Часть 22. Пробуждение

20 апреля, воскресенье. Городская клиническая больница №31, палата интенсивной терапии. Утро. Сознание возвращалось толчками — сначала свет, слепящий даже сквозь закрытые веки, потом запах: спирт, хлорка, что-то металлическое, как старая кровь. Боль пришла следом — тупая, ноющая, сосредоточенная внизу живота, и она пульсировала в такт сердцу, напоминая, что тело ещё живо. Вера разлепила веки. Белый потолок. Лампа дневного света, которая сейчас не горела. Бледно-салатовые стены. Слева — капельница, прозрачный раствор в пластиковом пакете, трубка уходит в сгиб локтя. Справа — стул. На стуле, согнувшись в неудобной позе и положив голову на скрещенные руки на краю её кровати, спал Андрей. Она смотрела на него несколько секунд, пытаясь сложить в голове обрывки воспоминаний. Голубятня. Отец Андрея. Пистолет. Удар о бетонный пол. Кровь — её собственная кровь, растекающаяся по грязным перьям. Лицо Андрея — перекошенное, страшное, когда он кричал её имя. За дверью палаты звучали приглушённые голоса. Кто-то говорил по телефону. Другой голос отвечал. Слов было не разобрать, но интонации — деловые, полицейские — угадывались безошибочно. Вера попыталась пошевелиться, и Андрей тут же вздрогнул, проснулся. Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто не веря, что она открыла глаза. Его лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с запёкшейся царапиной на скуле — было лицом человека, который не спал сутки и всё это время держался только на адреналине и страхе. — Ты очнулась, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он сорвал его криком. — Чёрт. Вера. — Сколько я... — она облизала пересохшие губы. — Почти сутки. Ты потеряла сознание в голубятне. Тебя привезли сюда. Была операция. — Ребёнок, — сказала она. Это был не вопрос. Она просто произнесла слово, которое всё это время висело между ними невысказанным грузом. — Я хочу знать. — Я не знаю. Врачи со мной не говорят — я не родственник. — Позови врача. Сейчас. Андрей встал и вышел в коридор. Вера слышала, как его голос — требовательный, жёсткий — перебивает чужие разговоры. Через минуту в палату вошёл доктор — немолодой, седоватый, в мятом халате, с уставшим лицом человека, который провёл на ногах не меньше суток. За ним в дверях стоял Андрей, не сводящий с Веры тревожного взгляда. — Вера, здравствуйте. Меня зовут Михаил Львович, я ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете? — Болит, — ответила она. — Внизу. И слабость. — Это ожидаемо. — Он присел на край кровати и взял её запястье, проверяя пульс. — У вас была тяжёлая травма живота вследствие падения. Диагноз — частичная преждевременная отслойка нормально расположенной плаценты. Это привело к внутреннему кровотечению и острой гипоксии плода. Мы провели экстренное оперативное вмешательство, восстановили гемостаз, устранили гематому. Плод удалось сохранить, но ситуация была критической. — Плод, — повторила Вера. Слово прозвучало чуждо, как медицинский термин из учебника. — Он жив? — Да. Сердцебиение в норме, кровоток восстановлен. Сейчас беременность пролонгируется, но вам придётся соблюдать строгий постельный режим минимум месяц, а затем — постоянное наблюдение. Риск повторной отслойки сохраняется до самых родов. Если всё пройдёт благополучно, рожать вы будете через кесарево сечение. Вера закрыла глаза. Внутри не было ни облегчения, ни радости — только странная, гулкая пустота. Она должна была что-то чувствовать, но чувства отключились, как перегоревшая лампочка. Наверное, это и есть шок. — Сколько времени мне здесь лежать? — Минимум две недели. Потом — домой, но только при условии полного покоя. Никаких физических нагрузок, никаких стрессов. — Он помолчал. — Понимаю, что ситуация непростая. С вами работает психолог, если понадобится — можете обратиться в любой момент. — Я уже работаю с психологом, — сказала Вера. — С февраля. — Хорошо. Продолжайте. Врач вышел. Вера повернула голову на подушке и посмотрела на Андрея. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. Между ними было два метра больничного линолеума и целая пропасть из того, что случилось ночью. — Ты как? — спросил он наконец. — Никак. А ты? — Тоже. Она хотела сказать что-то ещё, но не знала что. Все слова, которые приходили в голову, казались либо глупыми, либо ненужными. «Я тебя люблю» — слишком пафосно для больничной палаты после того, как его отец пытался убить её и их ребёнка. «Мы справимся» — слишком самонадеянно для человека, который едва может пошевелить рукой. — Мой отец, — сказал Андрей, и это не был вопрос. — Его арестовали. Горелов здесь, в коридоре. Хочет с тобой поговорить. — Пусть войдёт. Андрей вышел и вернулся со следователем. Горелов выглядел ещё более измотанным, чем в их первую встречу: мешки под глазами, небритые щёки, галстук сбит набок. Он кивнул Вере и присел на стул, который до этого занимал Андрей. Андрей остался стоять у окна. — Здравствуйте, Вера. Рад, что вы пришли в себя. — Спасибо. Что с Каролиной и Владом? — В порядке. Она отделалась ушибами и шоком, он — растяжением запястья. Оба дают показания. Воронцов-старший задержан, ему предъявлено обвинение в похищении и покушении на убийство. Но с доказательной базой пока сложно. — Почему? — Потому что Воронцов молчит. Совсем. Ни слова после того, как его взяли. Только требует адвоката и твердит, что его арест ничего не изменит. А из тех, кого вы вычислили — Тихомиров, Берг, Ибрагимов, Штерн, Кольцов, — никто даже бровью не повёл. Алиби, юристы, репутации. Прямой связи с убийствами пока нет. — А Ирина Валентиновна? Горелов вздохнул и потёр переносицу. — Сваровская... Мы допрашивали её двенадцать часов. У неё, по заключению врачей, органическое поражение головного мозга — деменция смешанного типа с очаговой симптоматикой. Она путается в датах, не помнит, что было вчера, но отчётливо описывает события тридцатилетней давности. Вспышками. Единственное, что удалось выяснить от соседей: ей часто звонили. После этих разговоров она плакала. Предположительно, ей угрожали или шантажировали. Мы пытаемся отследить номера, но они либо не определялись, либо зарегистрированы на подставных лиц. — То есть они уйдут, — сказала Вера. —Они уйдут, потому что мы не можем доказать, что они связаны с убийствами. — Я этого не говорил. Воронцов-старший сядет — за похищение и покушение у нас достаточно улик. По остальным — работаем. Ваши показания, дневник Оли, косвенные связи — всё это ляжет в дело. Но быстро это не произойдёт. Имейте в виду: они будут защищаться. И у них есть ресурсы. — Я понимаю. Горелов встал. — Отдыхайте. Если что-то вспомните — звоните. Он вышел. В палате снова стало тихо. Вера смотрела в потолок и думала о том, что шесть человек мертвы, а люди, которые, возможно, стояли за их смертями, сейчас сидят в своих кабинетах и просчитывают следующие шаги. Её собственная жизнь — и жизнь ребёнка — висели на волоске не только из-за падения, но и из-за того, что эти люди всё ещё на свободе. И никто не знает, что они предпримут дальше. — Я не знаю, что теперь делать, — сказала она вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. — Со мной. С тобой. С ребёнком. Всё это... Я не готова. Я думала, у нас есть время. Я думала, мы сначала закончим расследование, а потом... А теперь я лежу здесь и даже не могу встать. Андрей отошёл от окна и сел на стул рядом с кроватью. — Мы оба не готовы. Никто не готов. Но это не значит, что мы не справимся. — Ты говоришь так, будто уверен. — Я не уверен. Я вообще ни в чём не уверен. Но я знаю одно: я не брошу тебя. И его не брошу. — Он кивнул на её живот. — Я не мой отец. Я не хочу быть им. И я сделаю всё, чтобы не стать. Вера закрыла глаза. Сил спорить не было. Сил говорить — тоже. Она чувствовала, как усталость накатывает снова — мягкая, вязкая, неотвратимая. Прежде чем провалиться в сон, она произнесла: — У нас будут проблемы. — Я знаю. — С деньгами, с учёбой, с родителями. — Я знаю. — Мне страшно. — Мне тоже. Она сжала его ладонь — слабо, едва ощутимо. Он ответил тем же. Больше они ничего не сказали.