Когда сахар растворяется в чае

Многогранник любит всех. Но никто не отвечает ему взаимностью.

      На самом деле Пётр Стаматинин не любил твирин. Он не был пьяницей, которым его считали. Пил он исключительно из-за необходимости - необходимости услышать город. А слышать его архитектор хотел часто, так как это был единственный способ понять, где заложить камень. Он мечтал о многом, он планировал. И только на этой необычной земле его замыслы могли бы осуществиться.       Многогранник. Нет, его Башня, его красавица. Она пока стояла, но Пётр чувствовал, что недолго осталось творению ввиду бушующих в городе чумных событий. Дети, обосновавшиеся там, не давали зданию погибнуть раньше, но сейчас Стаматин понимал, ещё чуть-чуть, и рухнет. И он умрет вместе с ней, ибо жив он, пока живо его дитя.       А всё-таки это чудесная постройка! И больше такой никогда не получится. Не создать подобного, да и вдохновения нет. Есть только твирин да эфемерные замыслы. И Ласка - маленькая отдушина.       Сиротку поручила ему некая Дора Фейгель. Стаматин далеко не всех здешних птиц знал и с женщиной этой тоже знаком не был. Но Ласку не бросил, оставил ее жить у себя в мансарде. Архитектор искренне хотел научиться заботиться об этом необычном ребёнке с туманными глазами. Он видел в ней ту же хрупкость и красоту, что и в Многограннике.       А она в долгу не осталась - взялась за хозяйство, прибиралась, на сколько это было возможно, пела его картинам колыбельные, вдохновляла Петра. Но бывало, что девочка сидела в уголке, вперив глаза куда-то в стену, и беззвучно шевелила губами.       Пётр слышал от Бураха, что Ласка имела некий дар, с мертвецами разговоры вела. Поэтому он не удивлялся, иногда находя ее в таком состоянии. Мертвых нынче и на улицах полно, на кладбище не ходи. В такие времена архитектор усаживался рядом с Лаской, выпивал стопку твирина и старательно прислушивался к ее шёпоту. И слышал он странное.

***

      — Скажи, а ты можешь услышать человека, который давно умер?.. Но он в этой земле лежит, на кладбище... — однажды спросил Пётр девочку.       Уставившись на него голубыми глазами, Ласка покачала головой:       — Если очень давно лежит, не получится. С ним же наверняка никто и не говорил после смерти, правильно?       — Наверняка... — вымолвил архитектор.       — Если с мёртвыми долго не разговаривать, они забывают все и смолкают навсегда. А с кем вы хотели поговорить, дядя?       — Просил же тебя, не выкай... — Пётр устало потёр виски, наливающиеся болью похмелья. — Лучше принеси мне вон ту бутылочку.       — Не пейте... не пей пожалуйста... А то мне начинает казаться, что все это уже было со мной.       Стаматин вспомнил ее печальную историю. Ласка родилась в семье твиринозависимых. Наверное, от этого она такая... Мужчине стало неловко и гадко от себя самого.       — Прости меня, девочка.       Она мягко кивнула, принимая извинения, а затем тихо поинтересовалась:       — Я чувствую, что тебя что-то гложет. Тот мёртвый, о ком спрашивал..., он от твоих рук...?       — Отчасти... Мне б только узнать, простил ли он меня... — Архитектор поборол желание дотянуться до твириновой склянки самостоятельно, сцепил пальцы и тяжело вздохнул.       — Мертвые не злопамятные, не жадные. Я уверена - простил. Забыл и замолчал. Живи спокойно, если только это тебя тревожит. — Туманные глаза Ласки были устремлены куда-то сквозь мужчину, и ему показалось, даже куда-то сквозь время.       — Не только. Я, знаешь, за Башенку свою переживаю... Рухнет, нутром чую, рухнет она. И ничего от неё не останется... И я вместе с ней исчезну, не вспомнят обо мне ни добрым словом, ни злым.       Ему нужно было с кем-то поделиться своим самым сокровенным страхом. Брату он этого сказать не мог, тот не понял бы, вспылил. А Пётр не любил ругаться с Андреем. Зато Ласка, чьё отношение к жизни и смерти было совершенно не по-детски апатично, представляла собой лучшую кандидатуру для подобной беседы.       Девочка долго разглядывала трещину на стене комнаты, находясь в раздумьях от услышанного. Пётр было решил, что она вновь ушла в себя, и хотел уже подняться и пойти к себе в каморку, как вдруг вновь услышал голос Ласки:       — Ты боишься умереть?       — Можно и так сказать... Но скорее боюсь исчезнуть, не оставив после себя ничего.       Ласка отвела взгляд от стены и впервые посмотрела на Петра ясными, полными уверенности, глазами:       — Когда сахар растворяется в чае, он же не исчезает. Вот так же и ты не исчезнешь. Я это знаю. И я сохраню память о тебе.       Мужское сердце дрогнуло. Он нежно обнял сиротку, словно собственную дочь, которой у него на самом деле никогда не было. И никогда уже не будет. Башня не в счёт.