Глава 25. Кровавые облака

(Повествование от лица Ники) Я лежала на асфальте мокром от собственной крови, а меня всё били по лицу и в живот, а потом наступила темнота.- Прямо как тогда - успела подумать я перед тем как провалиться в черную бездну. Я не помню своих родителей. Вообще. В моей памяти нет ни их лиц, ни голосов, ни ощущения тепла объятий. Я не знаю, где был мой дом до того, как оказалась на улице нашего маленького, серого городка. И знаете что? Всем было плевать. Абсолютно всем. Мне тогда было лет шесть, может, чуть больше. Мои первые воспоминания об этом мире — это запах мусорных баков позади дешёвых кафе и ресторанов. Я питалась объедками, которые выбрасывали повара по ночам. Меня постоянно прогоняли дворники, пинали пьяницы, а детям в округе родители строго-настрого запрещали даже подходить ко мне близко. У меня не было семьи. Не было имени. Была только пустота внутри. Драться толком я тогда ещё не умела. Но во мне жила какая-то глупая, иррациональная потребность помогать тем, кто слабее. Наверное, потому что никто никогда не помогал мне. Помню тот день. Было пасмурно, собирался дождь. Я шла через безлюдный переулок между старыми гаражами и вдруг услышала жалобное мяуканье. За углом трое мальчишек постарше издевались над кошкой. Они привязали ей к хвосту консервную банку и тянули за верёвку, хохоча. — Эй! Отпустите её! Зачем вы её мучаете?! — крикнула я раньше, чем успела подумать о последствиях. Они обернулись. — Тебе какое дело, замухрышка? Иди отсюда, пока цела. — Оставьте её в покое! Один из них, самый высокий, шагнул ко мне и толкнул в грудь так сильно, что я упала спиной на асфальт. — Она сказала нам что делать, парни! Научим манерам? Их было трое, здоровых лбов, а я одна — маленькая, голодная девчонка. Я пыталась царапаться, кусаться, но они просто смеялись. Они били меня ногами. Больно. Последнее, что я почувствовала — резкая боль в затылке, когда чья-то подошва врезалась мне в голову. Темнота. Когда я очнулась, вокруг стояла звенящая тишина. Я лежала на спине. Людей не было. Солнце уже садилось. Небо было кроваво-красным, облака напоминали куски сырого мяса. Закат. Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу встать. Тело превратилось в один сплошной ком боли. Каждая попытка вдохнуть отдавалась огнём в рёбрах. Я просто смотрела вверх, на эти красные облака, и думала, что вот так всё и закончится. Прямо здесь, на асфальте пропитаном моей кровью Плакать я не могла. Наверное, все слёзы выплакала давным-давно, когда впервые осталась одна. Да и зачем плакать? Слёзы ничего не меняют. Боль тоже ничего не меняет. Вдруг небо надо мной исчезло. Вместо него появилось чьё-то лицо. Старушечье, всё в глубоких морщинах, похожих на трещины на сухой земле. Седые волосы были убраны под тёмный платок. Она молча смотрела на меня сверху вниз и спросила: — Милая у тебя все хорошо? — Все отлично, — прохрипела я, чувствуя вкус крови во рту. — Если ты тоже пришла побить меня, то уходи. Но старушка не ушла. Она продолжала стоять и смотреть на меня своими удивительно ясными, голубыми глазами. Так мы и молчали. Минут десять. Или час. Пока закат не сменился сумерками. Только тогда тело начало слушаться. Я с трудом перевернулась и села, прислонившись к стене гаража. Старушка опустилась рядом со мной на корточки. Достала откуда-то фляжку с водой и протянула мне. — Пей медленно, — сказала она. Голос у неё был скрипучим, но добрым. Я сделала глоток. Вода показалась мне слаще мёда. Она снова посмотрела на меня, потом принюхалась: — Есть хочешь? В животе предательски громко заурчало. Я насупилась, пытаясь сохранить остатки гордости. — Нет... если ты про свои объедки... Она усмехнулась, отчего морщин стало ещё больше. — Дурашка. У меня борщ свежий. С мясом. Хочешь? Я сглотнула слюну. Желудок скрутило спазмом. — Хочу, — буркнула я, глядя в сторону. — Идём со мной. Я тебя накормлю. А потом посмотрим, что с тобой делать. Она помогла мне подняться. Её рука была тёплой и крепкой. Мы дошли до конца переулка, где стоял маленький деревянный домик с резными ставнями. Внутри пахло травами, хлебом и уютом. Чего-чего, а этого запаха я точно давно не знала. Она меня осмотрела, синяки ,глаз заплыл почти сразу, промыла разбитую губу какой-то настойкой, которая жутко щипала, но зато обеззараживала. Накормила меня тем самым борщом. Огромной тарелкой. Я съела всё, вылизав дно. Она постелила мне чистую простыню на узкой кушетке в углу комнаты. — Спать ложись, — приказала она. — Утро вечера мудренее. Я провалилась в сон мгновенно. Утром я проснулась от звука посуды. На кухне хозяйничала Марфа (так она представилась вчера). Я тихонько встала, оделась и хотела уйти. Я привыкла уходить первой. Как только люди понимают, что ты остаёшься надолго, они начинают ждать чего-то взамен. А мне нечего было дать. Я уже взялась за ручку двери, когда сзади раздался голос: — Куда собралась, защитница кошек? Я замерла. — Пойду... спасибо за еду... я пойду. — Стой. Она вышла в коридор. Вытерла руки полотенцем. — Ты куда пойдёшь? Обратно в помойку? К тем парням, которые тебе почки отбили? — Это моё дело. — Твоё дело — дурацкое, — отрезала она. — Посмотри на себя. Худющая, злая, вся в синяках. Но лезешь драться за чужую кошку. Знаешь, почему? Я молчала. — Потому что сердце у тебя большое, а мозгов мало. Пропадёшь ведь. Замёрзнешь зимой или найдут тебя однажды... ненароком. Она вздохнула и села на табурет. — Муж мой умер пять лет назад. Дети выросли, разъехались. Дом большой, пустой. Скучно мне одной. Еда сама себя не готовит, огород сам себя не полотёт. Останешься? Будешь помогать мне по дому, учиться нормально. А будешь задирать нос или воровать — выгоню пинками. Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Никто. Никогда. Никому. Я была бесполезна для мира. А тут... меня позвали жить. — Правда? — прошептала я. — Ну конечно правда, балда. Давай сюда, будем чай пить. С малиновым вареньем. Так я осталась у бабушки Марфы. Когда мы пили чай она спросила: — А зовут тебя как? — Никак. Меня никто не зовет, обычно только прогоняют. — Буду звать тебя Никой. — Ника... Мне нравится! — улыбнулась я во весь рот. Тогда у меня появилось имя, и новая жизнь. Мы жили душа в душу. Я помогала ей убирать в доме, полола грядки, училась готовить тот самый борщ. А она лечила мои раны. Раны появлялись часто. Мой характер никуда не делся. Гуляя по городу, я видела несправедливость везде. Кто-то обижает младшего — я влезаю. Взрослые пацаны пристают к девочке — я влезаю. Дралась я теперь лучше, научилась хитрости, но всё равно часто приходила домой с расквашенным носом. Баба Марфа мазала мне ссадины зелёнкой, ругалась для вида — Опять кулаками махала? — говорила она, но глаза её при этом светились гордостью. Она гордилась тем, что ростит бойца. Однажды вечером, когда мы ужинали картошкой с грибами, мне было все так же шесть лет, но я уже приняла решение. Я отложила вилку и серьёзно посмотрела на неё. — Баб Марф... я решила. — Что надумала? — улыбнулась она. — Когда я вырасту... я стану врачом. Чтобы лечить людей. По-настоящему. И чтобы им не было больно. Марфа перестала жевать. Она смотрела на меня несколько секунд, а потом её губы дрогнули, и она расплылась в такой счастливой, широкой улыбке, что морщинки лучиками разбежались к ушам. — Врачом... — повторила она тихо. — Наконец-то твои кулаки будут служить делу созидания, а не разрушения. Я рада, Никуша. Очень рада. Позже я встретила Соню, меня тогда в очередной раз побили, мы пошли с ней в школу и там познакомились с Даней, который быстро стал своим. Все они стали моей семьей и я перестала быть одинокой. Когда мне было двенадцать баба Марфа умерла от инсульта. Тогда в моей душе словно пробили дыру. Я не могла ни есть, ни спать. Соня и Даня были рядом поэтому я не осталась одна, время лечит... Три дня. Для Реджи они слились в один бесконечный, серый, больничный день. Время измерялось не часами, а короткими, тяжелыми выдохами Ники и мерным писком аппаратов в палате №7. Он не ушел. Ни на минуту. В первый день он сидел на жестком пластиковом стуле у её кровати. Он не спал. Он просто смотрел. Смотрел на её лицо, на перебинтованные руки, на трубки, уходящие под одеяло. В его голове не было планов атаки или мыслей о «Ночных Волках». Там была только тишина и липкий, холодный страх. Страх, который он никогда не позволял себе чувствовать при других. Страх потерять её. Медсестры пытались его выгнать или хотя бы заставить поесть. — Молодой человек, вам нужно отдохнуть. Вы здесь уже двенадцать часов. Идите домой, примите душ... — Я в порядке, — отвечал он глухо, не отрывая взгляда от монитора с её пульсом. — Я никуда не пойду. Приходили и Соня с Даней, и Серый и Саня. К вечеру первого дня пришел Марк. Он принес кофе и попытался поговорить о делах банды. — Реджи, там парни волнуются. Рамбл затих, но это затишье... — Мне плевать на Рамбла, — отрезал Реджи, даже не повернув головы. — Делай свою работу, Марк. Держи их в узде. И чтобы ни одна душа не смела сюда приходить и орать под окнами. Марк кивнул и молча вышел. Он понимал. На второй день стул стал невыносимо твердым. Реджи пересел на пол, привалившись спиной к стене рядом с койкой. Так он мог держать её за руку — ту, что не была опутана трубками. Он просто держал её ладонь в своей, иногда слегка сжимая пальцы, словно пытаясь передать ей часть своей силы через прикосновение. Он разговаривал с ней. Тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить, если она вдруг спит. — Ты меня слышишь? Я знаю, что слышишь... Ты же мой Зам. Ты не можешь вот так взять и уйти... Спи, если нужно. Набирайся сил. Но когда проснешься... я жду тебя. В какой-то момент он достал телефон и включил музыку через наушник, положив один из них рядом с её подушкой. Тихий, спокойный джаз. Что-то из того, что она иногда включала на Level X, когда хотела расслабиться после тяжелого дня. На третий день он выглядел так же плохо, как и она. Уставший, с темными кругами под глазами. Он сидел на краю кровати, что было строжайше запрещено правилами больницы, но ему было плевать. Он осторожно убрал прядь волос с её лба. — Ника... — его голос сорвался. Впервые за эти дни маска ледяного спокойствия дала трещину. — Пожалуйста... Вернись. Я... я не справляюсь без тебя. И в этот момент её веки дрогнули. Сначала это было почти незаметно — легкая дрожь ресниц. Затем она медленно, с видимым усилием приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным. — Ника? — он наклонился ближе, боясь дышать. Её губы пересохли и потрескались. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый шепот: — Реджи? — Я здесь. Я здесь, Зам. Всё хорошо. Она попыталась сфокусировать на нем взгляд. Её глаза наполнились слезами от боли и облегчения одновременно. — Больно... — выдохнула она. — Знаю... Сейчас я позову врача... Не закрывай глаза! Смотри на меня! — его голос снова стал командным, требовательным. Это был приказ лидера своему бойцу — держаться. Он вскочил и нажал кнопку экстренного вызова персонала так яростно, что чуть не сломал её. В палату вбежали медсестра и дежурный врач. Реджи отошел в сторону к окну, давая им доступ к кровати. Он смотрел на улицу сквозь мутное стекло на серое московское небо и чувствовал странную пустоту внутри. Напряжение последних трех дней отпускало его так резко, что ноги стали ватными. Он сделал это. Он удержал её здесь. Когда врачи закончили осмотр и убедились, что состояние стабильное, Реджи снова подошел к кровати. Медсестра уже ввела обезболивающее через капельницу, и взгляд Ники стал чуть яснее. Она слабо улыбнулась ему разбитыми губами. — Привет... глава... Он взял её здоровую руку в свои и прошептал: — Привет... Зам. С возвращением.