Том 4, глава 4 - Опасность на каждом шагу

      Песчаный перевал был узким и немного зловещим. С обеих сторон поднимались обломки гор, словно две стены, сложенные из тысячелетних глыб, которые природа со временем истончила до мягких песчаников. Ветер завывал между ними, словно кто-то шептал в ухо предостережения, и даже тени от скал казались живыми, будто наблюдали за проходящими снизу. Отряд двигался медленно, но слаженно. Внимание было напряжено до предела — никто не доверял этим местам.              Шаг за шагом, они углублялись в проход, где солнце почти не касалось земли, а песок становился плотнее. Лукас вёл себя тише обычного, разглядывая следы на земле. Делг перебирал пальцами рукоять меча, взгляд его метался. Даже Сенджи, обычно спокойный, шёл чуть ближе к Заксу, что было нехарактерно.              И вдруг из песка начали подниматься фигуры.              Сперва это были только едва заметные движения, как если бы земля дышала. Затем — целые силуэты. Песок отваливался с них пластами, будто они пролежали под ним века. Полдесятка, потом десяток, потом дюжина. Окружили. Вынырнули из теней, словно родились из самой пустыни, с оружием в руках, в чешуйчатых доспехах, рваных тканях и с лицами, покрытыми масками или боевой краской. Все они были демонами — представителей народов пустынь, рас, родившихся в суровых условиях, чуждых как людям, так и эльфам.              Кто-то был покрыт жёсткой кожей цвета выжженной глины, с длинными руками и глазами без белков. Кто-то имел вытянутую морду, что напоминала шакала, а его зубы торчали даже при закрытом рту. Были и те, что выглядели почти человекоподобно, но в их лицах чувствовалась чуждость — неверная пропорция черепа, слишком длинные пальцы, блестящие глаза.              Они окружили отряд бесшумно, слаженно, без слов. Движения были скоординированы, каждый знал, что делать. Лезвия, копья, даже кривые топоры направились в сторону путников. Всё было на грани.              Рокуро шагнул вперёд, но в тот же момент это сделал и Микаме. Рокуро хотел удержать его, чуть приподнял руку, но Микаме, не глядя, отстранил его вбок. Он встал между отрядом и врагами, как человек, которому нечего бояться.              Рокуро знал — он не хотел, чтобы именно Микаме оказался в этой позиции. Тот никогда не скрывал своего отношения к демонам, считал их непредсказуемыми и опасными. И сейчас он мог сорваться. Но вместо этого Микаме глубоко вдохнул, выпрямился и, не вытаскивая оружие, громко и спокойно произнёс:              — В нашем отряде четверо Благословлённых.              Слова повисли в воздухе, как удар молнии. Демоны замерли. Некоторые начали переглядываться, другие опустили оружие чуть ниже. В их мире, среди племён пустынь, слово «Благословлённый» имело огромный вес. Оно означало избранника богов, носителя дара, грозного как шторм.              Микаме сделал ещё шаг вперёд, не проявляя страха. На поясе висел его меч — клинок, узнаваемый в любой точке мира, легендарное оружие Мариссия. Лезвие, что было выковано в древней кузнице, отражало свет иначе, словно поглощало часть его, делая каждый блик тревожным предвестием смерти.              Лукас, стоявший за ним, лишь слегка наклонил голову — и в этот момент его плащ сдвинулся, открыв кулон на шее. Медный, с узором в виде зрачка. Око Смерти. Даже те, кто не знал легенд, чувствовали от этого взгляда дрожь в костях.              И это сработало. Один за другим демоны начали отступать. Их вожаки переглядывались, перебрасывались быстрыми словами на своём шипящем языке. Кто-то из старших понял: лучше пропустить. Лучше не связываться.              Один из них — массивный, в чешуйчатой мантии с накидкой из птичьих перьев, подошёл к краю пути и широким жестом указал проход. Микаме чуть наклонил голову в знак признания и, не сказав больше ни слова, повернулся к своим.              — Идём, — бросил он коротко.              Отряд молча последовал за ним. Демоны расступались, отводили взгляды, но уже не прятали уважения в своих лицах. Не страха — именно уважения, смешанного с древней, родовой памятью о тех, кто носил такие дары.              Они шли по пустыне день за днём, шаг за шагом, будто в бесконечном сне из палящего солнца, скрипящего песка под сапогами и ветра, что гулял над дюнами и уносил за собой слова. Ветер, сухой и беспощадный, то стихал, то внезапно поднимался, бросая в лица пыль, обдавая горячим дыханием зноя. Над головами — безоблачное небо, в котором ни одного облака, лишь солнце, как раскалённая бронзовая печать, давило сверху неотвратимо, пока кожа не начинала щипать.              С тех пор как они вышли с перевала, прошли две недели. Ночи были не менее изматывающими: жара уходила, но с ней уходила и вся сила. Холод ночной пустыни пробирал до костей, заставляя кутаться в накидки, плотно обматывать шею и руки. Каждую ночь они разбивали лагерь — маленький оазис в океане песка. Микаме дежурил чаще остальных, почти не спал. Иногда он просто сидел, вглядываясь в ночь, а иногда уходил за дюны, желая уединиться. Сенджи всё реже говорил, но каждый день держался рядом, не отставал, не жаловался. Закс пару раз пробовал с ним заговорить, но тот отвечал коротко, хоть и без раздражения.              Лукас каждый вечер призывал небольшой водный источник, чтобы все могли умыться, напоить фляги, а иногда даже просто подержать руки в воде. Его идея стала неотъемлемой частью путешествия — охлаждённую воду в флягах они прикладывали под одеждой, к бокам, к шее, чтобы хоть немного сбить пульсирующее тепло. Делг, не привыкший к такой жаре, несколько раз чуть не упал от перегрева, и только усилия Лукаса и Микаме помогли ему держаться на ногах. Тем не менее, он не жаловался ни разу, лишь благодарил за помощь и продолжал идти.              Рокуро вёл их с той же уверенностью, что и всегда, проверяя карту каждый вечер, сверяясь по звёздам ночью. Он не позволял себе расслабиться, и хотя почти не говорил вслух, все видели, как он напряжён. Это был последний отрезок пути перед тем, как они окажутся в Лапане — а там уже рукой подать до Врат Душ.              На пятнадцатый день, ближе к вечеру, когда солнце медленно сползало к горизонту, окрашивая пустыню в медь и тёмное золото, вдали показались неровные линии. Сначала кто-то из отряда подумал, что это мираж — очередная игра света и жара, которые вели за собой путников, мороча разум. Но по мере приближения линии становились всё чётче: силуэты выступов, выемок и грубых конструкций, вырезанных в соляных пластах.              Соляные карьеры.              Гигантское белёсое поле, испещрённое трещинами, резкими склонами и тёмными пятнами руды. Они казались чуждыми пейзажу — словно куски другого мира, выпавшие сюда и окаменевшие. Некоторые участки были перекрыты навесами, где, вероятно, работали или отдыхали рабочие. Далеко впереди виднелись повозки и шатры — редкие признаки жизни, почти символические, но их было достаточно, чтобы понять: это не мираж. Это настоящая точка на карте.              — Вот и они... — сказал Рокуро, прищурившись и вытирая пот со лба. — Последняя остановка перед Лапаном!              Соляные карьеры встретили их глухой тишиной. Ни криков рабочих, ни скрипа телег, ни лая охранных зверей. Лишь ветер гнал мелкую пыль по белым пластам, а воздух пах минеральной горечью, будто сама земля здесь плакала слезами соли. Каменные выемки и разломы, застывшие в странных узорах, придавали пейзажу дивный вид.              Они остановились на высокой платформе, в стороне от основного скопления карьеров. Здесь песок уступал место плотному соляному слою, а под ногами хрустело, будто снег. Небо над головой начало темнеть, заливая выжженную землю багрянцем. Микаме, молча осмотревшись, шагнул к ближайшей стене карьера и провёл рукой по шероховатой поверхности. Затем, без предупреждения, выхватил меч Мариссия. Один точный взмах, и от стены с сухим звоном отлетел большой, гладкий кусок соли.              — Лишним не будет, — сказал он, завернув кусок в ткань и закинув за спину.              Никто не возразил. В этом путешествии каждый предмет мог стать полезным — от куска соли до остатка верёвки. Устроились лагерем среди каменных плит. Ветер был не таким резким, и на этот раз никто не ставил ограждений — здесь пустыня сама скрывала их. Лукас снова охладил фляги с водой, и каждый из отряда умылся, освежился, разделив между собой припасы. Делг долго сидел, смотря в небо, а потом уснул первым. Рокуро листал карту, подсвечивая её слабым огоньком. Сенджи в молчании чистил сапоги от въевшегося песка, время от времени поглядывая на небо. Закс пытался найти хоть крупинку юмора в происходящем, но даже он чувствовал — они подошли к последней черте.              Ночь прошла спокойно. Только раз, ближе к рассвету, на горизонте вспыхнула одинокая зарница — далёкая буря, быть может, пылевая. Микаме заметил её первым, но ничего не сказал. Он просто встал, раньше всех, и стал смотреть туда, где серое небо начинало менять оттенок.              Утро было тяжелым. Воздух стал гуще, словно за ночь в него подмешали пепел. Песок снова стал мягким, зыбким, будто проваливался под ногами, и с каждым шагом уносил силы. Соляные карьеры остались позади — теперь перед ними снова раскрылась пустыня. Но другая: тянущаяся, как морское дно после отлива, в которой не было ни дюн, ни холмов — только ровное, чуть рябящее пространство. Иногда попадались редкие камни. Открытая, слепящая долина — вот что теперь было их дорогой.              Солнце поднималось быстро. И уже через несколько часов кожа начала обжигать. Они двигались молча, прикрыв лица платками, каждый думал о своём. Глаза Рокуро всё чаще бегали по горизонту — он искал любые ориентиры, высоты, неровности. Он знал, что скоро должны показаться чёрные скалы перед Лапаном — единственный заметный ориентир среди этого безумия.              — Осталось около пары недель, — бросил он в сторону Микаме, — если не будет бурь.              — Будут, — коротко отозвался тот, глядя в пыльную даль.              И они снова пошли. День за днём, как в кошмаре. Но в этом кошмаре были свои мгновения: когда ночью небо рассыпалось звёздами, и Микаме снова поднимался на ближайший пригорок, чтобы смотреть вверх; когда Закс рассказывал тихие, едва слышные истории, и Делг иногда сдержанно усмехался; когда Лукас, глядя на свой кулон, шептал себе под нос заклинания, тренируясь — на всякий случай. И когда Рокуро смотрел на всех них — и понимал, что, несмотря на песок в сапогах, на вздохи, изрезанные жаждой, несмотря на тяжесть оружия и отсутствие надёжных ориентиров, они всё ещё двигались. Всё ещё держались. Всё ещё шли вперёд.              Путь отряд завершал медленно, будто каждый шаг к Лапану весил больше предыдущего. Песок под ногами стал более плотным, иногда пересыпаясь в сухие глинистые полосы. Ветер уже не был таким яростным, но в нём появилась сухая, колючая тяжесть, словно сама земля пыталась удержать их. На горизонте всё отчётливее темнели острые, обугленные скалы.              Это были скалы Лапана — ворота в город. Здесь пустыня словно разрывалась. Чёрный камень вздымался вверх обрывами, а между ним вились трещины, ущелья и обвалившиеся дорожки. Всё вокруг было пережжено временем, жаром и жадностью людей, вытянувших из земли всё до капли. А над этим извивался чёрный дым — редкий, ленивый.              Город появился внезапно. За последним переломом местности, когда они миновали расщелину, отряд оказался на краю скального уступа. Перед ними, словно разрез в горе, раскинулся Лапан. Он врос в камень, будто пытался спрятаться от мира. Узкие улицы, тянущиеся вниз по ущелью, дома, втиснутые между отвесными стенами скал, черепичные крыши, заляпанные пылью, и башни, уходящие вглубь, а не ввысь. Лапан был не городом — он был убежищем. Крепким, каменным, неприступным. Издалека его почти не видно — лишь зная точный путь, можно было наткнуться на вход, как на старый шрам на теле пустыни.              Первым остановился Микаме. Остальные встали рядом, молча глядя на город. Никто не говорил. Они стояли на краю плато, обдуваемые сухим ветром, и смотрели вниз — на их конечную цель, на укрытие, на точку отсчёта следующего этапа. К этому моменту их одежда была в песке, кожа — в пыли, глаза — выжжены солнцем. Фляги почти опустели. Но в каждом из них горело то, что не смог задушить ни зной, ни путь, ни сомнения: решимость.              — Лапан, — тихо сказал Рокуро. — Мы дошли!              — Идеальное место, чтобы умереть... — пробормотал Закс, тяжело присаживаясь на камень.              — Умирать мы точно не будем, — отрезал Микаме. — Пока я не перережу глотку Рё, а с ним и Райдзину с Фудзином.              — Тогда пойдём, — кивнул Лукас, поправляя перевязь с флягами. — Пока ноги ещё нас слушаются.              Спуск в Лапан был узким, извилистым, с каменными лестницами и тропами, прорубленными между скал. Их путь вёл вниз, но с каждым шагом становилось легче.              Лапан открывался не сразу. Даже оказавшись на его пороге, город не торопился раскрывать свои улицы. Он был как раковина, чьи створки медленно раздвигаются лишь перед теми, кто осмелился пройти путь до конца. Ущелье, в котором он находился, постепенно сужалось, и стены из чёрного камня становились всё выше, плотнее, давя со всех сторон. Солнце уже не било в глаза, будто само светило не решалось лезть в эту чашу камня. Ветер стих. Воздух стал плотным, тяжелым, насыщенным ароматами пыли, раскалённого камня, пота и пряностей.              Когда они вошли по главному каменному спуску, обломанному временем и шагами сотен поколений, первое, что ударило в глаза — это не дома и не люди. Это был он — позвоночник.              Огромная, изогнутая дуга костей возвышалась над городом, уходя за горизонт и вновь возвращаясь с другой стороны, как гигантская арка из доисторического времени. Огромные позвонки — каждый размером с дом — сливались в живую линию, перекрывая небо, оставляя лишь полосы света и тьмы. От позвоночника исходила мощь — не живого, но пережившего. И он накрывал город почти на две трети, превращая Лапан в нечто большее, чем просто каменное поселение — в святилище, в гробницу, в вызов.              Рокуро застыл, разинув рот. Его ноги на мгновение подкосились от потрясения. Он схватился за рюкзак, но тот выскользнул из рук.              — Ого... — только и смог выдохнуть он.              Делг, шагавший рядом, подхватил рюкзак до того, как тот грохнулся о землю.              — Смотри под ноги, а не только на небеса, мечтатель, — пробурчал он, не без добродушия, и протянул вещмешок обратно.              — Ты... ты это видишь? Это же... — Рокуро снова задрал голову. — Это был кто-то живой!              — Был, — отозвался Лукас. — Давным-давно. Говорят, его кровь просочилась в эти камни. Вот почему под землёй здесь столько… всего.              Микаме лишь молча смотрел вверх. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах метнулся интерес — редкий, но настоящий. Он тоже видел в этом месте нечто большее.              Через пару кварталов, пройдя по узким извилистым улочкам, где между домами висели тряпичные навесы, сушилась трава и пыль лежала толще ковров, они вышли на небольшую площадь. Там, в тени нависающих костей, стоял постоялый двор. Табличка скрипела на цепях, на ней было выгравировано название — «Покой камня».              У входа их встретил сутулый мужчина с глубокими мешками под глазами. Он лишь окинул их взглядом, не задавая вопросов. Путники были здесь не редкостью.              — Комната на шестерых, — бросил Микаме, не раздумывая. — С едой и водой. Без разговоров.              — Шестеро? — приподнял бровь хозяин, глядя на него, но не стал спрашивать. Лапан видел тех, кто возвращался меньшим числом.              — Сколько?              — На ночь с едой — двести сорок шинсов. Завтра с утра ещё за воду отдельно.              Микаме молча достал кусок соли, добытый им ранее, бросил на стойку. Мужчина с удивлением взял его, осмотрел, кивнул, потом махнул рукой одной из служанок.              — За мной, — буркнула та и повела их вверх по узкой каменной лестнице.              Комната была простой: один длинный стол, два широких топчана, множество матов на полу, окно, выходящее во внутренний двор. Но стены были толстые, в воздухе пахло чуть прогорклым сандалом, и было тихо. Тишина была драгоценностью.              Когда они сбросили рюкзаки, опустились на маты и наконец позволили телу расслабиться — это было похоже на дар богов. Даже небо с позвоночником за окном уже не тревожило — лишь обнимало.              Позже принесли еду: плоский хлеб, жареную кашу с костью, тушёные корни в масле, фрукты с сухой кожицей, но сочной мякотью. И главное — кувшин холодной воды. Не кипячёной, не пахнущей пылью — чистой. Они пили по очереди, каждый по глотку, и так по кругу.              Как вдруг, снаружи раздалось нечто, что даже не укладывалось в привычное определение звука. Это был не просто крик — это был раздирающий, глухой, первобытный вой, в котором слышались металл, хрип, боль и ярость одновременно. Звук пронёсся по городу, отразился от стен, отскочил от костей древнего позвоночника и заколотил в окна, двери, сердца.              Комната замерла, даже пламя в светильнике дрогнуло.              — Что это было?.. — выдохнул Рокуро, уже поднимаясь с мата.              Но Микаме не стал отвечать. Он уже стоял, сжимая в руке меч Мариссия. Лезвие зазвенело, выходя из ножен, само предчувствовало кровь.              Микаме шагнул к стене, где покоился Тузвейдез — меч с алым лезвием. Он снял его с крепления, провёл рукой вдоль ножен и, почти небрежно, закинул на плечо. Алое сияние просочилось сквозь щель на ножнах.              — Сенджи! Со мной? — коротко бросил он, уже открывая дверь.              — Да, — быстро отозвался тот, вскочив, схватив только Клён. Он на мгновение посмотрел на Ноль, стоящий в углу. Сенджи оставил его на этот раз.              — Осторожней, — бросил Лукас, но тот уже выбегал вслед за другими.              — Мы за ними. Если что — позовём, отдыхайте, — сказал Делг, взглянув на Рокуро и Лукаса. — Или сами позовёте.              И они скрылись в темноте коридора, растворяясь в звуках тревожного города. Остались только двое.              Рокуро стоял, весь на взводе, сердце колотилось, будто сейчас выскочит, но он всё ещё ждал сигнала — взгляда, слова, чего угодно. Лукас же сидел, скрестив ноги, спокойно.              — Садись, — сказал он наконец. — Я хочу поговорить.              — Прямо сейчас? Когда такое случилось?!              — Именно сейчас, — кивнул Лукас. Его голос был мягок, но в нём чувствовалась сила, будто он мог остановить ветер одним словом. — Потому что дальше будет некогда. А ты должен понять одну вещь, прежде чем шагнёшь туда.              Микаме мчался по крышам, будто дикий кот, учуявший кровь и добычу. Его ноги почти не касались камня, движения были быстрыми и плавными, как у опытного охотника. Он легко перепрыгивал с крыши на крышу, скользя между бельевыми верёвками, ящиками и выступами домов, словно город был его давно изученной ареной.              Сенджи, хоть и предпочитал держаться ближе к земле, тоже не отставал. Он двигался осторожнее, выбирая путь пониже, перебегая от укрытия к укрытию, но в его взгляде горел тот же самый огонь. Он чувствовал — будет схватка, и, несмотря на холодный рассудок, кровь внутри звала к бою. Клён был в его руке, ладонь крепко сжимала рукоять, отводя чуть назад.              Когда они выбежали на одну из главных улиц, к ним уже присоединилась дюжина других авантюристов — одни были с короткими копьями, другие с зачарованными клинками, у некоторых в руках собирались потоки маны. Все они бежали в сторону чудовищного воя, что продолжал эхом нести тревогу над городом. Они не говорили. Не кричали. Просто бежали, стиснув зубы и сжав кулаки.              И вот они добрались до площади.              Пространство между домами открылось внезапно, как рана на теле города. Каменные плиты, освещённые факелами и разбросанными светильниками, были залиты отблесками красного. Посреди площади стоял он — мужчина, если это существо ещё можно было так назвать. Его одежда была разодрана, а из рваных кусков, прямо из его тела, торчали костяные наросты — из плеч, из спины, из груди. Правая рука была неестественно огромной, в три раза больше обычной, с толстыми суставами, словно это была конечность зверя, а не человека.              Он держал одного из авантюристов — юного мужчину в кожаной броне — за шею. Пальцы, покрытые наростами, медленно сжимались. Послышался хруст, отчаянное хрипение, а потом... всё стихло. Тело обмякло, и он, небрежно, как мешок с мусором, швырнул труп в сторону. Тот ударился об стену и соскользнул вниз, оставив тёмный след.              Существо развернулось к новоприбывшим. Его глаза, если это были глаза, светились тускло-жёлтым светом, а изо рта сочилась вязкая тьма. Он сделал вдох. Глубокий. Медленный. Словно втягивал в себя пыль, воздух и страх.              И затем — закричал.              Это не был просто крик. Это был вопль чего-то древнего, дикого, потустороннего. Воздух сжал грудь. Волна звука ударила по толпе, как раскалённый молот. Звук не просто резал слух — он бил, толкал, ломал. Стекло в ближайших окнах лопнуло, крыши задрожали, и фонари погасли.              Сенджи полетел назад, как тряпичная кукла, и с ним ещё четверо авантюристов. Кто-то врезался в стену и упал без сознания, кто-то завопил от боли. Один из магов отлетел в фонтан, из его рта пошла кровь.              Но Микаме устоял.              В тот самый миг, как крик начал рождаться в груди чудовища, он вбил меч Мариссия в каменные плиты и, пригнувшись, зажал его обеими руками. Лезвие завибрировало, словно тоже услышало вопль. Оно гудело, как струна, принимая на себя удар волны. Одежда Микаме развевалась назад, волосы били по лицу, пыль поднималась в глаза, но он стоял. Присев за мечом, он опирался на колени и лезвие, как за щитом, и не дрогнул.              Зверь замолк. Микаме поднялся, стряхивая с себя пыль, и выдернул меч Мариссия из камня. Рядом с ним, чуть в стороне, с приглушённым стонами поднимался Сенджи. Он вытер губу и посмотрел на Микаме — кивок. Они оба поняли: это не просто безумец. Это существо, обладающее силой, выходящей за рамки обычного. Вокруг валялись тела — несколько авантюристов уже не двигались, другие поднимались с земли, кто-то отползал, дрожа.              Зверь стоял, склонив голову, будто прислушиваясь. Его плечи дрожали, правая рука всё ещё была утолщённой и странной, покрытой костяными пластинами, как у некоего существа из ночных кошмаров. Его грудь поднималась и опускалась медленно, глаза — тёмные, без зрачков — скользнули по каждому из оставшихся на ногах. Он выбирал, кого убить следующим.              — Держи его на себе, — коротко бросил Сенджи и метнулся в сторону, разрезая площадь по дуге, чтобы зайти с фланга.              Микаме не ответил. Он шагнул вперёд. Меч Мари пульсировал в руке, желая битвы. Первый удар нанёс Зверь — он рванулся вперёд с неожиданной для такой массы скоростью, правая рука, будто палица, пошла на круговой удар. Микаме отпрыгнул в сторону, и булыжники на мостовой треснули от удара. Отпрыгнув, он взмахнул мечом, пуская шальной удар. Зверь, вместо того чтобы увернуться, метнул вперёд левую руку — и она... изменилась.              Пальцы вытянулись, а плоть покрылась темно-серыми чешуйчатыми наростами. Из кисти сформировался крюк, покрытый магическими линиями. Он перехватил удар и отбросил его в сторону.              — Он меняет себя... — выдохнул Микаме, но не отступил.              Тем временем Сенджи приблизился сзади. Он прыгнул, намереваясь вонзить меч Клён в затылок противнику, но тот резко дернулся, спиной ударил воздух — и на месте лопаток появились два уродливых отростка, из которых вырвались костяные крылья, с размаха швырнув Сенджи в стену. Камень треснул, парень осел вниз, но тут же поднялся, стирая кровь со скулы. Улыбка всё ещё была на лице, хоть и стала меньше.              — Весело... — прошептал он.              Микаме же уже шёл в клинч. Он использовал меч Мариссия как щит, поглощая магические выбросы от существа, которое с каждым мгновением менялось. То его левая рука становилась щупальцем, то бедро — покрывалось мехом и переходило в лапу, как у кошачьего зверя. Он бил, и каждый удар отзывался у Микаме гулом в плечах. Он увернулся, откатился, выдохнул. Поднял меч.              Зверь зарычал. Его тело затряслось, правая рука вырвалась из суставов и вытянулась, превращаясь в гигантскую голову змеи, что бросилась на Микаме, разинув пасть. Тот в прыжке оттолкнулся от шеи, а после вонзил клинок сбоку в основное тело существа.              Зверь зарычал, пронзительно и хрипло, когда меч Мариссия вошёл в его плоть. Вместо крови из раны вырвался пар, а вокруг металла начали расползаться странные трещины — как будто сама плоть не желала быть разрезанной. Микаме на мгновение ощутил, будто его меч вошёл не в тело, а в клокообразный сгусток чего-то живого и извивающегося. Он знал — меч Мариссия может поглощать магию, и частично это спасло его от удара крика ранее, но и сам Зверь был не обычной тварью.              Сенджи бежал на помощь, но в тот самый миг Зверь вновь взревел, и воздух впереди сжал его грудную клетку, как кулак. Парень отлетел вбок, перекатившись по булыжной мостовой. Его белый плащ стал серым от пыли и дыма, а красные волосы растрепались от воздуха, будто под порывами бури.              С крыши в паре домов от поля боя наблюдали двое. Закс опёрся локтем на каменную кладку, лицо его было спокойно, даже с лёгкой насмешкой.              — Оставь им игрушку, — сказал он Делгу, который уже напрягался, готовясь спрыгнуть.              — Он силён, — буркнул Делг, — но если...              — Но если, — перебил Закс, — они не справятся — тогда мы вмешаемся. Пока же пусть развлекаются. Особенно Микаме.              Внизу Микаме вытянул меч из тела врага, и Зверь на миг отшатнулся. Затем зашевелился, мышцы на его правой руке вспучились, под ней бурлило что-то чуждое. Пальцы вытянулись, когти стали длиннее, и вдруг, прямо у них на глазах, вся его рука начала меняться — раздваиваться, покрываться чешуёй. Она вытянулась в морду какого-то гигантского волка с костяными клыками, что тут же вырвалась из тела хозяина и зарычала, как отдельное существо, но всё ещё соединённое с плечом зверя.              Микаме отступил на шаг, глаза напряглись. Он всё понял — это была не иллюзия. Это была некая уникальная магия. Не привычная трансформация, а нечто первородное. Этот противник мог превращать части себя в других маг-зверей. Он был гибридом, живым оружием.              Сенджи поднялся, глаза полыхнули. Он поднял Клён. И в этот миг они оба ринулись вперёд. Зверь шагнул навстречу, волчья пасть на руке захлопнулась в сантиметре от шеи Микаме, но тот нырнул вниз, и в последний момент, развернув меч Мариссия, рванул вбок, целясь в сустав соединения.              Сила Зверя была чудовищной. Он ударил ногой по мостовой — мостовая лопнула, булыжники взлетели. Микаме укрылся за мечом, и его меч Мариссия вновь поглотил магическую волну, исходящую от удара. Эта особенность Меча спасала его уже второй раз за бой. Он чувствовал, как клинок становится немного теплее.              Сенджи атаковал с другой стороны — ударил по ноге врага, стараясь нарушить равновесие. Но Зверь ожидал этого. Его вторая рука, на глазах начавшая вспучиваться, вдруг разорвалась и вытянулась в хвост-кнут. Тот хвост хлестнул Сенджи в грудь, и парень снова упал на камни.              — Твою мать... — прохрипел Сенджи, вытирая кровь с губы.              — Первая душа: Извилистая змея!              Микаме проскользил по мостовой и появился перед Сенджи, защитив его от удара когтистой рукой Зверя. Затем, он отбросил Микаме второй лапой, схватив меч Мари двумя руками, стиснув лезвие так сильно, что по его ладоням потекла кровь. Сенджи тут же отскочил в сторону, перекатом уходя за заваленный камнями участок мостовой.              Зверь заревел. Казалось, его крик сотряс сам воздух. Его спина вспучилась, по позвоночнику побежала дрожь, и оттуда вырвались неровные костяные шипы. Он рванулся вперёд, наваливаясь всей массой на Микаме, пытаясь задавить его, вогнать в землю. Микаме увернулся — в последний миг, резким движением вбок.              Тут же раздался резкий вскрик — Сенджи в прыжке ударил Зверя в бок, клинком зацепив одну из шипастых пластин, и отскочил, прежде чем та успела извергнуть из себя нарост или коготь. Он даже не пытался остановиться, всё его движение — бег, рывок, укол и отступление. В бою с таким монстром задержка — смерть.              Микаме не дал Зверю передышки. Он встал перед ним, держа алое лезвие Тузвейдеза одной рукой, а второй вытянув в сторону, готовясь вызвать заклинание. Его глаза сверкали. Он рванулся вперёд, подсекая мечом снизу. Лезвие не столько рассекло, сколько вошло в плоть, словно в зыбкую, дрожащую тень. Плоть Зверя дёрнулась, сопротивляясь — и вдруг начала сжиматься вокруг лезвия, затягивая его, как болото.              Микаме резко вырвал меч назад и отступил, но одна из лап уже тянулась к нему. Сенджи в этот миг метнул короткий метательный нож — и тот вонзился точно в сгиб мутировавшего плеча. Зверь дёрнулся — мгновение, но его хватило, чтобы Микаме успел отскочить. Края зияющей дыры дёргались, как будто Зверь сам не понимал, что происходит. Из раны вытекла кровь.              — Он... учится, — прохрипел Микаме, стиснув меч. — Он подстраивается под наши ритмы!              — Тем хуже для него, — отозвался Сенджи, вновь уходя вбок, заставляя Зверя держать сразу два фронта.              Закс в это время уже аккуратно спрыгнул с крыши, по каменной арке, и, не произнося ни слова, схватил меч Мариссия. Быстро оценив положение, он забрал его на крышу, подальше от эпицентра сражения — чтобы не задавило обломками, чтобы остался в сохранности.              Сенджи продолжал отвлекать монстра — быстрыми уколами, не давая ему сосредоточиться на Микаме. Тот заходил всё глубже, всё смелее. Он уже привык к темпу. Он слышал биение сердца Зверя, будто чувствовал, где кость, где щель, где можно ударить.              И вот в один момент, когда он проскользнул под когтистой лапой, развернулся и оказался прямо под подмышкой твари, Микаме выкрикнул:              — Пятая душа: Поднимающаяся буря!              Его тело вспыхнуло в движении. Он нанёс серию быстрых, почти вертикальных ударов снизу вверх, каждый с силой урагана, и каждый впивался в плоть, рассекал жилы, дробил изнутри. Подмышечная область разлетелась клочьями. Один из ударов почти полностью отрубил лапу — та повисла на полоске плоти, безвольно дёргаясь.              Зверь заорал так, что надломилась одна из ближайших крыш и опала внутрь. Он не понимал, почему не заживает, почему нет восстановления, почему боль нарастает, а плоть остаётся разорванной. Он отшатнулся, ударил по мостовой, оставив вмятину, но не попал ни по кому — Сенджи и Микаме были уже позади, с разных сторон.              — Он не регенерирует от Тузвейдеза, — быстро сказал Микаме, не отводя глаз.              — Тогда руби! — крикнул Сенджи и пошёл в обход, ловя Зверя в перекрёстный бой.              Зверь вскочил. Теперь он целиком развернулся к Микаме. Казалось, он понял, кто представляет реальную угрозу. Из его рта срывались рваные, неестественные звуки. А затем он рванулся вперёд, ломая мостовую, как лёд.              Бой затягивался, но преимущество всё яснее склонялось на сторону Микаме и Сенджи. Хотя площадь стонала под ударами, под ногами звенели трещины, а в воздухе стоял жар бешеной схватки, всё вокруг подчинялось их ритму. Ритму двоих, что сражались как один.              Сенджи держал Зверя в движении, обрушивая удары точками — по коленям, по шее, по грудине — заставляя его разворачиваться, подставляться, дергаться. Он был слишком быстрым, чтобы поймать, но достаточно дерзким, чтобы раздражать. А Микаме работал, как молчаливый палач. Его движения были словно нити древнего танца, выверенные и в то же время свободные. Он не просто бил — он вымерял каждый разрез как клеймо.              — Всё-таки скучал по этому стилю, — бросил он с усмешкой, скользнув мимо когтей, так близко, что тень зверя прочертила у него по щеке.              Тузвейдез горел алым сиянием. Он не использовал Меч Света — слишком опасно. Если бы высвободил его, Сенджи мог пострадать. А ещё... ему хотелось вспомнить вкус настоящей битвы. Вкус, который он давно забывал в технике и тактике.              — Техники хватило, но я не закончил, — прошептал он, сжимая рукоять.              Зверь с рёвом рванулся, одной уцелевшей рукой попытавшись впечатать Микаме в стену обломками. Но тот нырнул вбок, повернулся, шагнул вперёд, как будто танцуя — и Зверь вдруг ощутил жгучую, ледяную боль в подмышке.              Одним плавным, но точным движением Тузвейдез вонзился в рассечённую прежде плоть. Рука, которую Микаме изранил ранее серией одновременных взмахов, не выдержала. Резкий толчок, искра в руке, напряжение мышц — и она слетела прочь, с глухим звуком упала на камни площади. Монстр взревел в агонии. Из культи вырвалась кровь.              Микаме не стал смотреть на результат. Он знал — отрубил. Он шагнул дальше, уже обходя по кругу. Спокойно. Уверенно. Он снова сражался, используя Странствующий стиль, полученным после лет тренировок с мечом Мариссия.              Сенджи в этот момент, воспользовавшись моментом боли, рванулся вперёд, в прыжке врезал коленом в лицо твари и вонзил клинок в область ключицы, пригвоздив Зверя к полу на миг. Тот дёрнулся, вскочил, но Сенджи уже ушёл. Он и Микаме двигались, как тени — синхронно, без слов. Один отвлекает, второй режет.              — С каждой секундой он слабеет, — выдохнул Сенджи.              — Нет, — поправил Микаме, — с каждой секундой мы всё ближе к победе!              И в этом была правда. Даже один Тузвейдез наносил вред, с которым Зверь не справлялся. Плоть больше не восстанавливалась на тех участках, где он проходил. Места этих ударов разрастались, как язвы, открывая кости и жилы. Его тело теряло равновесие. Он становился яростным, но не смертельным. Паническим.              Пыль висела в воздухе тяжёлым туманом, застилая небо над разрушенной мостовой. Громада Зверя, израненная и издыхающая, с трудом удерживалась на ногах, дышала с лязгом и сипением, будто внутри у него трещал перегруженный механизм. Костяные наросты, защищавшие спину, были пробиты — тёмная кровь с глухим звуком капала на плитку.              — Четвёртая душа: Танец гидры, — выдохнул Микаме, растворяясь в воздухе.              Он появился за спиной твари с такой точностью, будто готовился к этому моменту всю жизнь. Тузвейдез мелькнул дугой и рассёк позвоночник Зверя, разрывая костяные выступы, ломая их, как сухие ветви. Зверь взвыл — хрипло, низко, с болью. Он попытался обернуться, но не успел.              В тот же миг Сенджи скользнул с другой стороны, уверенно и резко — из тени в движение. Лезвие его меча ударило по суставу на правом колене. Раздался треск, и чудовище пошатнулось, потеряв опору. Всё его массивное тело дрогнуло и с грохотом рухнуло вперёд, подломившись.              Микаме развернулся на пятке, и, не теряя ни секунды, нанёс ещё один рубящий удар сверху вниз, прямо по обнажённой спине. Раздался хлёсткий, мокрый звук — лезвие впилось в плоть, прорезая её легко, будто ткань.              Тем временем Сенджи, не теряя ни мгновения, поднял левую руку. Метка Чужого на его тыльной стороне вспыхнула светом, и в следующий миг он исчез в облаке рассыпающихся камней. В воздухе пронёсся слабый шелест.              Он появился у бока Зверя, нанося удар. Мясо треснуло, тварь вскрикнула и попыталась повернуться, но было уже поздно. Ещё одно исчезновение, и Сенджи ударил в другую сторону — прямо по лопатке. Ещё один телепорт — и удар под рёбра, сокрушительный, уверенный.              Каждый раз он появлялся из клубов серого камня, будто призрак ярости, от которого невозможно защититься. Но на четвёртом...              Тузвейдез возник между ним и Зверем, остановив его клинок, когда тот уже был в полёте. Сталь встретилась со сталью, раздался глухой звон.              — Достаточно, — глухо произнёс Микаме, его голос был спокоен, как у охотника, знающего, что зверь повержен.              Он провёл ногой вперёд, мощно, точно, в грудь твари. Зверь не удержался, завалился назад, тяжело рухнув на землю, подняв столб пыли.              Микаме ухмыльнулся.              — Я давно не использовал Странствующий. Но теперь… — он посмотрел на Тузвейдез, тот будто жил в его руке. — Теперь я вспомнил, как это ощущается.              Микаме подошёл к издыхающему Зверю медленно, давая ему шанс почувствовать последние мгновения своей жизни. В его глазах уже не было ярости — только холодная сосредоточенность. Он стоял над существом, которое ещё недавно обрушивало стены, ломало кости и рычало как живое воплощение ненависти. Теперь же — обломок силы, дымящийся, надломленный.              Микаме опустился на одно колено, приставив Тузвейдез к шее чудовища, прямо к пересечению двух толстых вен, пульсирующих в безумной агонии. Клинок сверкнул под солнцем.              — Что замышляет Рё? — спросил он ровно, почти шёпотом, и этот шёпот прозвучал страшнее любого крика.              Зверь захрипел, грудь его вздымалась, кровь пузырилась в уголках рта, и вдруг он зарычал — не от боли, а от чего-то звериного, исконного, низменного. Сквозь хрип и сгустки крови, криво усмехнувшись, он прохрипел:              — Я твою мать ебал...              Слова эхом ударили в пространство. Даже ветер затих. Микаме не моргнул.              В следующее мгновение грудь Зверя задрожала, изнутри что-то начало шевелиться. Он выгнулся в агонии, и из его тела вырвались два чёрных щупальца, скрученных, похожих на живую сталь. Одно пронзило его грудь изнутри, вспоров рёбра и выпустив клубы кровавого дыма, второе разнесло череп, как гнилую тыкву, осыпав землю ошмётками мозговой ткани.              Щупальца с хлюпаньем упали на камни рядом. Самоубийство. Последний приказ из глубин разума, подчинённого чему-то большему.              Капли чёрной крови брызнули на руку Микаме. Он посмотрел на ладонь, медленно стряхнул их одним движением. Потом плавно поднялся, развернулся и — не глядя — вернул Тузвейдез в ножны. Меч вошёл в них с еле слышным щелчком.              Он выдохнул через нос и поднял взгляд. Вдали, на обломках фонтана, сидели Закс и Делг.              — Подойдите, — бросил Микаме. Те сразу пошли.              Закс, легко дыша, был весь в грязи и копоти, но руки его держались спокойно, уверенно. Он шёл первым, за ним — Делг. Когда они подошли, Закс остановился перед Микаме и без слов протянул то, что держал обеими руками. Это был меч Мари.              Микаме посмотрел на оружие долго, почти безэмоционально. Взял его с почтением, аккуратно, будто в нём лежала чья-то жизнь. Он провёл пальцами по эфесу и затем кивнул.              — Спасибо.              Микаме стоял среди останков Зверя, вцепившегося мёртвыми пальцами в собственную грудную клетку. Он оглянулся на Закса и Делга, ещё раз проверяя взглядами их состояние. Затем, коротко и резко произнёс:              — Зовите остальных. Мы уходим.              Он повернулся к югу.              — Валим отсюда как можно быстрее.              Закс кивнул и бросился прочь — быстрым шагом, но не бегом: их видели, за ними наблюдали, и даже сейчас нельзя было дать повод подумать, что они боятся. Делг пошёл в обратном направлении. Оба исчезли в переулках.              Микаме остался стоять, чувствуя, как город вокруг начинает просыпаться. Первые звуки — не скрежет металла, не рёв Зверя, не взрыв. А человеческие голоса. Крики.              Когда Команда Проклятых вышла из главной арки разрушенного торгового квартала, сквозь пыль, пепел и дым, город уже начал гудеть — как улей после шторма. По улицам бегали авантюристы, охотники, гражданские, иные бойцы. Кто-то поднимал руки в небо с криками радости — победа.              — Мы выжили! — кричала девушка в кожаной куртке, вымазанная в саже.              — Славься Стальной Воин, защитивший нас! — разнёсся голос жреца, раскинувшего руки у храма, с которого слетел купол.              Но были и другие. Их взгляды цеплялись за фигуру Микаме, чьи сапоги оставляли кровавые следы, за его мечи — Тузвейдез и легендарный клинок Мариссия. Сенджи, идущий рядом, был в сером плаще, изорванном от боя, а на его ладони мерцала Метка Чужого.              — Это они... — прошептал кто-то из толпы.              — Те, что пришли извне...              — Вы видели, что этот с красными волосами творил?              — Они не лучше той твари... может, даже хуже.              Слова текли за ними, как шлейф. Сенджи заметно напрягся, его пальцы подрагивали, будто он готов был снова врезаться в бой. Но Микаме лишь сказал спокойно, не оборачиваясь:              — Не смотри на них. Ещё, сука, поблагодарят за жизни.              Мимо них, на плечах, несли раненых. Кто-то из авантюристов кивнул Микаме — уважительно, с благодарностью, но молча. Кто-то отвернулся, не выдержав взгляда.              Когда они покидали пределы города, уходя по каменной дороге, ведущей в сторону холмов и, дальше, к Матогу, небо уже начинало синеть. Сначала чуть-чуть, как будто ещё сомневалось — возвращаться ли к утру.              В тот же момент, когда пыль ещё витала над городом, оставляя позади шрамы битвы, далеко-далеко, за горами, долинами и даже морями, где небо было тяжелее, а воздух плотнее — в сердце твердыни, окружённой штормом, внутри мраморного замка, в тени тронного зала дрогнуло пространство.              Из вязкой, словно живой, тьмы, поднявшейся прямо из мозаичного пола, возник силуэт. Он вышел, будто из жидкого зеркала, но не был отражением. Мужчина с болезненно-серой кожей, почти полупрозрачной, обмотанный в бинты и чёрные ткани, которые развевались без ветра. Его лицо — как у человека, но сокрытое белой маской, а под ней было нечто иное: застывшая злоба, неистощимая жажда чего-то большего.              Это был Рё.              Он стоял посреди тронного зала, не кланяясь, не делая ни шага вперёд, просто наблюдая. Его пустые глаза — без белков, без зрачков, просто тени внутри глазниц — смотрели прямо на трон.              На троне восседал мужчина, на первый взгляд молодой, но от него исходила такая мощь, что сама тень в зале стелилась по полу мягче. Один из потомков племени драконов — древнейших, кто первым открыл миру силу Боевой Ауры. Народ, чьи кости были крепче стали, чьи мускулы были как сплетённые арканы, а скорость и инстинкты — будто скрещённые с хищниками, жившими вне времени.              Он сидел, откинувшись в резное золотое кресло с высокими спинками, украшенное знаками и завитками. Белоснежные волосы до плеч спадали по его плечам, а золотые глаза, проницательные и сияющие, смотрели на Рё с хищным, безэмоциональным вниманием. Лицо его было без морщин, но взгляд — старше столетий. На нём был богатый наряд: чёрное одеяние с вкраплениями рубиновой нити, тяжёлая мантия, шитая из тёмного шёлка с металлическим отблеском, украшенная мехом.              — Пьеро, — произнёс Рё.              Пьеро слабо усмехнулся, опершись подбородком на руку.              — Рё... У меня есть много способов узнать твоё имя. Но я и представить не мог, что ты сам войдёшь сюда. Можно сказать, это стало сюрпризом. Хотя, признаюсь, глядя на тебя, несложно догадаться, зачем ты здесь.              — Тогда нет смысла разжёвывать, — голос Рё был грубым, хотя почти ленивым. — Пьеро, наместник Древних Драконов. Присоединяйся ко мне.              Пьеро чуть приподнял бровь.              — Значит, Лумнародо зовёт меня в свои глашатаи?              Рё на мгновение задержал взгляд, будто выискивая на лице собеседника признаки лжи или страха, но ничего не нашёл.              — Мы разделяем одну цель. Изменить мир. Или ты уже успел передумать?              Пьеро медленно поднялся с трона. Его движения были точны, выверены, грациозны — всё в нём напоминало зверя, привыкшего к охоте. Он спустился на несколько ступеней ниже, но не до конца.              — Цель, говоришь?.. — он смотрел с любопытством, в котором сквозило высокомерие. — Я отказываюсь.              Рё не удивился. Он словно и не ждал согласия. Смотрел так же спокойно, как и при появлении.              — В следующий раз я не стану говорить.              — В следующий раз, — тихо произнёс Пьеро, — возможно, ты не уйдёшь.              Рё исчез. Воздух задрожал на мгновение, и только тихое потрескивание пламени в дальнем углу зала напоминало, что кто-то здесь только что стоял.