Глава 8. Дрянь.

Холодные цепкие прикосновения. Пальцы, задевающие нервные окончания. Они везде. Горло сдавливает то ли звук, то и дело пытающийся вырваться из груди, то ли касания сильных, оставляющих синие отметины на коже, рук. Тело ощущается плохо, движения тяжелые, сил совершенно недостаточно. Так ли действует на сознание ужас? Она пытается открыть глаза, но по итогу лишь сильнее зажмуривает опухшие веки. Впереди лишь непроглядная тьма и страх. Страх и тьма. И руки, что сжимают сильно, больно, чуть ли не выдавливая внутренности прямиком наружу. Ей холодно, мерзко и липко. И тело будто окутанное плотной сеткой боли — каждая клеточка, каждый миллиметр — потому что его руки везде и сразу. А из звуков лишь его смех и тяжелое дыхание откуда-то сзади и сразу в мозг, сразу в сознание. Или бессознательное. Кружится голова, но мир не плывет перед глазами — впереди лишь тьма и страх. Страх и тьма. Она пытается кричать, разрезать этот беспросветный ужас, но сил хватает только на то, чтобы открыть рот. Она пытается закрыть себя, сжаться до размеров атома, сдохнуть уже наконец — лишь бы не чувствовать на себе эти омерзительные прикосновения, чтобы не чувствовать ту боль, что рвет изнутри, чтобы не чувствовать этот страх, что неимоверно превращается в панический ужас. Дрожь. Ее колотит и передергивает от его дыхания, что поднимается снизу вверх по мокрой, выгибающейся дугой спине. Отвратительно. Плачет ли она? Нет никакой уверенности в происходящем. К боли привыкнуть невозможно, она всегда неожиданная, потому что он не держит ритма. Толчки резкие и лишающие последних крупиц рассудка. Слезы ли отдаются солью на языке? Кричать все еще не получается. Как и отключиться к чертовой матери, чтобы не чувствовать его присутствия, его рук, его плоти внутри, и всей той невообразимой боли, что он за собой несет. Смятые простыни практически полностью пропитаны естественной влагой. Одеяло давно сброшено с дрожащего, бьющегося в конвульсиях тела. Оно где-то на полу валяется истерзанной тряпкой - все равно не нужно. Все равно не в силах защитить. Жаркие летние дни неизменно сменяются холодными ветреными ночами. Крупные мурашки простреливают спину вдоль и поперек. Трясущиеся руки, с силой сжимающие тонкие плечи, не помогают согреться ни на грамм. Она сворачивается в какой-то крохотный нервный ком, который с каждой минутой всё менее похож на человека. Окно, небрежно оставленное открытым, впускает в дом тихий, едва ощутимый сквозняк. Он слишком контрастный, слишком остро задевает влажную кожу, ощущаясь почти режущими прикосновениями по нежному телу. Зябкими, неприятными, но не способными выдернуть из беспокойного сна. Она все еще мечется по постели. Мышцы скручивает спазмами, дыхание прерывистое. Ее шатает, бросает из стороны в сторону. Пальцы впиваются в собственную бледную до чертиков кожу. Воздух входит в горло практически болезненно. Первые стоны смешиваются с временным отрезком от полтретьего до трех ночи и теряются в просьбах, еле различимых мольбах о пощаде. Девушка рядом просыпается практически мгновенно. Сон, еще не до конца сошедший с глаз, и непроглядная тьма не сразу дают осознать случившееся. Или случающееся. В скрученном рядом неясном куске плоти не сразу удается признать лучшую подругу. Саша мечется по мокрой то ли от холодного пота, то ли от слез постели. Тело бьется в конвульсиях какого-то первобытного истинного ужаса. Глаза зажмурены, рот приоткрыт в приступе немого крика. Она что-то шепчет срывающимся голосом. Варе становится страшно. То, что она видит перед собой,   лишь остаток ее подруги. Часть, сотканная из последствий двух надругательств и ужаса всего произошедшего. Это уже мало похоже на человека, на ту прекрасную сильную девушку, что она всегда знала. Сейчас это сломанный, оторванный и выброшенный кусок личности. Девушка не сразу понимает, что нужно делать; глаза застилают слезы, и она простить себя не может, что когда-то смогла допустить возможность вновь и вновь быть вблизи этого монстра своему крайне дорогому человеку. Очередной стон и жуткая судорога выбивают почву из-под ног и прочищают сознание. Надо срочно что-то предпринимать. Варя тянется к подруге трясущимися руками, за спиной новый поток холодного ветра с грохотом распахивает створки,. Легкий тюль поднимается вверх, практически достигая кровати. Темноволосая девушка сама пугается не на шутку: подругу рядом сжимает, выгибает дугой; она стонет, беззвучно кричит и плачет, плачет, плачет… Вся эта картина словно сошедшая с экрана сцена из фильма ужасов. Варе бы бежать отсюда сломя голову, но она во всех лучших традициях ужастиков не может бросить своего лучшего друга. На касания девушка реагирует ещё хуже. Саша отбивается от рук в своей голове. У Вари еле хватает сил физических и моральных, чтобы сжать подругу в объятиях. И укачивать её, шепча о том, что самое страшное уже позади, что сейчас она в безопасности. Варя двигается туда- сюда и чувствует, с какой дикой болью разрывается на части ее сердце, как слезы текут обжигающими солеными реками. Никто в этом мире не заслуживает таких мучений. Саша просыпается не сразу—отвратительный мерзкий сон отступает постепенно. Сознание, полное боли и ужаса, что ощущаются даже на физическом уровне, усмиряется, оставляя после себя лишь отголоски пережитого как наяву кошмара. Мышцы снова болят, их скручивает спазмами, и Саша ругает себя за то, что пустила этой ночью всё на самотек. Нужно было принять снотворное. После того, как закончилось ее недолговременное приключение в команде Ли Минхо, кошмары начали возвращаться каждую ночь. Раньше было проще. Она уставала настолько сильно, что сон был, как глубокая яма: она проваливалась в неё, как в забытьё, и просыпалась лишь с третьего или четвертого звонка будильника. Чрезмерные физические нагрузки стали отличным решением насущных проблем. Теперь всё те же кошмары возвращались стремительно и не спрашивая разрешения. — Вась, я тебя не ударила? — получается слишком тихо, голос сиплый, и Саша сама жмурится от того, насколько плохо это всё звучит. И с учетом разбушевавшейся не на шутку погоды Варя бы обязательно пропустила эту фразу мимо ушей, если бы не была настолько сильно сосредоточена на подруге. — Нормально все, — ей хотелось бы сказать больше, но темноволосая девушка боялась разрыдаться в голос. — Саш, я… — слова обрываются сами собой. У Вари просто физически не получается выдавить из себя что-то правильное. Несколько секунд молчания тянутся целую вечность. — Я не хотела, чтобы ты это видела. Саша мягким движением выбирается из плотного кольца чужих рук, чтобы взглянуть в шоколадные глаза, полные непонимания и раздражения в начальной стадии. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. — Ты можешь больше с ним не встречаться? — довольно жесткий тон красиво контрастирует с ещё влажными от слез глазами.— Послать его к чертовой матери? Саша смеется. Так нервно и бездушно. Почти неслышно. И головой пару раз в разные стороны, прикрывая стеклянные глаза. — Ты правда думаешь, что я не пробовала? Пока идти к чертовой матери в планы Хван Хёнджина не входит. И честно говоря, я сама не понимаю почему, — ее взгляд становится как будто отсутствующим, смотрящим сквозь. Девушка проваливается в себя на пару секунд, а следом поднимается на негнущиеся ноги, все еще сводимые мелкой судорогой, и закрывает распахнутое настежь окно. Буря за окном разыгрывается всё новыми и новыми красками. — Саш, тогда давай уедем, — а в ответ лишь неясный и слишком грустный смех. — Да плевать на учебу, Саш! Сашка! Я тебе клянусь, я его придушу, если увижу еще хоть раз! У светловолосой улыбка на губах. Отчаянная. Она смотрит в глаза своей лучшей подруги, чей тон сию секунду пышет свирепостью, а щеки горят от ярких бриллиантовых слез, и думает о том, что ничего уже в ее жизни нельзя исправить… — Вась… — она садится напротив, беря чужие взмокшие ладошки в свои, сплетая тонкие пальцы в замок. — Уже ничего нельзя изменить, пойми ты уже, наконец, я не буду уже спать спокойно. Я не смогу без опаски гулять одна и точно не смогу жить прежней жизнью. И бегством тут ничего не исправить. Не повернуть назад время. Всё. И перестань плакать пожалуйста. Последнее она говорит уже спокойнее. А Варя глотает горькие рыдания вместе с лишним воздухом. — Я не хочу… не хочу, чтобы было так… И Саша ей даже благодарна. В эту секунду, в этот конкретный момент девушка позволяет себе быть сильной. Попытаться успокоить свою подругу, а не подыхать в приступах жалости к самой себе. Потому что жалость — самое отвратительное в мире чувство. — Послушай, я правда не знаю, по какой причине этот мудак сейчас со мной. Он меня не любит, я по сути ему не нужна. Я думала об этом множество раз и все ещё не могу понять его мотивы. Ради чего? Секс? Нет, это полный бред: он может выбрать совершенно любую девушку, вокруг него и его компании постоянно крутятся такие соски модельной внешности, что любой парень бы позавидовал. Нравится меня ломать? Может быть. Но он не делает сейчас каких-то совершенно отвратительных вещей, — Саша рассуждала как будто бы говоря не с Варей, а сама с собой. Подруга лишь слушала сию исповедь и не перебивала. Казалось, даже дыхание ее стало на тон тише, лишь бы не прерывать чужие мысли вслух. Ей действительно хотелось понять, что же происходит. — Мы мало говорим, он не интересуется моим прошлым, да и настоящим не особо, из него какие-то откровенности вообще нереально выпытать. Он и близко меня к себе не подпускает и отпускать от себя не хочет... И я не понимаю… — она зарывается лицом в свои ладони. — Зачем называть все это отношениями? В ответ не следует ничего. Варя тоже, откровенно говоря, не понимает ни хрена из того, что сейчас происходит в жизни ее лучшей подруги. Подобный бред еще поискать надо. — И в сухом остатке всё сводится к тому, что я сама спровоцировала его на эти действия, которым теперь не могу найти объяснение. Вась, мне хотелось справедливости, наказать его если не законом, то как-то по своему. Сделать хоть что-нибудь. А теперь я только сильнее запутываюсь во всех этих сетях: и выбраться не могу, и сделать ничего не получается. Но и останавливаться уже поздно, — она тормозит на пару мгновений, обдумывая, стоит ли произносить дальнейшее вслух. — Я уже точно не смогу жить прежней жизнью. Хотя бы до того момента, пока не доведу это дело до конца. В этот момент, кажется, слышится первый раскат грома, и то, как окончательно и бесповоротно трескается Сашина жизнь.

***

Она лежит в его постели. Полностью обнаженная, лишенная каких-либо мыслей и целей существования. Она сама виновата. Эта птичка сама залетела в клетку. Глупая. Глупая пташка. Рядом лежит, растянувшись во весь рост, привлекательный и довольный кот. Его дыхание спокойное и размеренное. Легкая светлая простынь закрывает лишь частично стройное обнаженное тело. Мышцы спины, обтянутые золотистой, переливающейся в свете тусклого ночника кожей, так или иначе привлекают внимание. Но ей не хочется на него смотреть. Она всеми силами пыталась избежать его постели, но в конечном счете сама же постучала в его дверь. Тело немного поламывало. Минхо не был груб этой ночью. Если только самую малость. Но был ненасытен. Он хотел много и еще больше. И был он преисполнен самодовольства. И Сумин могла это понять. Понять, но не принять. Когда в подростковом возрасте у девушки начали плясать шабаш гормоны, то в жизни Су как-то само собой начали появляться книжки подобного содержания. И когда ещё неопытная девочка читала о великой, непреодолимой любви, немыслимом наслаждении и нереальных количествах раз за раз половых актов, то, начав сталкиваться со всем этим лоб в лоб, она понял: все написанное черным по белому на страницах таких любимых когда-то романов — сущий и несусветный бред. Но с Минхо было все же по-другому. Хотя она не хотела всего происходящего, все же и не могла назвать парня каким-то отталкивающим внешне, и в конечном итоге тело реагировало. Минхо сделал так, чтобы оно реагировало и отвечало. И уровень его самодовольства подскакивал ее выше с каждым новым оргазмом. Парень умел заниматься сексом. Он делал это хорошо, и как бы Су не пыталась это отрицать, все же она не могла назвать эту ночь худшей в своей жизни. В физическом плане точно. Даже с учетом того, что она сама себя сложила к его ногам. А вот уязвленная и раздавленная гордость вопила где-то в дальнем уголке сознания. К горлу то и дело подступал ком из невысказанных слов и проглоченных слез. Подкармливать этого кота еще и своими страданиями не хотелось совершенно. Ни капельки. Сумин не могла понять до конца, сколько времени. В комнате Минхо не было часов, а громадные окна были плотно закрыты шторами. Большая двуспальная простыня ни черта не согревала. Су откровенно мерзла, нежная кожа то и дело покрывалась противными мерзкими мурашками, а прижаться к теплому боку лежащего рядом парня было выше ее сил. Это было бы еще одно маленькое поражение, которое она просто не вынесет. Последним пока оставался поход в душ — она не могла идти сама, Хо поднял девушку на руки словно та не весила и ста грамм, отнес в ванную комнату и... Он был удовлетворен и аккуратен. А она краснела словно школьница на первом свидании, как будто не было последних двух часов и нескольких откровенных сессий секса. Но сейчас краска с лица уже спала, оставляя за собой лишь скрежет в душе, самокопание и чувство вины перед самой собой. Уставшее тело все же побеждает, и Су спустя неясное количество секунд, минут или, может, часов все же проваливается в неспокойный сон с оттенками холода и горечи на языке.

***

Утро не заставляет себя ждать. Даже если его начало Саша провозглашает в полпятого ночи. Девушка спать больше не ложится. Это бесполезно. Снотворного в доме больше нет, а идти в круглосуточную аптеку неподалеку в такую непогоду и ночное время суток было бы ну слишком глупым решением. Ночевка, которая должна была бы стать отдушиной и чудными посиделками с просмотром фильмов, разговорами, сплетнями, тарелками с попкорном проваливается с треском. Варя засыпает почти с боем, Саша ради приличия ложится рядом и закрывает глаза для виду, даже выравнивает дыхание и, когда слышит под боком мирное сопение, наконец встает и тихо выходит. Саша заваривает себе зеленый чай с мятой и забирается на стул вместе с ногами. В квартире зябко, а за окном разбушевавшейся ветер почти ломает деревья надвое. Девушка обхватывает свои колени, мысленно давая себе по лбу за то, что не взяла плед или толстовку. К чаю она даже не притрагивается. Из большой прозрачной кружки тихо выплывают повыше в воздух клубы пара. С того самого времени, как Хван заявился к ней в квартиру с этой самой чашкой, любимая вещь теперь плотно засела в голове как ассоциация с парнем. И Саша ничего не могла с этим сделать. В данный отрезок времени прозрачный кусок стекла был отличной батареей для рук девушки. В пять утра в Сеуле уже светало. Понемногу день начинал побеждать ночную мглу, но именно в этот раз небесного светила не было видно ни капельки из-за сгущающихся темных красок непогоды. Варе уже совсем скоро нужно вставать, заказывать такси и ехать в любимый университет на дополнительные курсы по рисованию. По словам подруги, сейчас они занимались пленэрным рисунком. Опаздывать было нельзя, так как их преподаватели каждое утро заказывали большой вместительный автобус, и студенты отправлялись в какие-то совершенно потрясающие места. И Саше бы сейчас взять себя в руки, встать и приготовить для дорогого человека завтрак, ведь из-за этой ночевки подруга сто процентов не успеет ничего перехватить у себя дома. Вот только сил не было совершенно. Липкие мысли то и дело возвращаются к очередному пережитому кошмару. Ароматный чай мирно остывает в прозрачной большой чашке, и Саша называет себя самой ужасной подругой, последней тварью и ... не делает ничего. Даже когда Варя просыпается со звонком будильника и тихо собирает свои вещи в комнате, даже когда вызывает такси и пытается как-то подбодрить поникшую и как будто отсутствующую подругу , Саша не может собрать себя воедино. Она не делает ничего. Ее силы иссякли еще на ночном разговоре, кошмаре, истерике… или на их последней ссоре с Хёнджином. А может, еще на их самой первой встрече… Варя говорит что-то о том, что, может, лучше ей "остаться тут, никуда не ехать". Но Саша даже в таком состоянии не смеет вставать между подругой и ее мечтой. Это слишком низко. Она уже большая девочка, сама справится. Входная дверь с тихим щелчком закрывается, оставляя ее в одиночестве, полном ночных кошмаров и давящих мыслей.

***

Утро для Сумин наступает с громким, ударяющим по голове звонком чужого телефона. Минхо тянется одной рукой к тумбочке, не желая так скоро вставать, второй рукой чуть сильнее прижимает к себе хрупкое девичье тело за плечи. Су словно ударяет током. Она уверена в том, что засыпала на другой стороне двухметровой постели. Сейчас же ее голова мирно покоилась на крепком мужском плече. Минхо принял вызов и чуть хриплым сонным голосом начал переговариваться с виновником их такого раннего подъема. Сумин вообще-то не собиралась подслушивать, но просто так встать и выйти, скажем, в ванную комнату не представлялось возможным . Во-первых, Минхо прижимал её к себе и довольно сильно, во-вторых, сама Су не могла пошевелиться: её как будто парализовало. Вся эта сцена попахивала дешевой мелодрамой: богатенький красивый мальчик и она - обычная заурядная девушка, которая больше всего на свете хотела избежать именно вот этого всего. — Чан… — на том конце провода лились какие-то явно возмущенные фразы. Су начала обращать внимания на смысл слов, только когда рука Минхо притянула ее чуть сильнее к себе. Сам же парень внимания на девушку не обращал совершенно никакого. — Как же вы меня заебали, — Ли говорит это тоном совершенно уставшего от жизни человека и прикрывает глаза. Су вновь чувствует давление на своих плечах и девушка окончательно впечатывается в обнаженное тело. Ее руки, что до этого являлись преградой между ними, на сей раз не спасли. Ее щеки стремительно краснеют. Минхо наконец ощущает кожей ее небольшую упругую грудь и розовые медленно твердеющие соски, губы еле заметно подрагивают. — Да понял я, скоро приеду. Последней фразе сопутствует отключенный звонок, шатен бросает телефон на прикроватную тумбочку и сладко потягивается. Су будто отмирает, лежать более в постели не имеет никакого смысла, нужно срочно уходить отсюда прочь. Но перед этим найти всю одежду. Девушка вскакивает, не получая никакого сопротивления от парня, лишь нечитаемый, чуть прищуренный взгляд в спину, который она успевает захватить за секунду до того, как отвернуться. От наготы щеки стремительно краснеют, а когда она понимает, что до этого валяющаяся часть белья возле кровати сейчас отсутствует, краска распространяется по лицу ещё сильнее. Ее уши горят огнём, а руки так и норовят закрыть побольше обнаженной кожи от плотоядного взгляда. Отчего-то под покровом ночи все воспринимается чуть проще. Вчера, когда она опускалась перед ним на колени с влажными от слез глазами, когда он после срывал с ее тела одежду, когда вдавливал ее во все возможные и невозможные поверхности этого дома, когда трахал почти до потери пульса, пожирая глазами каждый миллиметр ее кожи , всё это воспринималась чуть проще. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Казалось бы… Однако сейчас она готова была залезть под кровать, лишь бы не ловить на себе его обжигающий взгляд. Лишь бы не чувствовать его скольжение по собственной спине, вдоль поясницы и ягодиц, доходящий до щиколоток. Всё внутри дрожало от этого взгляда карих, почти чёрных глаз. И это ощущение даже нельзя было назвать стыдом. Какая-то ядерная сметь смущения, отчаяния, неловкости и невыплаканных эмоций вчерашней давности. Что-то отвратительное и мерзкое, заставляющее девушку чуть ли не падать в обморок перед мужчиной за спиной. — Что-то ищешь? — его голос разрезает пространство заточенным лезвием. Слова поднимаются откуда-то изнутри медленно, смешиваясь с бегущими секундами, и застревают поперёк горла, так и не увидев свет. Минхо ждёт ещё пару мгновений и усмехается, глядя на то, как девушка вздрагивает, со снисходительным презрением. — Твоя одежда в ванной комнате, постиранная и выглаженная. Мои горничные убирают тут каждое утро, — поясняет парень совершенно обыденные для него вещи, устало поднимаясь с постели. Су выдавливает из себя что-то мало напоминающее «спасибо» и, настолько быстро насколько позволяет жуткое смущение, ретируется в уборную. Девушка откровенно не понимает, когда и как работники этого дома успели собрать и привести в порядок ее вещи, но они действительно лежали аккуратно сложённой стопкой на невысоком столике. В планы Сумин вообще не входило оставаться в этом месте на ночь, поэтому девушка всеми силами старается взять себя в руки и уже спустя пятнадцать минут выходит обратно в комнату. Минхо появляется следом из какого-то смежного помещения. У парня влажные растрёпанные волосы, которые он промокает мягким махровым полотенцем, и Су понимает — тут есть вторая ванная комната. Ли уже одет и свеж, лёгкая белая футболка и голубые джинсы даже отдаленно не напоминают что-то официальное. Хотя утренний пробуждающий ото сна разговор тоже. Су ловит себя на мысли, что до сих пор абсолютно ничего не знает про парня, с которым вчера переспала, — ни кто он, ни где он работает, ни-че-го. Однако она быстро тормозит себя — ей и не нужно это знать, она сделала то, что должна была, и теперь им больше незачем видеться. Даже если это не в её правилах. Сумин тормозит практически на пороге. На неё вновь обрушивается ушат неловкости. Нужно ли что-то сказать? Как-то попрощаться? Или это лишнее? Только она решается открыть наконец рот, как ее прерывает мужской глубокий голос: — Куда-то собралась? — казалось бы, он даже не оборачивался, засовывая в карман джинс телефон и ключи от любимого порше. — Ты можешь оставаться тут, выспишься, а когда проголодаешься, обратишься к девочкам. — Я…мне…я пойду, — только-только собранная в кулачки уверенность рассыпается пеплом. В первые встречи ей было гораздо легче отдаляться от парня, сейчас же в его доме все идет по откровенной пизде. Мозг категорически отказывается подкидывать нужные слова, а язык воспроизводить их в нормальном, правильном порядке. Предатели. Ответом ей служит тихий, но весьма выразительный смех, даже, сказать правильней, смешок. Плечи парня слегка подрагивают в этом странном приступе хохота, от которого Су словно прилипает к полу. Когда он наконец оборачивается и кидает взгляд своих черных глаз на девушку, Сумин отчетливо понимает — ничем хорошим тут и не пахнет. — Птичка, это не предложение, — он подходит медленно и грациозно, будто хищник. Она застывает, не в силах пошевелиться, его рука мягко опускается на ее челюсть, взгляд скользит по маленькому побледневшему лицу, большой палец очерчивает линию пухлых ягодных губ. — Я с тобой ещё не наигрался.

***

Если бы можно было умереть от отчаяния, то Саша давно была бы погребена под несколькими метрами рыхлой земли. Девушка за весь день не сделала совершенно ничего. Она не могла есть, не могла спать, ей не хватало сил, чтобы выйти на улицу или посмотреть фильм, она просто окунулась с головой в собственное самобичевание и не могла выбраться обратно на берег. Лужица слез и разочарования, в которую она наступила беспечно, превращалась в глубокий океан, и вот уже течение сносит ее с ног, и не видно в этой толще воды ни конца ни края. Девушка готова была лезть на стены от осознания всего, во что она ввязалась, от осознания своей дикой и печальной ненависти к одному единственному человеку и всему, что с ним связано. Она знала, что рано или поздно Хёнджин придет. Он явно не тот человек, который сходит на середине пути, и это пугало. А еще вызывало чувство болезненного предвкушения и ожидания. И нет, это не было актом мазохизма. Скорее, мнимое призрачное ощущение, что, будь он рядом, Саша еще может что-то сделать, как-то повлиять, отомстить, причинить хоть грамм той же боли, что испытывает она сама ежесекундно. Она как будто бы просто ждала той самой минуты. Нужного мгновения. Своего часа. А пока проваливалась в бездну липких мерзких эмоций, заполоняющих голову. Как же сумасшедше не хватало сейчас танцев. Раньше она всегда убегала от проблем, выжимая из себя все соки в зале. В такие моменты мысли выключались и все становилось чуточку проще. Пустая голова, выброс адреналина— и ты чувствуешь себя живым. И казалось бы: поднимись на ноги и начни что-то делать. Однако сейчас мысли одерживали верх. Ее тело тяжелело с каждой секундой от этого невыносимого груза. Перед глазами проносились картинки из прошлого, застилая настоящее. Саша даже не заметила того момента, когда хлопнула входная дверь. Она сменила замок, но это не дало совершенно ничего. Он заходит, как всегда, вальяжно, грубо нарушая ее уединение. Хёнджин присаживается напротив, сверлит взглядом отсутствующее лицо, а Саша не знает, как найти в себе силы посмотреть на него вновь. Шлейф его духов забивает нос и легкие ещё в момент, когда дверное полотно соприкасается с механизмом. Тело реагирует моментально покрываясь неприятными мурашками, бегущими снизу по спине и до затылка. Отвратительное чувство. — Закончила страдать? — начинает он. — Что ты тут делаешь, Хёнджин? — к Сашиному удивлению, слова довольно просто слетают с ее языка. — Пришёл к своей девушке. — И что ты от меня хочешь? — голос ее тихий и хриплый от долгого молчания, его же полон насмешек и закипающего где-то внутри раздражения. — Странный вопрос, киса. Тебя. Комнату прорезает приступ отчаянного, даже немного истерического смеха. — Серьезно? —  взгляд как будто трезвеет, такие простые, казалось бы , слова будто выталкивают ее наружу из всеми забытого океана. Воздух ударяет по легким, кровь насыщается кислородом, а ее сердце праведным гневом. — Ах да, прости, мое же мнение в этом вопросе не учитывается. Ей хотелось бы выстрелить ядом прямо в его лицо, словно кобра, но изо ее рта слетают лишь отравленные слова. — Начинается, — Хван закатывает глаза с усталым вздохом. — У тебя вечный ПМС что ли? — Нет, Хёнджин, просто ты здесь. И почему-то называешь весь этот цирк отношениями. К девушке своей пришел, говоришь? Знаешь, что должно связывать людей, состоящих в отношениях? Чувства, черт тебя побери! Если не любовь, то хотя бы симпатия, интерес, уважение в конце-то концов. А ты меня не ставишь ни во что! Ты мной не интересуешься, ты не рассказываешь ничего о себе! Нас связывает лишь секс, который далеко не всегда со взаимного согласия! Во время всего этого монолога Хенджин не роняет и слова. Лишь смотрит исподлобья раздраженным и усталым взглядом, его руки собраны в плотный замок на напряженной груди. Того и гляди, зверь внутри него выпустит когти, и тогда девушке несдобровать. — Ты гребаный абьюзер, Хван Хёнджин! Я безумно устала кричать о том, что я тоже человек и заслуживаю человеческого отношения! Но ты меня не слышишь и не слушаешь! Деревянные ножки стула с отвратительным скрежетом проезжаются по паркету. Звук довольно резок и застает врасплох. Стул за его спиной практически падает от решительного подъема. Его взглядом можно поджигать города, большая ладонь обхватывает тонкое запястье и резко тянет вверх, рывком заставляя подняться. Ей больно, слышится вскрик, но попытки освободиться ни к чему ни приводят. — Как же ты меня заебала, — он шипит низко и пугающе, притягивая ее к себе за горло. — Поближе меня хочешь узнать? Окей, сама напросилась. А следом он легко и просто перекидывает ее через плечо, унося вон из квартиры. И над этим впору бы посмеяться, однако Саше совсем не весело. Все попытки вырваться и вразумить заканчиваются крахом. Парень выносит её из дома прямо так — в домашней огромной футболке-платье, под которой нет ничего, кроме нижнего белья, и в одних шлепках на ногах, которые чуть не погибают смертью храбрых в сражении против лифта. Он с какой-то невиданной легкостью заталкивает ее на пассажирское сидение своей ауди и лихо стартует куда-то в неизвестность. Желваки на его лице играют, точно клавиши фортепиано под пальцами мастера; ладонь плотно сжимает руль, как будто если отпустит — тотчас придушит сидящую рядом девушку. А Саша не плачет и более не истерит, потому что понимает, что это абсолютно бесполезно. Она же была права — все ее слова были абсолютно обоснованные. Ее не слышат. И какой тогда смысл что-то говорить? Хёнджин набирает бешеную скорость. Разгоняется до ста пятидесяти за минуту, выезжая на магистраль и ловко лавируя между другими автомобилями. Вид его раздраженного лица не наводит ни на одну хорошую мысль. От сжимающихся в страхе внутренностей и отвратительного сосущего чувства от каждого лихого поворота у Саши кружится голова. Она вцепляется побелевшими пальцами в дверку, а когда стрелка на спидометре доходит до отметки двухсот, из нее вырывается какой-то вопль, мало похожий на обычную человеческую речь. — По.помедленней, Хёнджин. — А что такое, детка? Ты же хотела узнать меня поближе? Ну так узнавай. — И вновь педаль в пол. Саша готова биться в ужасе, в истерике, Хёнджин уже не раз показывал ей свою любовь к быстрой езде, но тогда он был спокойнее, тогда она так сильно не боялась за свою жизнь, тогда она не слышала того, что слышит сейчас. — Ты придурок конченый! Хван, черт тебя побери, Хёнджин, тормози немедленно! Вот только парень не намерен ее слушать. Он выруливает в сторону окраины города, направляясь в одно из своих мест, улыбаясь немного сумасшедше. Он будто смеется над ней, издевается, изводит. А она ведется. И в своей личной агонии готова распрощаться с жизнью, миром и спокойствием. Навсегда. Дорога на удивление оказывается коротка, хотя, учитывая скорость их передвижения, Саша не удивлена ни капельки. Зато ее крайне удивляет, как они умудрились не разбиться, особенно когда летели по скалистой местности точно вдоль обрыва, минуя поворот за поворотом. Но вот сейчас они на месте. Хёнджин тормозит спорткар прямо в толпе людей, возле множества таких же автомобилей, и Саше все становится предельно ясно. Она как будто попадает в сцену из всеми известного фильма: красивые быстрые тачки, музыка, алкоголь, девочки в коротких юбках. Она даже не удивляется, раздражение внутри нее едко подкидывает слово «банальщина». С учетом его манер езды она могла бы и догадаться. Хёнджин распахивает дверь и сразу попадает в гул и массу дружеских и не очень объятий. Саша наружу не спешит, однако понимает, что сидеть тут просто так бессмысленно и глупо. Пальцы все еще немного трясутся от диких заездов, поэтому она дает себе еще пару мгновений передышки, мысленный подзатыльник и спешит выйти вон из салона дорогого авто. Хван не сразу замечает возле себя девушку. Он как будто бы меняется по щелчку пальцев: пару минут назад его раздражением можно было электризовать воздух, а сейчас он словно кот, наевшийся сметаны, — довольный, на губах сытая улыбка. И Саша ловит себя на мысли, что это место для парня гораздо важнее, чем он хочет показать всем присутствующим. Девушка не спешит напоминать о своем присутствии. Все происходит само собой, когда возле парня возникает темноволосый молодой человек с недобрым выражением лица. Народ вокруг немного расступается и стихает. — Ну, здравствуй, Джинни, скучал? — Саша будто в замедленной съемке видит, как улыбка с губ ее парня стирается вмиг, брови хмурые, взгляд черствеет. — Приехал, значит… — шатен хмыкает, делает шаг вперед, становясь практически вплотную с брюнетом. Вся эта немая сцена продолжается несколько долгих мгновений, и Саша чувствует неладное. — Представь себе, сладкий, жаль ты не встретил, — молодой человек на секунду отвлекается и сталкивается с напряженным взглядом Саши, что стоит за плечами Хёнджина. Темноволосый ухмыляется и кивает в сторону девушки. — Что за принцесска? — Моя, — коротко и ясно, будто ставя точку. В ответ на что получает еще более наглую улыбку. — Ну что же, надо обкатать такую прелесть, согласны? — парень прибавляет тон, особенно на последнем слове и толпа вокруг ликует, свистит, аплодирует. — Погнали парную,— эта фраза звучит уже тише. Хенджин кивает, не задумываясь. — Какие ставки, Джинни? Тачка? Девушка? Темноволосый отходит назад, следуя к своему спорткару, а толпа расступается, продолжая наблюдать за интереснейшей картиной и позволяя двоим продолжать говорить, не перекрикивая лишний шум. — Завались, Сони, не видать тебе моей тачки как собственного ануса, — Хёнджин смеется, Хёнджин улыбается, а Саша бледнеет, осознавая всю абсурдность происходящего. — Садись в машину, киса, или тебе особое приглашение нужно?  Хван выдергивает ее из ступора, и на место неверию приходит дикое непреодолимое раздражение. — Спасибо, не подписывалась, — шипит как дикая кошка. — Детка, я твоего мнения не спрашивал, садись в машину, эта гонка для двоих, — он нависает над ней, чуть вдавливая хрупкое тело в дверку серной ауди, желваки на его лице сжимаются в крайней степени неодобрения выбора. — Да ты рехнулся! Какая, к чертовой матери, гонка, Хёнджин? У тебя движок стучит, или ты глухой на оба уха? — Ну ничего себе! Новые слова выучила? Ты хоть значение-то знаешь? — насмехается и взглядом своим чернеющим доводит практически до слез. Позади слышится громкий свист и что-то вроде «позже сосаться будете». — Придурок. Я никуда не поеду, — они сверлят друг друга злыми взглядами, между ними электричества больше чем в проводниках тока. На плечо Хвана ложится рука с длинными красными ногтями, отвлекая действующие лица от поедания друг друга. — Джинни, хочешь, я поеду? — крайне красивая, на полголовы выше и на пару размеров меньше Саши девушка закусываете пухлые губки и стреляет многозначительными взглядами в шатена, тот ухмыляется и кивает на переднее сиденье своего любимого автомобиля. Девушка широко виляя бедрами, обтянутыми кожаной юбкой проходит мимо задевая Сашу глазами немного пренебрежительно. — Свободна, киса. — Да пожалуйста. Сдохнешь где-нибудь на повороте — скучать не буду. — Они расходятся в разные стороны: он — за руль, она не находит ничего лучше, как обойти к бару. За ее спиной слышится визг шин и крики толпы. Аж противно. Высокий барный стул ни черта не удобный, а ухмыляющийся парень за стойкой слишком раздражающий, хотя другие девушки явно так не считают. — Налить чего-нибудь сладенького? — наконец его величество изволит дойти и до нее со своей склизкой ухмылочкой. — Себе налей, — Саша злая до чертиков и уже слишком наслышана про всякое «сладкое» в кругах общения Хвана. — Не надо меня трогать, я с Хёнджином, окей? Ее фразы сквозь сжатые челюсти должного эффекта не возымеют, в ответ Саша слышит лишь снисходительный смех и раздражается лишь сильнее. — Судя по тому, с кем он уехал на парную гонку, сосать ему будет этой ночью совсем другая деточка, — ее ладони кровят от вжимающихся с огромной силой ногтей. Саша еле убеждает себя не поддаваться и не реагировать на отвратительные сексистские высказывания и просто послать к черту эту ситуацию. — Можно мне воды и отвалить? — она правда старается не высказать незнакомому парню все, что о нем думает. — Такого не имеем, крошка, — на последних словах липкий взгляд проходится сверху вниз по девичьей фигуре и с отвратной улыбочкой возвращается обратно. Девушка ответить не успевает лишь из-за появившегося молодого человека за барной стойкой с простым и лаконичным «пива». Бармен сию же секунду спешит выполнить заказ, доставая из ведра со льдом холодную стекляшку со стекающими по темной поверхности каплями воды. Саша настолько зла, что, не отдавая себе отчета в действиях, перехватывает протянутую бутылку, притягивая к себе. — Раз нет, то, думаю, молодой человек не будет против уступить мне это, — делает пабыстрых глотков и тут же жмурится от противного горького вкуса. Какая же дрянь. Парень рядом хмыкает. — Хонджун, налей девушке воды и не выебывайся. А это я все же заберу, — он притягивает руку и ловкими пальцами возвращает пропажу на место. Девушка благодарно ему кивает и выпивает стакан холодной воды залпом в попытке избавиться от вкуса алкоголя на своем языке. Больше с ней никто не говорит, чему Саша крайне рада. Голова немного начинает кружиться — видимо, последствие тех несчастных двух глотков. Раздражение остается с ней верной подругой и соратником. Она не знает, сколько долгих минут проходит в попытке услышать чуть лучше звуки соперничающих машин. Однако, когда дикий рёв оповещает о прибытии к финишной черте, Саша тут же поднимает взгляд, чтобы увидеть пересекающую чуть раньше линию черную ауди, а следом и Хван Хёнджина, на шее которого виснет блондинка. Девушка привстает на цыпочки и, обхватывая лицо своими наманикюренными пальчиками, смачно целует в губы шатена. Злость внутри Саши подскакивает с новой силой, возрастает в геометрической прогрессии. Хотя, казалось бы… куда еще сильнее? Саша не опускает глаз, продолжает наблюдать за разворачивающейся картиной. Прослеживает глазами за тем, как Хван бешено отдирает от себя девицу,а агрессией в его глазах можно погубить пару десятков человек, не меньше. Смотрит за тем, как он обводит всё тем же бешеным взглядом толпу, что пытается поздравить его с победой: наверное,ее ищет. Черта с два она даст ему знать о том, где находится. Саша наблюдает за тем, как к Хвану на всех парах подлетает его бывший соперник с уже гораздо более теплым выражением лица; видит, как на лице шатена проскальзывает улыбка и эти двое жмут друг другу руки, стукаясь плечами; как Хёнджин треплет брюнета по волосам, а тот зеркалит это движение и кивает в сторону бара. Вот тут-то их взгляды и пересекаются, и Саша отчетливо видит поднимающийся градус напряжения и черноты в его глазах. Двое парней подходят быстро, Хёнджин чуть ли не любовно здоровается с парнем, что до этого чуть не лишился своей выпивки благодаря Саше. У девушки в голове появляется едкое «еще с ним бы пососался тут». Они быстро переговариваются — Саша не вслушивается в смысл. Ее слух улавливает лишь что-то о переезде или приезде — плевать, ее мысли заняты совсем другим. Она не сводит гневный взгляд со своего «парня», который ее демонстративно не замечает. Зато замечает другой: — Хвани, что же твоя девчуля тебя не поддерживает? Как-то грустно. — парень выгибает брови и следом комично надувает щеки, Саша при любой другой ситуации обязательно бы улыбнулась от этого театра, но не сейчас. — Джисон, беличья ты рожа… Нам пора, увидимся на днях, — настроение парня резко ухудшается, как только мгновение рукопожатий и прощаний с друзьями отступает и его рука касается девичьего предплечья. Хван резко дергает Сашу на себя с тихим шипящим «пошли». От резкого подъема голова начинает кружится с новой силой, перед глазами все плывет, она спотыкается. Оказываясь в салоне авто, Саша даже не сразу замечает, что босая на одну ногу. Хёнджин заводит мотор и выезжает все на тех же скоростях. Девушка вновь слышит стук и просто сходит с ума, она сползает вниз по сидению, то ли смеется, то ли плачет, а дорога впереди напоминает всем известный серпантин: слева горы, справа обрыв. Малейшая неосторожность и полет им обеспечен. Хёнджин закипает с каждой секундой всё сильнее, пальцы белеют от силы, с которой ладони сжимают руль, челюсти сжаты, взгляд зверский, педаль газа в пол. Он придушить на месте готов особу, что в агонии бьется рядом. Ничего у них не бывает нормально. — Хорош визжать. — А ты сбавь скорость! Идиот несчастный! — Да пожалуйста. Он тормозит резко, прямо по середине дороги. Бьет по рулю со всей силы. — Вылезай, — его до смерти спокойный голос и наполненный льдом взгляд обезвоживает, обескураживает. Она смотрит на него с неверием пару первых секунд, а потом, заливаясь и правда истеричным смехом, открывает пассажирское место и выходит вон, со всей дури хлопая дверкой. Дорога темная, освещаемая только тусклым светом полной луны и фарами дальнего видения черной ауди, узкая. Саша даже не уверена, что тут разъехались бы две машины. И вот она — стоит посередине дороги, напоминающей больше дорогу в ад. Крик сам по себе вырывается из ее горла, она отходит от автомобиля чуть вперед, закрывая лицо ладонями и представляя всю опасность данной ситуации. Сердце стучит так бешено, насколько это возможно, ареналин застилает взгляд,. И ли это все же слезы? Хван злость свою усмирить не в силах. Бьёт раз за разом по рулю, обтянутому черной кожей, и, в секунду заведя мотор, резко стартует вперед, объезжая шарахнувшуюся от него девушку. Тормозит он так же быстро и безумно, чуть ли не съезжая с обрыва вниз. Если хоть одна машина поехала бы по этому пути на такой же скорости — их обоих уже не было бы в живых. Девушка не может устоять на ногах. Саша оседает практически на асфальт,стискивая рукой открытый в немом ужасе рот. Она осталась тут одна. Босая. В одной гребаной футболке. В каком-то парадоксальном случае безумия. Ей никто не может помочь. Тихие рыдания должны бы сдавливать горло тисками. Но и этого нет. Еще хоть капля в это море ужаса— и она просто не выдержит… Течение времени будто замедляется. Ее немного мутит, а звук хлопающей двери бьет по голове набатом. Хёнджин не спешит подходить ближе, лишь смотрит раздраженно, а у нее не хватает сил, и неудержимая истерика вперемешку со злостью течет по венам. — Садись в машину. — Да пошел ты! — Блять, как же ты меня заебала. Хочешь остаться тут? Валяй. Его вид так и кричит о наигранной усталости, длинные тонкие пальцы скользят по закрытым векам, разминая, вызывая прилив крови. Парень садится за руль, не спеша заводя урчащий мотор уже в который раз за последние несколько минут. Заебало. — Ненавижу! — и вот она та самая последняя капля, превращающая море в открытый океан, прорывающая платину. Та самая капля, что ударяется о ее лицо с вновь начинающимся дождем. — Езжай! Давай, Хёнджин, оставь меня здесь одну, практически голую, мне же не привыкать к насилию! Или может меня просто собьют прямо с этого обрыва! Давай, чего ты ждешь?! Чего медлишь?! Отличная идея, Хван, просто браво! — дверца с его стороны захлопывается так же лениво и беспечно. Пресная вода низвергаемая тучными кучевыми облаками смывает с ее лица редкие истеричные слезы. Саша в отчаянии снимает с ноги обувь и кидает в сторону автомобиля, промахивается, разворачивается в попытке убежать если не от него, то от самой себя. За спиной слышно визг шин и не первые за сегодня раскаты грома. Черный автомобиль чуть не задевает бедро, тормозя практически вплотную с ее телом. Сил больше нет бояться. Больше. Нет. Сил. А Хёнджин более не намерен слушать и выслушивать ее вопли. — Прекрати меня злить, киса, — он возникает перед ней будто мгновенно, притягивая за затылок и удерживая крепко, шипит точно в ее трясущиеся губы. — Еще хоть слово и я серьезно оставлю тебя на дороге и плевать мне, что с тобой будет. Он не дает ей вставить и слова, просто заталкивая в салон автомобиля. Саша смеется нервно, пока Хёнджин обходит машину. Называет его самыми последними словами на свете, ведь уязвленная гордость вопит, кричит, орет дурью. Но Саша просто приказывает себе успокоиться. Перспектива разбиться уже не кажется такой уж плохой по сравнению с возможностью остаться одной посреди этой чертовой дороги. Они оба мокрые до нитки, у Саши зубы стучат от холода и стресса, Хван тихо шипит себе под нос о промокшем салоне и включает обогрев, трогаясь с места. И вопреки всем законам этого мудаческого мира, едет он более спокойно, не позволяя своей малышке разогнаться и до половины своих возможностей. Ближайшие минуты проходят в тишине. Лишь непрекращающийся стук дождя о стекла, раскаты грома и урчащий двигатель создают некую симфонию. Будь чуть другие обстоятельства — эти звуки даже немного убаюкивали бы. Вот только Саше не спокойно. Не хорошо. В какой-то момент девушке кажется, что обогреватель работает слишком сильно. Ее бросает в жар, и одновременно все тело покрывается мурашками. Дыхание становится частым, а уже порядком надоевшее головокружение начинает бить сознание с новой силой. И что самое прискорбное — ей уже знакомо такое состояние. — Хёнджин… — голос сиплый, она не сразу решается выдавить из горла нужные слова. Он кидает на нее беглый взгляд, как предупреждение об опасности, только она все равно продолжает. — Останови машину. — И эта тихая просьба заводит его с пол оборота. — Ты издеваешься надо мной? — смотрит зло, рука лежащая на коробке передач, сжимается слишком сильно для нормального человека. А Саша ерзает на месте, ее трясет. — Джинни, мне нужна помощь, — шепот застревает между ними, он ни черта не понимает, однако розовые щеки и расширенные зрачки дают подсказку. А когда она берет своей дрожащей рукой его ладонь и кладет меж своих ног, он наконец все понимает. Ближайшая обочина,торможение, ее блестящий и одновременно туманный взгляд, его ухмылка... И вот девушка уже перекидывает через его бедра свою стройную ножку, устраиваясь на его коленях. Целуются незамедлительно. Его довольное лицо хочется размазать в кровь по салону, только нет сил. Он тянет ее футболку вверх, оголяя желанную кожу, и больно кусает в челюсть, шею и снова в губы. Места откровенно мало. Ей мешает крыша над головой и руль за поясницей, но на это совершенно плевать. Она, сидящая сверху, чуть отталкивает его на адреналине и целует уже сама, ощущая мимолетное мгновение доминирования, впивается пальцами в его шею, перекрывая на пару секунд доступ к кислороду. Он улыбается ей своей блядской довольной улыбкой и притягивает за бёдра плотнее к себе, подкидывая в пробном толчке. Тогда то и срывается с ее губ первые звуки, которые она глушит его же ртом. Они оба мокрые, поцелуи влажные, стекла запотевают, закрывая их от мира. Хван скользит по оголенной спине, выгибая ее навстречу себе, играя на позвонках словно на струнах гитары, звуки,кстати говоря, ничем не хуже. Он ловко расправляется с застежкой лифчикЖжжжжжжжжжжжжжжжж И розовые соски тут же твердеют, сталкиваясь с открытым воздухом, его горячим дыханием и беглыми больными касаниями. Она стаскивает с него футболку в отместку и сжимает тонкие пальчики на его шее плотнее, придвигаясь ближе, кусая растянутые в ухмылке алые губы. — Ненавижу, — ее хриплый шёпот, перемешанный с одним на двоих воздухом, вырывается в перерывах между поцелуями. — Как же сильно я тебя ненавижу. Она ерзает на нем, мокрые насквозь трусики сталкиваются с плотной тканью джинс, вызывая какой-то болезненный приступ наслаждения, настолько дикого желания наконец-то быть оттраханной. Ее трясущиеся пальцы не в силах справиться с пряжкой его ремня. — Я хочу придушить тебя, расцарапать твое блядское лицо. Ублюдок. Его смех сквозь поцелуи, руки сжимающие ягодицы перед тем, как прийти ей наконец на помощь, и черный, ужасающий своим желанием взгляд. — Какая же ты маленькая дрянь,— звук трескающегося по швам белья и наконец кожа к коже. — Такая мокренькая, грязная маленькая дрянь, — его низкий тихий голос заставляет содрогаться под собой. А открывающий зубами серебристый пакетик презерватива Хван Хёнджин заставляет поймать ее эстетический оргазм. Их дыхание слишком громкое, стоны слишком сладкие, губы слишком вкусные. Его руки, сжимающие грудь, оттягивающие соски, их рты соединяющиеся вновь и вновь, его сразу быстрый и напористый темп, от которого у нее звезды плывут перед глазами. Но хочется еще больше, быстрее, непрерывнее, и Саша выгибается в агонии, чуть ударяясь головой, но непрестанно продолжая скакать на нем, неистово насаживаясь на член. Черная малышка ауди впервые на своем веку сотрясалась от подобного в своем кожаном салоне. За окнами раскаты грома и дикий ливень, застилающий все видимое и невидимое, но для двоих внутри не существует сейчас ничего вокруг. Только этот маленький отдельный мир, наполненный пошлыми звуками шлепков тел друг о друга, и словами, произнесенными в бреду, что смешиваются со стонами и просьбами быстрее и жестче. — Поза что-то напоминает, не находишь, киска? — когда они в очередной раз сталкиваются носами, и он мажет по ее губам, выдыхая горячим шепотом. Блядский Хван Хёнджин. От его взгляда помутнение рассудка, чернеющие зрачки словно две опаснейшие бездны, шаг вперед — и ты пропал навечно без права выбраться назад. Саша сжимает его волосы на затылке, оттягивая назад в его собственной манере и злится, злится, злится. На него и на себя. — Мог бы и не напоминать о самой большой ошибке в моей жизни. И они сливаются, сжимаются так близко друг с другом, насколько это возможно — до боли в ребрах и искр перед глазами. Он проникает языком в ее рот, приручает, выигрывает эту игру без какого-либо сопротивления. Они танцуют парно, перед глазами лишь чужая бесконечность, мощные толчки сменяются резкими и быстрыми, она изгибается в его руках, под его натиском, вся эта сцена —голимое порно. Хван готов поклясться — он готов будет вытерпеть еще тысячу истерик, миллионы замашек этой ненормальной только ради вот этого момента, когда она кончает с громким стоном, трется о его лицо, потому что он не выпускает из объятий, сжимает его так сильно, что доводит до ответного оргазма за пару движений. В глазах темно и яркими вспышками наполняются вены. Кровь смешивается с адреналином и они полу лежат вот так — не разъединяясь— еще пару долгих минут. После чего Хёнджин нагло выбрасывает за окно использованный презерватив, достает из бардачка салфетки, чтобы привести себя и ее в порядок, удерживает ее за талию, не давая девушке вернуться на свое сиденье. А она и не против. Из окна в лицо прилетает непогода, свежим воздухом наполняется салон автомобиля, контрастируя с разгоряченными телами. Саша вдыхает этот запах дождя и мужчины напротив и устало опускается обратно на него, лишь натянув на голое тело безразмерную футболку. Хван,конечно, сперва сопротивляется, но позже сдается, руки все равно пробираются под ткань, оглаживая бледную нежную кожу. Они оба мокрые, немного грязные из-за ночных «прогулок» и непогоды, чуть злые и до безумия удовлетворенные, что все сейчас кажется не слишком важным. Особенно, когда на улице понемногу рассасываются тучи, постепенно открывая вид на предрассветное небо. — Скоро восход солнца, — говорит,будто в пустоту, хриплым, осипшим от криков голосом, но Хёнджин слышит. — Хочешь посмотреть? — его голос ничуть не лучше, он отдается в сознании странными вибрациями, заражая своей хрипотцой будто вирусом весь организм. А мерное спокойное дыхание куда-то на ухо подкрепляет действительность. — Хочу, — простое и лаконичное, но наполненное гораздо большим смыслом. — Хорошо, — она чувствует его улыбку в своих волосах Он прижимает ее еще чуть крепче к себе. Удобно и неудобно одновременно. Места по-прежнему мало, однако менять положение в пространстве никто из них не спешит. — Так это и есть тот самый нелегальный способ заработать? — Мм? — и вновь эти вибрации по телу, что дыхание сбивается и учащается пульс. — Я о гонках. Вы же не просто ради интереса катаетесь? — Да, так и есть, только система там гораздо сложнее. Рассвет скоро, пересядешь? — она кивает и привстает, но несмотря на ожидания парня, Саша лишь поворачивается лицом к лобовому стеклу, усаживаясь поудобнее на его коленях и откидываясь на широкую грудь. Так и правда гораздо лучше видно небо. — Расскажешь? — Да особо нечего рассказывать, — однако спустя пару секунд парень все же продолжает говорить. — Вся наша компания в основном — это университетские друзья, мы почти все учились в K-ARTS (прим* Корейский Национальный Университет Искусств). Изначально нас с Минхо интересовали лишь танцы, но с появлением в нашей жизни Чана все изменилось. Он всегда любил копаться в тачках и однажды затащил нас на какое-то мутное сборище. Тогда это все мало было похоже на уличные гонки, и у тот раз мы сильно повздорили с одним придурком и забились на заезд. Чан собрал старенький дедовский корвет, и я поехал. Машина, конечно, была почти в хлам, но я выиграл, и тот момент стал отправной точкой. Мы поняли, что на этом можно ещё и зарабатывать. Собирали заезды, ставки, нередко гоняли сами. В тот момент мы с Минхо и перестали быть извечными соперниками, потому что Хо выбрал всё же танцы. Поднял денег на заездах, открыл студию, и его дело пошло в гору. Феликс остался с ним. А я выбрал тачки, и мы с Чаном теперь держим в руках все, что ты видела там, за горой. У Бана своя автомастерская там. Теперь это не только способ развлечься, но и неплохой бизнес. Джисон, кстати, и был тем самым придурком с моего первого заезда. Он оказался вполне хорошим парнем.  Саша сидела, затаив дыхание. Ей не верилось, что Хван Хёнджин способен сказать больше трех предложений о себе. Она боялась спугнуть этот тонкий и трепетный момент, но на последней фразе парень всё же замолчал. А из-за горизонта медленно и верно поднимался огненный шар. Наступал световой день как знамение чего-то нового. У Саши на душе наконец было тихо и спокойно. Странная штука —эмоции. Особенно, когда обретаешь спокойствие рядом с единственным человеком в мире, который причинил тебе больше всего вреда. — Спасибо, — это слово утопает в прохладном воздухе, в мурашках по коже и крепких объятиях. Хёнджин ничего не отвечает, но, кажется, все понимает и так. Первые лучи солнца оставляют незримый след на их лицах. Спустя пару часов он довозит ее до дома и мягко целует на прощание сперва возле обшарпанного подъезда, затем на пороге ее квартиры. Саше немного смешно от абсурдности ситуации: она стоит в одной единственной футболке в полшестого утра, босая, с лифчиком в руках, и целуется с Хёнджином. Еще смешно от их вечных перемен настроения, но говорит девушка о другом: — Я много думала на протяжении этих суток и, наверное, ты был прав, Хёнджин. На сей раз на его лице даже не воцаряется самодовольная ухмылка, он лишь ожидает продолжения. — Хоть я и до сих пор в бешенстве от вашего с Минхо поступка, но это, правда, слишком хороший для меня шанс прокачаться. Я в какой-то момент возомнила о себе непонятно что, я была неправа. Я поговорю с Минхо, хоть меня он жутко раздражает, но я слишком сильно нуждаюсь в танцах. Она смотрит на него выжидающе, выискивая на спокойном лице какую-нибудь реакцию. Уголок его губ дрогает, и большая ладонь нежно, почти любовно обхватывает затылок, поглаживая ухо и челюсть большим пальцем. — Сложно придется. Она улыбается секундно и кивает пару раз. — Да, знаю, с Минхо нам еще предстоит повоевать, — говорит, ступая в объятия своей обители, прощаясь с парнем и со своим спокойствием. «Как и с тобой, Хван Хёнджин», — остаются невысказанными, висящими на кончике языка слова, отдавающие горечью. Вот только Саша и представить себе не могла, что военные силы априори разные, и вступала она в сражение, что заведомо было проиграно одним из них.