Часть 23. Тень и свет

5 мая, вторник. Городская клиническая больница №31. Утро выписки выдалось солнечным — первое по-настоящему тёплое утро этой весны. Свет лился в окна больничной палаты, отражался от белых стен, заливал жёлтым старый линолеум. Вера сидела на застеленной кровати, уже одетая в свою одежду — джинсы, свободную футболку, — и ждала, пока медсестра принесёт выписной эпикриз. Рядом на тумбочке лежал пакет с вещами, которые за две недели приносили родители и Каролина: апельсины, книжка детективов, футболка с дурацкой надписью «Спокойствие, только спокойствие» — подарок Влада. Две недели. Четырнадцать дней в четырёх стенах, с капельницами, уколами, ежедневными осмотрами и строжайшим запретом вставать. Она прочитала все детективы, которые ей принесли, пересмотрела на ноутбуке три сезона какого-то сериала и возненавидела запах больничной еды. Но самое трудное было не в этом. Самое трудное было — не думать. А думать приходилось постоянно. О том, что случилось в голубятне. Об отце Андрея, который сейчас в СИЗО. О ребёнке, растущем внутри — теперь уже заметно: живот стал округлым, и врач сказал, что всё в норме, но риск сохраняется. — Вера, можно? — в дверь заглянула Каролина. — Заходи. За ней вошли Влад и Андрей. Каролина держала в руках букет белых тюльпанов — ярких, свежих, пахнущих весной. Влад нёс бумажный пакет с чем-то съестным. Андрей, как всегда, держался чуть позади, засунув руки в карманы, но Вера заметила, что он первым делом осмотрел палату — старый рефлекс, выработавшийся за месяцы расследования. — Свобода! — объявила Каролина, вручая букет. — Как ты? — Нормально. Врач сказал, что можно домой, но с кучей ограничений. Никаких нагрузок, никакого стресса, постельный режим ещё минимум две недели, потом лёгкая активность. И каждые три дня на осмотр. — Значит, будешь лежать и смотреть сериалы, — резюмировал Влад. — Я тебе флешку принёс, там «Во все тяжкие» и ещё что-то. — Спасибо, — Вера слабо улыбнулась. — Только, наверное, не буду смотреть. Мне от больничных стен уже тошно. Хочется домой. — Тогда поехали. Такси ждёт. ——— Через час они сидели в квартире Веры. Родители были на работе — мама взяла дополнительные смены, чтобы покрыть расходы на лекарства, папа работал почти без выходных, — и в доме было тихо. На кухонном столе стояли чай, печенье, те самые тюльпаны в старой вазе. За окном зеленели первые листья тополя, и в открытую форточку тянуло свежестью. Вера сидела на диване, подложив под спину подушку. Врач разрешил сидеть, но недолго. Андрей устроился рядом, Каролина и Влад — напротив, на стульях. — Надо решать, что делать дальше, — сказала Вера, нарушая молчание. — Горелов сказал, что дело против остальных — Кольцова, Тихомирова, Берг, Ибрагимова, Штерна — буксует. Улик не хватает. Дневник Оли — это косвенная улика, а прямых доказательств их причастности к убийствам нет. — Прямых — нет, — кивнул Андрей. — Но косвенных набралось много. Связи, офшоры, история кружка. Я передал Горелову всё, что нарыл по деловым пересечениям. Он сказал, что этого недостаточно для ареста, но достаточно, чтобы начать проверку. Их всех вызовут на допросы. — И они опять выкрутятся, — мрачно сказал Влад. — У них лучшие адвокаты. И связи. — Не обязательно, — возразила Каролина. — Скандал уже начался. Я вчера видела в новостях — про арест Воронцова-старшего написали. Пока без фамилий, но написали. Если информация просочится дальше, им будет сложнее всё замять. — Или они активизируются, чтобы замести следы окончательно, — сказала Вера. — Нам нужно продолжать. И. К. — единственный свидетель, который может дать прямые показания. Если мы найдём её и убедим говорить, у Горелова будет хоть что-то. — Ты никуда не поедешь, — отрезал Андрей. — Что? — Ты слышала. Врач сказал: никаких нагрузок. Ты едва не потеряла ребёнка. Нашего ребёнка, Вера. Я не позволю тебе рисковать снова. — Андрей прав, — поддержала Каролина. — Ты уже сделала больше, чем кто-либо. Ты нашла список, ты нашла дневник, ты довела расследование до точки, когда им заинтересовалась прокуратура. Теперь пусть работают те, кому положено. — А если они не справятся? — Вера сжала кулаки. — Мы знаем, как работает система. У этих людей — деньги, власть, выходы на самый верх. Пока Горелов будет собирать бумажки, они либо сбегут за границу, либо избавятся от оставшихся свидетелей. Мы не можем просто сидеть и ждать. — Мы и не будем сидеть, — сказал Влад. — Мы с Каролиной продолжим искать И. К. У нас есть адрес, есть зацепки. Если найдём — передадим Горелову. Андрей будет держать связь со следствием. А ты — ты будешь сидеть дома и беречь себя. Потому что если с тобой что-то случится, всё это было зря. Вера хотела возразить, но осеклась. Она посмотрела на свои руки — бледные, с выступающими венами, — и вдруг осознала, как сильно ослабла за эти две недели. Подняться по лестнице на третий этаж без одышки она сейчас не могла. Куда уж там — охотиться за свидетелями по всей области. — Я не хочу быть обузой, — сказала она тихо. — Ты не обуза, — Андрей взял её за руку. — Ты — причина, по которой мы вообще всем этим занимаемся. И если ты хочешь помочь — помогай отсюда. Анализируй, думай, читай документы. Но не выходи из дома. Пожалуйста. Вера долго молчала. Потом кивнула. — Хорошо. Я останусь. Но вы держите меня в курсе. Каждый день. Я хочу знать всё, что происходит. — Договорились, — сказала Каролина. ——— 19 мая, вторник. Медицинский центр, кабинет клинического психолога, 14:00. Две недели после выписки прошли в четырёх стенах. Вера соблюдала режим, пила таблетки, лежала, читала, пыталась не думать. Но на пятнадцатый день, когда врач на очередном осмотре сказал, что короткие прогулки уже допустимы, первым делом она отправилась не в парк. Она отправилась к психологу. Не к Ольге Михайловне — та сама настояла, чтобы Веру консультировал специалист более высокой квалификации. «То, что ты пережила, выходит за рамки школьной психологии, — сказала она при последней встрече. — Я дам тебе контакты хорошего клинического психолога, она работает со взрослыми и подростками, пережившими тяжёлые травмы. Это не значит, что я от тебя отказываюсь. Это значит, что я хочу, чтобы тебе помогли по-настоящему». Центр располагался на первом этаже старого особняка в тихом переулке, в десяти минутах ходьбы от метро. Десять минут — для обычного человека пустяк, но для Веры, которая две недели не ходила дальше туалета, это была целая экспедиция. Она шла медленно, останавливаясь у каждой скамейки, чувствуя, как слабость давит на плечи, а живот, ещё не привыкший к движению, тянет вниз. Но она справилась. Кабинет клинического психолога Вероники Сергеевны отличался от уютного школьного кабинета Ольги Михайловны: здесь не было фиалок на подоконнике и кружек с мятным чаем. Здесь был кожаный диван, книжные стеллажи с медицинскими справочниками, стол с ноутбуком и мягкий, рассеянный свет от настольной лампы. Вероника Сергеевна, женщина лет пятидесяти с седым каре и внимательными карими глазами за очками в тонкой оправе, встретила Веру спокойным кивком и пригласила сесть. — Мне звонила Ольга Михайловна, — сказала она, когда Вера устроилась на диване, подложив под спину подушку. — Рассказала в общих чертах. Но я хочу услышать от тебя. Что с тобой произошло? Вера рассказывала долго — почти час. Она говорила о голубятне, о падении, об операции, о страхе, который преследовал её с февраля и усилился после событий апреля. О кошмарах, в которых она снова и снова падала на грязный бетонный пол, усыпанный перьями. О том, как просыпалась в холодном поту и применяла технику «5-4-3-2-1», чтобы не закричать. О том, что иногда, когда она закрывала глаза, ей казалось, что она чувствует запах той голубятни — сладковатый, тошнотворный. Вероника Сергеевна слушала, не перебивая. Когда Вера закончила, она помолчала, а потом сказала: — То, что ты описываешь, — это классическая картина посттравматического стрессового расстройства. ПТСР. Ольга Михайловна упоминала, что ещё в феврале у тебя были признаки острой реакции на стресс — сверхбдительность, паранойя, нарушения сна. Но тогда это был ответ на длительное травмирующее воздействие: убийства в районе, твоё расследование, постоянное чувство угрозы. Сейчас ситуация изменилась. У тебя было конкретное травмирующее событие — покушение на твою жизнь, угроза твоему ребёнку, физическая боль и госпитализация. Это острый ПТСР на фоне хронического стресса. — И что это значит? — спросила Вера. — Это лечится? — Да. Но это требует времени и работы. Я предлагаю тебе встречаться со мной раз в неделю на протяжении минимум трёх месяцев. Мы будем использовать когнитивно-поведенческую терапию — она считается наиболее эффективной при ПТСР. Ты будешь вести дневник чувств и мыслей, записывая ситуации, которые вызывают страх или тревогу, и свои реакции на них. Это помогает отделить прошлое от настоящего: мозг при ПТСР путает времена, ему кажется, что опасность всё ещё рядом, даже когда она миновала. — Я уже вела дневник. Мне Ольга Михайловна советовала. — Хорошо. Продолжай. Кроме того, я хочу добавить технику «безопасного места». Это упражнение на визуализацию: ты представляешь себе место, где чувствуешь себя в полной безопасности, и учишься возвращаться туда мысленно в моменты, когда паника накатывает. Это не убегание от реальности — это способ дать нервной системе передышку. — Я попробую. — И ещё одно. Ты упомянула, что твои друзья продолжают заниматься опасным делом, а ты чувствуешь себя обузой. — Вероника Сергеевна сняла очки и посмотрела на Веру поверх них. — Это неправда. Ты — человек, переживший тяжёлую физическую и психологическую травму. Твоему телу и твоей психике нужен покой. Это не слабость. Это физиология. Если ты не восстановишься сейчас, последствия могут остаться на всю жизнь — и для тебя, и для ребёнка. Ты это понимаешь? — Понимаю. Но от этого не легче. — Знаю. Но представь, что ты — спортсмен, который сломал ногу. Ты же не будешь требовать от себя пробежать марафон на следующий день после снятия гипса? Вот и здесь так же. Дай себе время. Вера кивнула. Ей вдруг стало легче — не от того, что проблема исчезла, а от того, что кто-то, разбирающийся в таких вещах, сказал ей, что это нормально. Что она не сломлена. Что она просто восстанавливается. — Я приду на следующей неделе, — сказала она, вставая. — Я запишу тебя на вторник, в то же время. И, Вера... — Вероника Сергеевна задержала её взгляд. — Ты сильная. То, что ты пережила, сломало бы многих взрослых. Ты справляешься. Просто помни об этом. Вера вышла из кабинета и остановилась на крыльце. Майский день был в разгаре — солнце, свежая зелень, запах мокрой земли после утреннего дождя. Она стояла и смотрела на свет, пробивающийся сквозь молодую листву, и впервые за долгое время чувствовала не только страх, но и что-то ещё. Что-то похожее на надежду.