Часть 3 - День из жизни Валентино

- В роскошных, погруженных в неоновый полумрак апартаментах на верхнем этаже V-Тауэр царила гнетущая тишина. Вокс лежал на огромной кровати, уставившись темным экраном в узорный потолок. Обычный поток мыслей — аналитика, планы по унижению конкурентов — застрял в петле какого-то бессмысленного, раздражающего статического шума. Всё было серо, плоско и бесконечно уныло. Даже для ярости не хватало энергии, чтобы прорваться наружу. Он просто лежал, погруженный в тяжелую, агрессивную апатию. Дверь распахнулась. В проеме, окутанный сигаретным дымом, стоял Валентино, изучая его взглядом, полным раздраженного любопытства. «День второй великого упадка? Ты начинаешь вредить сам себе, дорогой. Соцсети обсуждают, куда делся их любимый цифровой идеал.» Вокс промолчал. На его экране слабо пробежала серая полоса — вздох. «Ладно, хватит киснуть. У меня для тебя пилюля, которая точно заставит тебя чувствовать себя лучше — Валентино вошел, его голос стал сладким и ядовитым. — Твоя новая пассия звонила.Эта шл...Розовое недоразумение.» Экран Вокса резко вспыхнул ярко-синим светом, залив комнату холодным свечением. Он резко приподнялся. «Что?! Когда? Что она сказала?» «О-о-ой, какая оживленность! — Валентино фальшиво ахнул, приближаясь к кровати. — А от меня всего день отмахивался. Она сказала, что хочет поговорить. С тобой. Лично. Я, естественно, вежливо послал её подальше,ещё и заблокировал. Навечно.» Синий свет на экране Вокса замигал, зашипел, наполнившись агрессией. «Ты не имеешь права…» «Имею! — голос Валентино прорезал воздух, как нож. Вся слащавость исчезла, обнажив сталь. Он навис над Воксом, его нижние руки уперлись в матрас по обе стороны от экрана. — Я имею право на всё, что касается моего бизнеса. А ты — его центр. И я не позволю этой девчонке, с её блестками и дурацкими идеями, влезть в наши дела и увести тебя в какой-то… в какой-то летний лагерь для грешников!» «Она не… она не уведет, — голос Вокса звучал хрипло, но в нём дрожала странная смесь злости и чего-то ещё. — И она не моя «пассия». Просто…» «Просто что? — Валентино впился в него взглядом, и в его глазах полыхала неподдельная, едкая ревность. — Просто она кажется тебе чем-то свежим? Чистым? Интересным? Она — дочь Люцифера, Вокс! Её «чистота» — это просто другой вид грязи. И она смотрит на тебя не как на партнера или равного. Она смотрит на тебя как на проект. На испорченную игрушку, которую нужно починить и выставить в музее своего успеха. И это тебя заводит?» «ЗАТКНИСЬ!» — рявкнул Вокс, и динамики в стенах взревели от обратной связи. Но это был крик слабости, а не силы. Он снова откинулся на подушки, экран потускнел до тусклого свечения. «Просто… всё бесит. Все. Ты. Ал. Эта дурацкая гонка. Бесит, что даже этот звонок…» Он не договорил. «Да, — прошептал Валентино, его лицо теперь было совсем близко. Дым щекотал поверхность экрана. — Бесит, что это она позвонила. Бесит, что ты не можешь ответить. Бесит, что где-то там есть кто-то, кто видит в тебе не просто силу или угрозу, а… что-то ещё. И это «что-то» тебе самому интереснее, чем всё, что у тебя есть здесь. Со мной.» Вокс молчал. Это была горькая, непризнанная правда, висящая в воздухе. «Ладно, — Валентино выпрямился, отряхивая пепел с жилетки. — Лежи. Гнись в своей подобии депрессии. Но запомни: если я замечу малейшую попытку выйти с ней на связь, малейшую мысль о ней, я не стану трогать её. Я уничтожу то, что ей дорого. Её отель. Её дружков. И я не отдам тебя никому. Особенно — ей.» Он развернулся и вышел, оставив после себя шлейф тяжелого запаха духов и табака. Вокс остался один в гробовой тишине. Его экран погас окончательно, отражая лишь его собственное искаженное отражение — ненавидел этот холодный комок ярости и тоски у себя внутри. Ненавидел контроль Валентино. Ненавидел наивную настойчивость Чарли, которая, даже не подозревая, вонзилась ему в душу, как заноза. И больше всего он ненавидел своё полное бессилие. Не мог выйти к ней. Не мог даже позвонить. Не мог ничего, кроме как лежать здесь, в своей башне, грустный, агрессивный и абсолютно одинокий, пока запретный образ розововолосой принцессы жёг его изнутри назойливым, недостижимым светом.       

***

Студия V-News была ледяной, несмотря на жаркое сияние экранов. Валентино сидел в кресле, которое обычно занимал Вокс, и это ощущение чужого трона щекотало его нервы неприятным, ревнивым холодком. Он поправил галстук, но движение было резким, нервным. Перед включением камеры он поймал свое отражение в темном мониторе — взгляд был тяжелым, а привычная сладкая улыбка не ложилась на лицо. КРАСНЫЙ СВЕТ. ЭФИР. На его лице мгновенно расцвела профессиональная, широкая зубастая улыбка. Но глаза, эти фиолетовые огни, оставались притушенными, почти грустными. «Добрый вечер, грешники, — начал он, и его голос звучал необычно тихо, интимно, без привычного напора. — У вашего Валентино сегодня… немного грустные новости.» Он сделал драматическую паузу, глядя прямо в объектив, словно доверяя тайну каждому зрителю. «Наш дорогой Вокс… наш блестящий, неугомонный Вокс… принял решение взять небольшую творческую паузу. Да-да, — он кивнул, делая печальное, понимающее лицо. — Даже у таких титанов, как он, иногда должны садиться батарейки. Нужно перезарядиться. *Освободить место для новых мыслей*.» В его голосе, на последних словах, проскользнула едва уловимая, ядовитая нотка. Он позволил краешку губ дрогнуть в подобии понимающей улыбки. «Поэтому на некоторое время… он не будет с вами в эфире. Не ищите его в трендах, не ждите стримов. — Валентино опустил глаза, играя с дорогой зажигалкой на столе. Его палец провел по холодному металлу. — Он посвятит это время… *себе*. Переосмыслению. Возможно, поиску нового вдохновения в самых… неожиданных местах.» Тут он поднял взгляд, и в нем вспыхнуло что-то острое, ревнивое и быстро погашенное. Он говорил о «неожиданных местах» так, будто это было ругательство. «Но не грустите! — он снова вернулся к сладкому, успокаивающему тону, широко раскрыв руки. — Я буду здесь для вас. Ваш Вэл. Мы вспомним старые хиты, устроим специальные показы… Пока наш мальчик отдыхает и… *перезагружается*. Мы все иногда отвлекаемся на что-то яркое и новое, правда?» Эта фраза прозвучала как шипящий выдох. Он не мог удержаться. «Но поверьте мне, — он придвинулся к камере ближе, его голос стал низким, почти шепотом, полным фальшивой заботы и железной воли. — Он вернется. К своим зрителям. К своему делу. К *нам*. Он обязательно вернется. Я прослежу за этим лично. Всё под контролем. А пока… любите друг друга. И смотрите канал VoxTek. Вэл вас не подведет.» ЭФИР ЗАКОНЧЕН. Красный свет погас. Улыбка с лица Валентино сползла мгновенно, как маска. Он откинулся в кресле, сжав переносицу пальцами. В тишине студии слышалось лишь его тяжелое, раздраженное дыхание. И каждое слово об этом «творческом отпуске» и «новом вдохновении» отзывалось в нем едким, жгучим чувством собственника, которому указали на дверь в его же владении. Он не просто объявил об отсутствии. Он пометил территорию, оставив между строк ясное послание: Я знаю, куда ты смотришь. И это продлится ровно столько, сколько я позволю.

***

Едва красный свет камеры погас, Валентино резко встал, смахнув со своего пиджака несуществующую пыль. Ему нужно было воздуха, нужно было выйти из этой студии, которая вдруг стала давить стенами. Его шаги по коридору Ви-Тауэр были быстрыми и отрывистыми. Но покоя ему не дали. Едва он выступил за парадный вход в здание, его ослепила вспышка адских папарацци. Толпа репортёров, журналистов и демонов с камерами образовала живое кольцо. В аду новости о «творческом отпуске» Вокса расползлись со скоростью лесного пожара. «Мистер Валентино! Что на самом деле случилось с Воксом?» «Говорят, он впал в кому!» Вопросы сыпались, как град. Валентино отмахивался, его улыбка стала жесткой, натянутой маской. «Я всё сказал в эфире. Творческая пауза. Ничего драматичного.» И тут из толпы выступила главный репортёр и лицо новостного блока VoxTek. Безупречная, с холодным взглядом и микрофоном, украшенным логотипом компании. Она была его сотрудницей, но её преданность всегда была скорее Воксу, его видению новостей. «Господин Валентино, — её голос был чётким, резал шум толпы. — Зрители вправе знать больше. Вы говорите о «переосмыслении». Можете уточнить, что именно нуждается в переосмыслении? Политика канала? Стратегия развития? Или… личные приоритеты мистера Вокса?» Этот вопрос, заданный спокойным, профессиональным тоном, был точным ударом. Он касался именно того, о чём Валентино так яростно говорил наедине. Валентино замешался. Его уверенность дала трещину. Он открыл рот, чтобы выдать очередную отговорку, но слова застряли. Он не мог сказать правду. Он и сам не знал всей правды. Мысль о том, что Вокс где-то там, в своей башне, «переосмысливает» что-то, связанное с ней, заставила его глаз дёрнуться. «Это… конфиденциальные детали — наконец выдавил он, и в его голосе впервые за вечер не было ни сладости, ни бархата, только раздражённая хрипотца. — Всё, что нужно знать публике, я уже сказал. А теперь, уходите…все » Но они не ушли. Вместо этого он резким, властным жестом собрал вокруг себя нескольких своих ближайших охранников и пару доверенных, но растерянных менеджеров. Он отвёл эту небольшую группу в сторону, подальше от самых острых микрофонов, но всё ещё в поле зрения камер, которые жадно ловили каждый его жест. Он отвернулся к ним спиной к прессе, его плечи были напряжены. Видно было, как он что-то говорит им быстро, отрывисто. Со стороны это выглядело как отдача приказов. Но те, кто был близко, могли видеть другое: в его глазах не было привычной уверенности. Была ярость, смешанная с растерянностью. Он что-то спрашивал у менеджера по связям с общественностью, тот беспомощно разводил руками. Он, Валентино, всегда контролировавший нарратив, оказался в ловушке собственной же лжи. Он объявил об отсутствии Вокса, но не имел ни малейшего понятия, чем его партнёр на самом деле занят, и, что хуже всего, когда и в каком состоянии вернётся. Его ревность и желание наказать обернулись публичным кризисом, на который у него не было внятного плана. Он мог стать его заместителем,или Вельвет, но не мог заставить Вокса выйти к камерам. И этот момент беспомощности, пойманный десятками объективов, был красноречивее любых слов. Он обернулся к прессе, снова попытавшись натянуть маску контроля. «Все вопросы — завтра!» — крикнул он и, не дожидаясь реакции, резко развернулся и скрылся внутри башни, оставив после себя море перешёптываний и кадров, на которых он выглядел не всесильным владыкой, а очень агрессивным оверлордом, внезапно потерявшим управление над самым важным.

***

В своём кабинете на верхнем этаже V-Тауэр Валентино затягивался сигаретой так яростно, будто пытался вдохнуть в себя весь дым Ада. Перед его мысленным взором стояли они оба: Вокс с его тёмным, молчаливым экраном, и Чарли с её дурацкими сияющими глазами, которые видели в этом экране какую-то надежду. Ярость, густая и едкая, поднималась к горлу. На Вокса — за эту слабость, за это бегство в тишину, которое было хуже любой ссоры. На неё — за то, что посмела увидеть эту слабость и, наверное, возомнила, что может её исцелить. «Проклятые идиоты…» — прошипел он, раздавливая окурком о хрусталь пепельницы. Но под яростью, как всегда, клокотала другая, более старая и мучительная эмоция. Он любил Вокса. Любил его,дикого ненасытного гения, его холодный блеск, их общую, выстроенную на костях конкурентов империю. И именно поэтому его бегство — даже не к другой силе, а к призраку спасения,которое даже может и не свершиться — было таким предательством. Это было хуже, чем измена. Это было отрицание всего, что они есть. Ему нужно было действие. Боль, выпущенная наружу, чтобы приглушить боль внутри. Его пальцы резко выхватили коммуникатор. Отправив сообщение, он швырнул устройство на стол. Идея была гнусно элегантна. Заставить её гостя, её почти что друга, пачкаться в самой тёмной работе, пока она мечтает о его искуплении. Это било сразу по двум целям: унижало её розовые идеалы и ясно напоминало ему, если он вдруг смотрит, в какой реальности они всё ещё существуют. В их реальности. Грязной, прекрасной и его. Валентино потянулся за новой сигаретой. Его гнев не утих, но теперь в нём была и горькая, знакомая тяжесть. Он хотел заставить Вокса почувствовать что угодно — лишь бы не это ледяное безразличие. И если для этого нужно было сжечь мост из наивных надежд, который та принцесса пыталась ему донести, он сделает это с циничным блеском. «Люблю и ненавижу одновременно, — прошептал он в пустоту кабинета, выпуская дым. — Но ты мой. И никто, особенно не какая-то гребаная принцесса с комплексом спасительницы, не уведёт тебя в свой жалкий рай.» Действие было запущено. Оно должно было причинить боль всем троим. Но, может быть, хотя бы одну рану — ту, что зияла в его собственной груди, — оно прикроет на время новой, знакомой жестокостью.

***

Дверь в комнату Люцифера закрылась за Чарли с тихим, но весомым щелчком. Она прислонилась и смотрела на кучу картин разных грехов — пахло папиным запахом. И еще — приглушенным гневом, который висел в комнате, как после грозы. Люцифер стоял у своего причудливого верстака, где рядом с проектами утконосов-куколок. Он не обернулся. — Пап... — начала Чарли, голос сорвался. — «Я не хотела, чтобы ему причинили вред», — передразнил он её беззлобно, но с едкой горечью. — Это твой план и сам отель прекрасен, солнышко. Но Ад не слушает наших намерений. Он слушает только поступки и видит слабость. — Это не слабость — верить, что даже в самом падшем есть искра! — вырвалось у Чарли, и она снова почувствовала себя маленькой девочкой, спорящей с отцом-королем. — Искра? — Люцифер наконец повернулся. Его лицо было усталым. — Чарли, там, за дверями, искры нет. Там — холодный голый расчёт между друг другом. Этот...Вокс он даже не дрогнул, когда его этот мотыльковый ублюдок, объявил об его отставке по всем каналам? Он позволил это сделать! Потому что сила здесь — в подчинении, в цепи команд. Ты вклинилась в эту цепь. И систему прогнуло. Но не в сторону света. В сторону ещё большей жестокости. Ты хочешь любить кого-то из этого мира? Готовься любить не просто «мертвеца», а его раны, его цепи, его тысячу компромиссов со злом. Он подошел и взял её за руки, и его ладони были неожиданно теплыми. — Я... я так боялся, когда ты родилась. Что этот мир испачкает тебя. Или сломает. И сейчас я вижу, как ты идешь с одним только флагом надежды. И это с одной стороны прекрасно, но с другой это ужасает. Потому что я знаю, как больно здесь. Чарли смотрела на их сплетенные руки. Папины пальцы — изящные, творящие чудеса — были покрыты тысячей невидимых шрамов от власти. — А как ты выбрал маму? — тихо спросила она. Люцифер замер. На мгновение в его глазах промелькнула галактика боли и потерянного рая. — Я не выбирал. Это было... падение. В прямом и переносном смысле. Она была другой вселенной, противоположностью всему здесь. И я думал, что этой любовью можно отвоевать кусочек света. Создать его. — Он горько усмехнулся. — Получилось не совсем то, на что я надеялся. Но получилась ты. Лучшая часть всего. Так что, видишь? Даже самые катастрофические выборы могут привести к чему-то хорошему. Но цена... Цена, Чарли, всегда оглушительна. Он вздохнул. — Я не могу выбрать за тебя. Я могу только просить: смотри не на блеск упавшей звезды, а на темноту, в которой она лежит. И решай, готова ли ты светить в этой темноте одна, очень долго, без гарантий, что она когда-нибудь вспыхнет снова. Он обнял её, и это был редкий, настоящий, без иронии отцовский объятие. — Прости, — прошептала Чарли в его камзол. — Я тоже, солнышко. Я прощаю тебя.

***

Выйдя из комнаты, Чарли почувствовала не облегчение, а странную, холодную решимость. Любовь — это сложно. Стратегия — возможно. Но есть что-то простое, что она могла сделать прямо сейчас. Что-то материальное, осязаемое. Она спустилась в холл, где застывшая, неловкая атмосфера после скандала ещё витала в воздухе. Хаск перебирал бокалы, издавая бесцельные звуки. Энджел Даст, снова в своей вызывающей позе, что-то язвительно говорил он Хаску, который лишь хмурил брови, чистя бокал. Чарли встала в центре зала, привлекла внимание не громкостью, а внезапной тишиной, которую вокруг себя создала. — Всем внимание! — её голос прозвучал твердо. — Этот отель — место второго шанса. А второму шансу нужна новая обстановка. Буквально. Мы делаем ремонт. Все уставились на неё. — Ремонт? — переспросил Хаск. — Да. Начиная с этого холла. Всё это, — она махнула рукой вокруг, — слишком... гнетущее. Слишком много теней. Нужно больше цвета. Надежды. И для этого мне нужна помощь. Её взгляд скользнул по присутствующим и остановился на Энджеле Дасте. — Энджел. Ты идешь со мной. — Я-я? — паук приподнял брови, указывая на себя когтем. — Милая, мой вкус лежит больше в области латекса и неоновых вывесок, а не... интерьерного дизайна. — Именно поэтому, — невозмутимо парировала Чарли. — Ты знаешь о цвете, драме и том, что привлекает взгляд,хотя последнее не так важно.... Не дав ему возразить, она решительно направилась к выходу. Энджел, бормоча что-то нелестное под нос о «принципах абьюза на рабочем месте», но с каким-то странным любопытством в глазах, нехотя поплелся за ней.

***

Путь в магазин «Вечные Муки & Интерьеры» лежал через полдюжины опасных кварталов Гордости. Чарли шла впереди, с горящими глазами, прокладывая маршрут сквозь толпы грешников, объятые пламенем аллеи. Она двигалась с такой целеустремленной скоростью, что Энджел на своих высоченных каблуках едва поспевал, ворча что-то о «нарушении прав паукообразных». И тут их путь пересек гигантский рекламный голографический щит, висевший над перекрестком. Обычно там крутили клипы певичек из Похоти или рекламу оружейных лавок Гнева. Но сейчас… На мерцающей поверхности, в идеальном качестве, плыли кадры из студии VoxTek. Или того, что от нее осталось. Были видны пустые коридоры, где обычно сновали демоны-инженеры, заглушенные мониторы в студии записи. А в центре — статичное, будто замороженное, изображение Вокса. Не его живая, кричащая, злая телеверсия, а что-то вроде официального портрета: все та же яркая улыбка, но глаза… глаза были пустыми, как у отключенного экрана. И поперек изображения, как клеймо, горела неоновая надпись: «VoxTek. Отдыхаем, чтобы творить громче. Скоро вернемся. Ваш Vox.» Звука не было, только давящая тишина визуала. Но посыл был ясен как день: *Смотрите. Вот что остается, когда ты выходишь из строя. Даже у короля эфира может быть «отключен» режим.* Чарли замерла как вкопанная. Её стремительный марш броска к светлому будущему через мебель наткнулся на эту ледяную стену реальности. Вся её горячая решимость, вся энергия, выплеснувшаяся в идею ремонта, на секунду угасла. Она смотрела на это и в горле встал ком. Это было не просто «творческий отпуск». Выставленное на всеобщее обозрение предупреждение. — Ох… — вырвалось у неё, тихо, почти беззвучно. Рука сама потянулась к груди, как будто физически ощущая тот холодный ужас, который должен был испытывать сейчас Вокс, запертый в собственном цифровом безмолвии. «Хех. Оперативно, не спорю.» Голос Энджела прозвучал прямо у её уха, плоский, без привычной игривости или язвительности. Он подошел и встал рядом, скрестив все четыре руки. Его розовые очки скрывали глаза, но уголки губ были поджаты в тонкую, жесткую линию. — Стандартная тактика, — продолжил он, глядя на щит, будто изучая знакомую схему. — Сначала публичная демонстрация. Чтобы все увидели: смотрите, каким пустым и ненужным он становится. Потом, через пару дней, будут утечки «тревожных кадров» — может, его силуэт в темноте, может, искаженный голос. Чтобы народ начал скучать, гадать. А потом… потом он вернется. С новой хернёй. С еще большим рвением. И будет благодарить Валентино за «заботу» и «вынужденный перезапуск». Программа отработана. Он повернулся к Чарли. Его лицо было серьезным, даже усталым от этой предсказуемости. — Видишь теперь, Чарли? Ты не «позвонила другу». Ты нажала красную кнопку. И механизм отработал, как заведено. Со скрипом, с треском, но отработал. Чарли сглотнула, отрывая взгляд от щита. Она посмотрела на Энджела, и в её глазах читалась не только боль, но и вопрос: И ты через это проходил? Он, кажется, уловил этот немой вопрос. Плечо его дёрнулось в едва заметном пожимании. — Моя «реклама» обычно крутится примерно также.Принцип тот же. Ты становишься машиной для остальных. Игрушкой, а не личностью. На мгновение между ними повисла тишина, нарушаемая лишь гулом ада вокруг и треском голограммы. Потом Чарли глубоко вдохнула. Она снова посмотрела на застывшее лицо Вокса, но теперь в её взгляде появилось нечто помимо шока и жалости. Появилась та самая холодная решимость, которую она ощутила, выходя от отца. — Значит, это работает, — сказала она тихо, но четко. — Что работает? — нахмурился Энджел. Система. Она так боится одного искреннего звонка, одного проблеска чего-то настоящего, что ей приходится выключать целую телестанцию и устраивать вот это… цирковое шоу. Чтобы все забыли. Чтобы все боялись. — Она повернулась к Энджелу, и в её глазах снова зажглись эти странные огоньки, но теперь смешанные с пониманием. — Значит, то, что мы делаем в отеле… это не просто глупо. Пусть немного. Пусть смешно. Но этот отель заставляет их реагировать. Энджел смотрел на неё, его маска цинизма дала трещину, обнажив легкое недоумение и, возможно, тень уважения. — Ты смотришь на это как на победу? — Нет, — честно сказала Чарли. — Это ужасно. И я виновата в некотором роде что происходит с ним сейчас. Но если я сейчас сдамся и заплачу, то его страдания — и твои, и всех остальных — не будут иметь даже этого маленького смысла и крошечного спасения. Они станут просто… еще одной точкой в бесконечном списке жестокостей. А я не хочу, чтобы так было. Она резко дернула головой, отворачиваясь от щита, будто сбрасывая с себя его гипнотическое давление. — Ладно,пойдем уже.... И она снова зашагала вперед, уже не с беспечной скоростью, а с тяжелой, но несокрушимой поступью. Энджел на секунду задержался, еще раз бросив взгляд на огромное, холодное лицо на рекламном щите. Что-то в его позе изменилось — спина выпрямилась чуть больше, плечи расправились. Он фыркнул, но на этот раз без прежней горечи, и засеменил вслед за Чарли, крикнув ей вдогонку: — Эй, насчет кистей из фениксового пуха! Я передумал! Давай что-нибудь поострее! Чтобы прямо бросалось в глаза! А гигантский щит продолжал молча транслировать свое леденящее послание, но теперь оно казалось уже не всепоглощающим ужасом, а просто… очень дорогой, очень грустной декорацией на пути куда-то дальше.

***

— Эй, принцесса-энерджайзер, можно помедленнее? Эти каблуки не для бега по аду! — Смотри, — не сбавляя темпа, сказала Чарли, указывая на вывеску «Мебель из душ отчаяния – скидка 20% на диваны-пытки!». — Это подойдет? — Боже, нет! Это вульгарно даже по моим меркам. Это мебель для троллейбусных станций в Кольце Похоти, — скривился Энджел. — Если хочешь «надежду», тебе нужен не кричащий ужас, а... что-то, что отвлекает. Что-то уютное, но не приторное. Думай «роскошный лаунж», а не «приемная у дантиста». И пошло-поехало. В магазине Чарли, вооружившись блокнотом, выспрашивала у продавца-импа о экологичности материалов, в то время как Энджел щупал обивку, придирчиво морщась. — Этот бархат? Он кричит «моя бабушка умерла здесь». Нет. А этот шелк? Он шепчет «дешево детка». Лучше. Но цвет...красный? Серьезно? Давай что-то смелое. Не красное, слишком банально. И не розовое, это уже твой фирменный знак. Может, глубокий изумруд? Или... о, смотри, цвет забродившего вина! Темный, но с теплом. Чарли смотрела на него, пораженная. За маской цинизма и усталой язвительности скрывалось подлинное понимание эстетики, чувство формы и цвета, не завязанное на пошлость. — Почему ты это знаешь? — спросила она. Энджел на мгновение замер, его четыре руки застыли в воздухе. — Когда ты живешь много лет в ооочень хорошей студии, и всё в ней подобрано, чтобы подчеркнуть твое место... начинаешь ценить детали. Ценить возможность выбрать что-то самому. Даже если это только цвет подушек. Это... маленькая власть. — Он фыркнул, отворачиваясь. — Ладно, хватит психоанализа. Эти шторы — да, но с кистями из фениксового пуха, а не из плачущих душ, как они предлагают. Они выбрали диваны цвета темного аметиста, ковер с приглушенным золотым узором, несколько торшеров, дающих теплый, а не адский свет, и огромное, почти абстрактное зеркало из черного дерева. Энджел выбил скидку в 40%, пригрозив продавцу рассказать всем о его тайной страсти к вышивке крестиком.

***

На обратном пути, нагруженные покупками (Чарли с трудом несла огромное кресло, а Энджел, кряхтя, тащил коробку), он вдруг спросил: — И зачем все это, Чарли? Поменяешь мебель — проблемы не испарятся. Валентино не станет добрее. А тот... экранный король... не станет свободнее. — Я знаю, — тихо сказала Чарли, глядя вперед. — Но это начало. Если я не могу пока починить души... я могу починить дом для них. Сделать его местом, куда хочется вернуться. А не просто спрятаться,может быть и больше гостей появиться. И... спасибо. За помощь. Энджел что-то пробормотал, что прозвучало как «да не за что», и поправил солнцезащитные очки, хотя вокруг было вечное багровое марево. В его походке появилась чуть более легкая, чуть менее показная уверенность.

***

Возвращаясь в отель «Хазбин», Чарли думала не о сложном выборе любви, о котором говорил отец. Она думала о простом выборе цвета дивана. О маленькой победе. О том, что иногда, чтобы не утонуть в темноте, нужно просто вкрутить новую, более яркую лампочку. И сделать это лучше с тем, кто, вопреки всему, понимает разницу между «кричащим ужасом» и «чем-то, что отвлекает». Далеко, на пустыре между фабрикой скорби и руинами старой радиостанции, бушевал ад в квадрате. Клубы неестественного, густого как смоль дыма и визг раздираемой плоти резали багровый воздух. Аластор, всегда безупречный хозяин положения, был на грани. Его костюм был разорван, из порезов сочилась темная, дымчатая эссенция. Его трость-микрофон гнулась под сокрушительными ударами, а его знаменитая улыбка была теперь оскалом чистой концентрации и ярости. Он не нападал — он отступал, уворачивался, его тени рвали землю, пытаясь сдержать неистовый натиск. Валентино, огромный, розовый оверлорд Похоти, был воплощением безудержной ярости. . Его меховой воротник вздымался, как гребень разъяренного зверя. «ГДЕ ОН?! КАК ТЫ СМЕЛ ЕГО ТРОНУТЬ!» «Напрасно шумите, мой дорогой! — голос Аластора был сдавлен, но леденито-спокоен. — Ваша игрушка выбрала тишину. Она оказалась куда интереснее вашего шума…» Выстрел, от которого Аластор отлетел, врезавшись в ржавую ферму старой вышки. Статика зашипела яростнее. И тут, с края поляны, раздался резкий, знакомый, полный язвительной храбрости голос: — Ну и вечеринку ты замутил, Валентино. Без приглашений. Без бара. И, я смотрю, без твоего главного тамады. Скучновато. На груду обломков вскарабкался Энджел Даст. Он не был в своей игривой позе. Он стоял прямо, все четыре руки сжаты в кулаки, розовые очки отбросили блик адского света. На его лице не было ни капли привычного кокетства — только холодная, выстраданная ненависть и решение. Валентино на секунду замер, его многочисленные глаза сузились. — Чего блять? Ты-то тут каким боком? Он спрыгнул вниз, подняв облако пепла. — Знаешь, Валентино, я много лет смотрел, как ты ломаешь вещи. И демонов. А сегодня, глядя на этот пустой рекламный щит, я понял кое-что. Ты не сильный. Ты просто…боишься, что кто-то починит то, что ты используешь. Даже если этот кто-то — дурочка-принцесса с розовыми мечтами. Валентино фыркнул, но в его взгляде мелькнуло раздражение от этой непрошенной правды. — А ты думаешь, ты что-то изменишь — он пренебрежительно махнул одной из рук, выпустив в сторону Энджела пулю. Сгусток ударил Валентино в грудь, не причинив реального вреда, но заставив того на миг отшатнуться от неожиданности. И этого мига хватило. Из тени развалин, будто вырастая из самой темноты, материализовался Аластор прямо за спиной лорда Похоти. Его трость, наконец, описала полноценную, сокрушительную дугу, заряженную черно-зеленой статикой. «Пропустил реплику, идиот!» — прогремел его голос, и удар пришелся точно по спине Валентино. Мотыльковый лорд взревел от боли и ярости, развернувшись, чтобы сокрушить Аластора всеми силами. Но тут в игру вступил Энджел снова — он не атаковал в лоб, он мешал, отвлекал, бил по рукам, за ноги, выкрикивая оскорбления, которые били больнее любого удара, потому что были пропитаны знанием всех его слабостей. — Что, Вал, без твоего телепроповедника не можешь? Боишься, что он увидит, какой ты жалкий, когда пытаешься что-то сделать сам?! — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Валентино, отбиваясь сразу от двух противников. Битва стала хаотичной, яростной. Аластор, получив передышку, перешел в контратаки, его тени и звуковые волны рвали пространство. Энджел, используя скорость и знание психологии врага, сводил его с ума. Но Валентино был слишком силен. Его ярость только росла.

***

— Это не конец, — прошипел он, и в его голосе была уже не просто ярость, а обещание. — Это только начало. Вы все… вы все заплатите. И я вернусь с целой командой!. С последними словами он растворился в облаке розового дыма и перьев, оставив после себя лишь выжженную землю и напряженную тишину. Аластор тяжело оперся на трость. Энджел вытер лоб, его руки дрожали. Хаск, не говоря ни слова, спрыгнул с трубы и растворился в тенях, направляясь обратно к отелю. Чарли не помнила, как выбежала из отеля. Ноги несли её сами по пыльной дороге, к месту, где небо всё ещё было окрашено в ядовитые оттенки рассеивающейся магии. Воздух на пустыре был тяжёлым, пахнущим гарью, озоном и чем-то приторно-сладким — испарениями раненой гордости и лопнувшей власти. Первым она увидела Энджела Даста. Он стоял, слегка сгорбившись, опираясь руками о колени. Его костюм был в пыли и мелких порезах. Все четыре его руки заметно дрожали от перенапряжения. Но когда он поднял голову и его взгляд встретился с её, в глазах паука не было ни страха, ни привычного кокетства. Только глубокая, животная усталость и какое-то новое, ощетинившееся достоинство. Он молча кивнул ей, коротко и резко, будто отбивая: «Жив. Нечего смотреть». Затем её взгляд нашёл Аластора. Радиодемон опирался на свою трость-микрофон, и в этой позе был непривычный изъян. Его безупречная осанка дала трещину, красный пиджак был испещрён чёрными прожогами и разрывами, из которых сочилась не кровь, а клубящаяся, дымчатая эссенция. Его статичный силуэт мерцал, как плохая связь. Знаменитая улыбка не покидала его лица, но теперь это был оскал, обнажающий цену сопротивления. Его красные, радиочастотные глаза нашли Чарли, и в них не было ни злорадства, ни яда. Лишь леденящий, безошибочный расчёт и — возможно — тень чего-то вроде признания. Признания того, что её наивный поступок породил этот невероятный, кровавый расклад. — Ну что, моя дорогая, — его голос был лишён привычной статичной звонкости, звучал хрипло и натужно, — удовлетворились зрелищем? Ваш невинный звонок отозвался весьма… оглушительным эхом. Чарли стояла перед Аластором, всё ещё пытаясь перевести дух после увиденного. Энджел хмуро наблюдал сбоку, прислушиваясь. Аластор, всё ещё опираясь на трость, но уже с восстановившимся намёком на привычную театральность, махнул рукой в сторону отеля, едва видневшегося вдалеке. — Всё до смешного просто, моя дорогая, — начал он, и в его хриплом голосе зазвучали ноты презрительного удовольствия. — Твой телефонный звонок в башню VoxTek был не просто жестом доброй воли. Он стал искрой. Вы заронили мысль. А в сознании такого... одержимого собственностью параноика, как Валентино, мысль о независимости его «имущества» равносильна объявлению войны. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Ваш милый проект искупления, ваш «Хэзбин», стал для него не приютом, а угрозой. Местом, куда его самая ценная, самая публичная личность — Вокс — могла бы приютиться. Задуматься. И это для подобных натур невыносимо. Ревность — мощный двигатель в этом круге, но ревность хозяина к своей собственности — это уже фундамент. Напали? О, да. Это была не атака на отель. Это была профилактическая зачистка. Уничтожение самой возможности инакомыслия, исходящей от вас. Просто вы оказались не той мишенью, которую можно стереть с лица Ада одной лишь показухой. Аластор усмехнулся, и его взгляд скользнул по выжженной земле, оставшейся от его собственной схватки. — Так что прими поздравления. Ты разозлила не просто грешника. Ты всколыхнула патологическую ревность тирана, и весь этот сыр-бор, — он кивнул на поле боя, — всего лишь первые отголоски грозы, которую ты сама и накликала своей верой в «хорошие разговоры». Забавно, не правда ли? Чарли не ответила. Она обвела взглядом выжженное поле боя, следы могущественной магии, вмятины в земле. Она смотрела на измотанного, но не сломленного Энджела, вступившего в бой против своего тирана. На хмурого Хаска, уже растворившегося в тенях. На израненного Аластора, который бился не просто так, а что-то выяснял, что-то искал. И она смотрела на пустое место, куда исчез Валентино, унося с собой обещание мести. В её груди, где всего час назад бушевали вина, страх и растерянность, что-то перевернулось. Это не было внезапным просветлением или бесстрашием. Это было холодное, тяжёлое, как слиток, понимание. Она стояла на линии фронта, которую провела сама, сама того не ведая. Её отель с диваном цвета забродившего вина уже не был просто причудливым убежищем. Он стал знаменем. Мишенью. И причиной, по которой такие разные, циничные, ужасные существа на мгновение встали бок о бок. Её взгляд вернулся к Аластору. — Где Вокс? — спросила она, и её собственный голос прозвучал тише, твёрже и старше, чем она ожидала. — Ты сказал… «спроси у тех, кто знает цену молчанию». Что это значит? Аластор выпрямился с усилием, поправляя разорванный лацкан пиджака. Его улыбка стала чуть шире, чуть более привычной — улыбкой держателя секрета. — Всему своё время, принцесса. Некоторые двери открываются лишь тогда, когда часы начинают идти назад. А для этого… — он бросил взгляд в сторону, — …нам всем потребуется куда больше, чем новый диван. Чарли последовала его взгляду. Над далёкими небоскрёбами, будто в ответ на её мысли, вспыхнула новая, ядовитая реклама. Не с Воксом. С кем-то другим. Обещание нового зрелища. Нового отвлечения. Но теперь она смотрела на это не с прежним ужасом. Она смотрела с холодным, только что рождённым в пепле этой битвы, пониманием правил игры. Она повернулась и, не сказав больше ни слова, пошла обратно к «Хазбину». К своему отелю. За её спиной оставались два демона, один — тяжело дышащий, другой — истекающий тёмной субстанцией, оба — живые доказательства того, что даже в аду можно нанести ответный удар. А впереди её ждала тишина холла, пахнущего краской и новой мебелью, и долгая, очень долгая ночь размышлений о песочных часах, цене молчания и о том, как заставить время течь вспять.

***

В личных покоях Вокса царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь бульканьем аквариума. Он сидел на полу, тускло мерцая, и кормил Шоквейва,свою голубую и самую любимую акулу. Вокс сделал шаг вперед. Тихий гул, исходивший от него, заставил задрожать стекло аквариума. Его пиксельные глаза сузились. — Гениальный ход, Вал. Идиотский, но гениальный, — его голос был низким, насыщенным статикой. — Ты не просто посадил меня на покой. Ты выставил мою уязвимость напоказ. Мою слабость. И ради чего? Чтобы удовлетворить свою паранойю? Валентино отступил на полшага, его многорукая поза потеряла часть надменности. — Я… Я хотел убрать то что тебя так сильно бесило и отвлекало! Чтобы ты сосредоточился на нас,ты и я,разве не этого ты хотел? — На твоей империи! — взрыв статики исказил голос Вокса. — Ты думал, я буду благодарен? Сидеть тут, когда я хочу быть тем кто творит, из-за твоих действий я упускаю возможных союзников! Глаза Валентино расширились, а затем сузились до опасных щелочек. Ревность, та самая, что двигала им, закипела с новой, удушающей силой. Это было уже не про собственность. Это было про предательство. Про то, что его Вокс видел в этих ничтожествах не врагов, а… альтернативу. Дверь в покои Вокса, обычно герметично закрытая, с лёгким шипением отъехала в сторону. На пороге замерла Вельвет. Её единственный голубой глаз, холодный и всевидящий, мгновенно снял показания с комнаты: густое, почти осязаемое напряжение, сгустившуюся ядовитую ауру ревности Валентино и холодную, статичную ярость, исходящую от Вокса. Её рот — жёсткая строчка на кукольном лице — не дрогнул. Она вошла бесшумно, её каблуки отстукивали по полу ледяной, неспешный ритм. — Семейная ссора, — констатировала она, её голос был полон иронии. Она остановилась между ними, не глядя ни на одного, а оценивая обстановку как поломку на конвейере.

***

Комната Чарли в отеле «Хазбине» тонула в мягких сумерках. Она лежала на спине, устремив взгляд в потолок. Она видела вспышки битвы — тени Аластора и розовый гнев Валентино. Видела серьёзное лицо Энджела в магазине. Слышала ледяные слова отца о цене выбора. В её мыслях кружились обрывки: «точка давления», «песочные часы», «стоимость души». Напряжение дня, замешанное на страхе, вине и странной, новой надежде, наконец пересилило её. Дыхание выровнялось, ресницы задрожали и сомкнулись. Вместо багрового света ада под веками заиграли образы: не сражения, а странного, тихого бала в её отеле, где все гости — и старые, и новые — танцевали под музыку, которую она не могла расслышать, но чувствовала всем сердцем,она уверена что Вокс ещё вернется и посмотрит на её отель. Сон смешал реальность и мечту в один причудливый, розовый клубок, унося её от тревог в мир собственных, ещё не сформированных надежд.