кровь от крови. Ты хочешь, чтобы я... — Пожертвовал себя науке, — закончил отец. — Да. Ты должен стать седьмым. Моим даром. Моей жертвой. Влад не выдержал. Он кинулся на Воронцова с криком — диким, яростным, почти звериным, — забыв и о пистолете в своей руке, и о предупреждении. Воронцов-старший даже не вздрогнул. Он сделал короткий, почти ленивый шаг в сторону, выбросил ногу — и Влад, споткнувшись о его подсечку, рухнул на бетонный пол. Его пистолет вылетел из руки и выстрелил — грохот ударил в уши, пуля ушла в потолок, и сверху посыпалась труха. — Влад! — закричала Каролина. Воронцов наступил Владу на запястье, не давая подняться, и покачал головой. — Я же предупреждал. Вера инстинктивно схватилась за живот. Это движение вышло непроизвольным — ладони легли на низ живота, заслоняя, защищая. Воронцов-старший заметил это. Его взгляд задержался на её руках, на её позе — и вдруг изменился. Стал не холодным, а хищным. Голодным. — Так-так, — протянул он. — Сын, а ты, оказывается, преподнёс мне сюрприз. Рыжая твоя... она ведь беременна, верно? Андрей побледнел. — Не трогай её. — Беременна, — повторил Воронцов, и теперь в его голосе звенело торжество. — Это меняет дело. Плод, растущий внутри неё, — это тоже кровь от крови. Твоя кровь, Андрей. Моя кровь. Двойная концентрация. Такой материал я не мог бы получить ни от одной жертвы. Это даже лучше, чем я планировал. — Ты не тронешь её, — прорычал Андрей, заслоняя Веру. — Трону и ты мне не помешаешь. Воронцов шагнул к ним. Андрей бросился на отца, но тот был быстрее — удар рукоятью пистолета пришёлся Андрею в висок, и тот отлетел в сторону, ударившись о стену. — Андрей! — закричала Вера, но Воронцов уже был рядом. Он схватил её за плечо и рванул на себя. Вера замахнулась битой, но он перехватил её руку и вывернул запястье. Бита выпала. Он толкнул Веру, и она упала на спину, на грязный бетон, усыпанный перьями. Удар о пол был страшным. Боль пронзила низ живота — резкая, горячая, как удар ножа. Вера вскрикнула. Перед глазами поплыли круги. — Отойди от неё! — заорал Влад, пытаясь подняться, но Воронцов-старший уже наклонялся над Верой. — Я не сделаю тебе больно, — прошептал он. — Пока. Ты слишком ценна. Ты и то, что внутри тебя. Мы извлечём это. Мы используем это. Это будет... Он не договорил. За стенами голубятни раздался вой сирен. Сразу несколько машин. Ближний свет фар ударил в щели обшивки, и комната наполнилась бегающими тенями. — Полиция! — крикнул кто-то снаружи. — Всем оставаться на местах! Здание окружено! Воронцов-старший выпрямился. На мгновение его лицо исказилось — не страхом, а досадой, будто его прервали на середине важного эксперимента. Дверь голубятни слетела с петель. Внутрь ворвались люди в форме, с фонарями, с оружием. Первым бежал Горелов. — Воронцов! Оружие на пол! Руки за голову! Сейчас же! Сергей Игоревич медленно выпрямился во весь рост. Пистолет всё ещё был у него в руке. Он посмотрел на сына — Андрей сидел у стены, прижимая ладонь к виску, из-под пальцев текла кровь. Посмотрел на Веру — она лежала на полу, скорчившись, по бледным щекам текли слёзы. Посмотрел на спецназовцев, бравших его в кольцо. И тогда он расхохотался. Это был страшный смех — высокий, лающий, полный безумия и торжества одновременно. — Вы не понимаете! — крикнул он, швыряя пистолет на пол. — Вы все не понимаете! Мой арест ничего не изменит! За мной стоят люди, которых вы даже не можете назвать! Они продолжают! Они закончат! Мой арест — это мелочь, пыль, царапина! Проект не остановить! Он повернулся к Андрею и Вере, пока спецназ заламывал ему руки за спину и защёлкивал наручники. — Слышите? — прорычал он. — Вы думаете, что победили? Вы ничего не изменили! Они придут за вами! Они придут за ребёнком! Потому что эта кровь — ключ! Эта кровь... Его толкнули лицом в стену, и слова превратились в неразборчивое рычание. Но Вера уже почти не слышала его. Боль нарастала — тупая, пульсирующая, невыносимая. Она попыталась приподняться, но не смогла. Мир вокруг стал расплываться, голоса превращались в гул, тени — в сплошное месиво. — Вера! Вера, посмотри на меня! — Андрей уже был рядом, на коленях, держал её за руку. Его лицо было в крови, но он не замечал этого. — Ты слышишь? Держись! Скорая уже едет! Голубятня наполнялась людьми. Горелов выкрикивал приказы. Воронцова-старшего выводили наружу, и он всё ещё кричал — про проект, про бессмертие, про то, что его арест ничего не изменит. Влад обнимал Каролину, которая рыдала у него на плече. Андрей сидел на полу, держа Веру за руку, и повторял, как заклинание: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Снаружи завыла сирена скорой помощи. Вера ничего этого не слышала. Она погружалась в темноту — глубокую, вязкую, без снов.