Том 4, глава 10 - Императрица Меча

      Сенджи чувствовал, как с каждым шагом всё внутри словно оживало. Здесь, среди копоти, угля и звона металла, он наконец-то ощущал родное. Грязь под ногами, раскалённый воздух, тяжёлые удары молотов, шум вагонеток, грохот цепей и жар от открытых печей — всё это было ему близко, как дыхание. Здесь не играли в благородство, не скрывали силу за улыбками. Здесь создавали. Здесь плавили металл и волю.              Он всматривался в улицы. Вдали, среди серых зданий и промасленных крыш, возвышался купол — не золотой, не сияющий, а тёмный, с трубами вместо башен, словно сама церковь была выкована в литейной. Именно она. То, что ему нужно. Церковь, что в Матоге служила как храм, и как место, где люди верили не в богов, а в порядок, в циклы, в ритуалы.              — Вон она, — сказал Сенджи, и в его голосе впервые за долгое время не было усталости. — Нам туда.              Микаме посмотрел в ту же сторону и молча кивнул. Потом обернулся к остальным.              — Найдите жильё. Крепкое. Не в самих трущобах, но и не под башнями — оттуда ночью выгоняют дым. Мы сходим в церковь. По делам.              Никто не стал спорить. Вид Сенджи говорил сам за себя — он не просто нашёл нужное место, он будто наконец пришёл домой.              Они направились к церкви.              Чем ближе, тем более чуждой она казалась обычной вере: здесь не было витражей, не было статуй святых. Только серая сталь, обожжённый кирпич, и рельефы, изображающие круги, шестерни и пересечения линий. У входа стояли два человека — явно не простые служители, но и не стража. Их посохи были увенчаны вращающимися кольцами, а глаза — внимательно скользили по лицам.              Сенджи толкнул тяжёлую дверь, и та со скрипом открылась. Внутри было тепло. Пахло маслом, железом и чем-то сладким, будто ладаном с примесью смолы.              Прихожан было много. Люди в рваных плащах, шахтёры, кузнецы, инженеры с татуировками чертежей на руках. Некоторые стояли, другие сидели на металлических скамьях, третьи склонились в молитве перед алтарём, выполненным в форме огромного кольца с врезанными в него рунами.              Сенджи подошёл к мужчине в стальных одеяниях. Лицо у того было загрубевшее, сгоревшее от тепла, но глаза — ясные и внимательные.              — Нам подготовили круг. Мы пришли, как договаривались, — сказал Сенджи спокойно.              Мужчина не стал переспрашивать. Лишь коротко кивнул, бросив взгляд на знак у него на шее.              — Следуйте за мной. Всё готово.              Они пошли за ним, минуя толпу. Кованая лестница вела вниз, и воздух постепенно становился прохладнее. Камень под ногами сменился стальными плитами, по которым отдавало эхом каждое их движение. Лестница закончилась тяжёлой дверью с вплавленным в неё символом круга, из которого расходились девять тонких лучей.              Мужчина отворил дверь.              — Здесь.              Подвал был широким. На полу — выложенный магический круг, старый, но недавно обновлённый. От ламп шёл мягкий, пульсирующий свет.              Микаме оглядел подвал, задержал взгляд на магическом круге, выгравированном на каменном полу, и пробормотал:              — Я останусь снаружи... На всякий случай. У меня очень плохое предчувствие.              Он отошёл ближе к стене, опёрся на колонну, а Сенджи сделал глубокий вдох и шагнул в круг. В тот же миг воздух затрясся, словно от лёгкой дрожи, и всё вокруг на миг побелело.              Взгляд Сенджи окутал резкий всполох чистого света — слепящий, но не болезненный. Он почувствовал, как будто его тело одновременно и исчезло, и растянулось. Всё исчезло. Подвал, камни, запах пыли и масла... пропали.              Он очнулся уже в совершенно другом месте.              Мягкая трава под ногами, лёгкий ветерок колышет листья на деревьях, а высокие горы, словно стражи, поднимаются вдали, закрывая небо. Он стоял в долине — просторной, живой, полной запахов леса, влажной земли и далёкого дыма. Солнце стояло низко, придавая всему золотистый, почти сказочный оттенок.              Недалеко от него, примерно в двух десятках метров, виднелся дом — небольшой, двухэтажный, со скатной крышей, широкими окнами и выложенной камнем дорожкой, ведущей к входу. Дом казался старым, но ухоженным. У дверей стояло кресло-качалка, и в нём сидела женщина.              Сенджи медленно двинулся вперёд, чувствуя, как с каждым шагом дрожь начинает подниматься откуда-то из груди. Он не мог объяснить, но всё в этом месте казалось... знакомым.              Женщина сидела спокойно, словно ждала. Она была демоном — не человеком, но близкой, почти родственной расы. Её черты были мягкими и добрыми: тёплая кожа с лёгким серебристым оттенком, светлые волосы, собранные в узел, и лёгкая, почти прозрачная одежда, не скрывающая её тонкую, но сильную фигуру. В её руках была кружка с чаем — она пила, глядя вдаль, но вдруг её взгляд резко упал на Сенджи.              Мгновение — и кружка выскользнула из её рук, ударилась о деревянный пол веранды и покатилась в сторону, проливая остатки чая. Женщина встала, сначала медленно, потом с неожиданной скоростью бросилась к нему, преодолевая расстояние между ними почти в один рывок.              Она обняла его крепко — без слов, без объяснений, как будто боялась, что если отпустит, то он исчезнет. Её руки сомкнулись у него за спиной, лицо прижалось к его плечу, и тело чуть дрожало. Она ничего не говорила — и в этом молчании было больше, чем в тысяче слов.              Сенджи молчал. Объятие растворилось медленно, как дыхание тумана под первым лучом солнца. Женщина отступила на шаг, и её голос, лёгкий, как шелест ветра в листьях, разрезал воздух с ласковой иронией:              — Блудный сын вернулся, — сказала она с лёгким смешком, почти с насмешкой, но не злой. — И я уж подумала, ты окончательно сгинул в кузнице.              Сенджи усмехнулся, но коротко.              — Я ненадолго, — ответил он. — И мне нужна помощь. Я умираю.              Мусаси Миямото — воительница, мать, бывшая наставница — на миг застыла. Её лицо потемнело от серьёзности, но не от страха. В её глазах зажглось пламя: не испуг, а стремление понять.              — Тогда тем более заходи. — Она указала внутрь дома и пошла первой.              Дом пах деревом, чаем и старой бумагой. Всё внутри было уютно, скромно, но обжито: по стенам тянулись полки с книгами, пучки трав сушились под потолком, сквозь окна пробивался прохладный дневной свет. Пол скрипел под ногами, когда Сенджи переступал порог.              На кухне стоял большой стол с тёмной столешницей, испещрённой царапинами и ожогами — свидетельство многих лет обыденной жизни. Мусаси жестом указала на табурет, сама уселась напротив, откинувшись на спинку с тихим выдохом.              — Рассказывай, — сказала она спокойно. — Всё. Где ты был? Что делал?              Сенджи посмотрел на неё, устало, с тенью боли в глазах. Затем облокотился на стол, склонив голову, и начал:              — После того, как я ушёл... я хотел спокойной жизни и ответов. Искал их в битвах, в пустых городах и проклятых руинах. Я служил авантюристом, кузницом, наёмником. Пытался забыть. Пытался... переделать себя. Но всё, что я делал — это шёл от одного трупа к другому.              Он замолчал, посмотрел в окно. Мусаси не перебивала, только слушала.              — Я был на Центральном. Видел, как сожгли деревню ради артефакта. Я был на Марутите. Я потерял больше друзей, чем нашёл. А потом... встретил тех, с кем иду сейчас. Микаме, сын с клана Орочито. Сборище таких же потерянных, как и я.              — И ты всё это время не думал написать мне хотя бы письмо? — тихо спросила она, не обвиняя, а будто спрашивая себя.              — Думал, — признал Сенджи. — Но я не знал, чего хочу. А потом стало поздно. А сейчас... моё сердце... оно трескается. Я чувствую, как сгораю изнутри. Как будто кто-то вложил в меня пылающее семя, и оно пускает корни. Я не знаю, сколько мне осталось.              — Вот как... — Мусаси сказала это почти шёпотом, и в её голосе на мгновение мелькнула не строгость, а забота, глубокая, как корни старого дерева. — Я знаю, что с тобой. И это хуже, чем ты думаешь.              Она жестом пригласила в соседнюю комнату. Сенджи встал без слов, чувствуя, как с каждым шагом по скрипучим доскам его тело будто тяжелеет. Комната была просторной, с низким потолком и большим дубовым столом в центре. Стены украшали свитки, символы, маски — всё дышало древностью и знаниями. Здесь хранилось то, что не поддавалось ни клинку, ни молитве.              — Ложись. На живот, — голос Мусаси стал холоднее.              Сенджи послушно снял плащ, стянул с себя броню с левой руки, скинул верхний слой, оставшись в одних плотных тёмных штанах и сапогах. Его тело было иссечено шрамами, как старинная карта битв, каждая линия — напоминание о пережитом. Он лёг, положив руки по бокам, лицом уткнувшись в ткань.              Мусаси подошла. Склонилась над ним. Провела пальцами по спине — легко, почти невесомо, но от её прикосновений кожа Сенджи затрепетала. Метка начала медленно проявляться — не зелёно-голубая, как положено, а искажённая, покорёженная... красная. Где-то даже алая, с прожилками цвета запёкшейся крови. Она тянулась по всему телу: от лопаток до поясницы, по рукам, шее, даже рёбра были оплетены этими линиями, будто сеть чужого языка пыталась вжиться в плоть.              — Это вырванный корень знания, который впитался в душу. — Она говорила глухо. — Такого не должно быть. Кто-то внедрил в тебя то, к чему ты не был готов. Или ты сам впустил... не то. Это тебя и сжигает.              Сенджи молчал. Его дыхание уже стало тяжелее, будто метка реагировала на её слова. Или он чувствовал, что сейчас начнётся нечто страшное.              — Будет больно. Очень, — предупредила Мусаси.              Она положила ладонь на его левую лопатку. Закрыла глаза. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов и лёгким потрескиванием свечей. Она начала читать. Шёпотом. На текучем языке, похожем на ветер в кронах деревьев и шелест воды подо льдом.              Заклинание пронизывало воздух, вибрация расходилась по комнате. А потом — она нажала. Её палец лег на одну из алых прожилок на спине, ту, что тянулась по диагонали от лопатки вниз.              Сенджи содрогнулся. Его дыхание сбилось. Он словно нырнул под воду — грудь вздымалась, но воздуха не было. Глаза закатились, и из горла вырвался не крик, а сдавленный хрип, а потом... бормотание. Слова, рваные, бессмысленные на первый взгляд:              — Мама... папа... я не...              Голос стал детским, тонким, будто из его глотки говорил кто-то совсем другой — мальчишка, заблудившийся во тьме.              — Нет... я не хотел... — Он дрожал. Его мышцы сводило судорогой, пальцы сжимались и разжимались.              Мусаси не остановилась. Её ладонь горела. Метка под ней пульсировала, будто сердце, готовое лопнуть. Она продолжала шептать, лицо её оставалось непроницаемым, но в глубине глаз — тревога. Что-то просыпалось. Что-то, чего она не ожидала увидеть в теле Сенджи.              Мусаси продолжала чтение заклинания, её ладонь всё ещё покоилась на спине Сенджи, в месте, где алая Метка Познания пульсировала живым жаром. С каждым словом её заклинания напряжение в воздухе сгущалось. Алые линии на теле Сенджи оживали, светились, расходились тонкими жилками по коже, и боль с каждой секундой становилась всё сильнее.              Сенджи задышал чаще, громче, глубже. Его лицо исказила гримаса страдания — он будто утопал в собственных воспоминаниях. Тело дрожало, словно от жара, и сквозь зубы вырывался бред:              — Ма... мама... папа...              Он был в трансе, в какой-то сломанной реальности внутри самого себя. Голос становился всё более детским, словно он снова был мальчишкой, попавшим в ночной кошмар. Он не видел больше комнату, не чувствовал, что происходит вокруг, только зов родителей, которых уже не было рядом.              Мусаси напряглась. И вдруг... остановилась. Словно что-то хлестнуло её по сознанию. Она открыла глаза и резко обернулась к двери. Её лицо, ещё мгновение назад полное тёплой, почти материнской тревоги, стало холодным, каменным. Всё в ней изменилось — поза, взгляд, дыхание. Из женщины, что пыталась спасти юношу, она снова превратилась в мечника. Магию она не завершила — не успела.              С глухим треском наружная дверь дома разлетелась внутрь, словно её вышибло тараном. Обломки осыпались на пол, и в проёме на фоне света предвечернего неба появился силуэт. Тяжёлые шаги, будто поступь зверя, приближались.              В следующее мгновение и дверь в эту комнату с грохотом распахнулась. На пороге стоял он — массивный, как скала, фигура, обвитая мраком. Белые волосы, свободно ниспадающие на плечи. Маска закрывала правую половину лица, а из-под неё, из тени, светились ярко-золотые зрачки. У глаз — чешуя, отливающая блеском. Пьеро.              Мусаси глянула на него с презрением, в её голосе прозвучала язвительная злость:              — Опять ты за своё.              Пьеро шагнул вперёд, голос его был спокоен, но в нём чувствовалась холодная угроза:              — Сенджи нужен нам.              — Хочешь забрать моего малыша? — её голос стал стальным, будто лезвие. — Значит, умрёшь.              Пьеро не отвечал сразу. Вместо этого он наклонился, потянул что-то за собой... и бросил на пол. С глухим шлёпком перед Мусаси рухнуло тело. Девушка. Та самая, что должна была быть рядом с Мусаси. Та, что должна была стать частью обряда.              — Благодаря Доктору, — сказал Пьеро спокойно, с оттенком триумфа, — следить за ним было проще, чем ты думаешь.              Мусаси сделала шаг вперёд, её взгляд был прикован к Пьеро. Ни капли страха, ни доли сомнения. Только ярость, холодная, сосредоточенная — ярость матери, что готова убить за своего сына.              На ней висело пять мечей: два на левом боку, два на правом, и ещё один — длинный — был закреплён за спиной. Мусаси, не сводя взгляда с Пьеро, взялась за рукоять одного из клинков слева. Выхватила его молниеносно, с почти беззвучным шелестом. Лезвие засверкало от блеклого света ламп и алого свечения метки на теле Сенджи.              Она шагнула — и в то же мгновение клинок прочертил воздух. Резко, стремительно, будто сам воздух раскололся. Удар был невероятной силы: Пьеро с глухим грохотом вылетел из дома, пробив стену с окном, и отлетел на десяток метров. Его массивное тело с треском впечаталось в дерево, и ствол хрустнул, но не сломался. Земля под ногами задрожала.              На груди Пьеро, сквозь одежду, заполыхала рана — тонкая, но глубокая, она разогрелась, будто в ней поселилось пламя. Плоть вокруг чернела от жара, но он не издал ни звука боли. Его золотые глаза лишь чуть сощурились. Он прокашлялся и поднялся.              — Крепчайший... — прошептала Мусаси, выпрямляясь, — таким ты и был всегда, Пьеро.              Её голос был словно звон стали. Она снова сжала меч, готовая к следующему удару.              — Лорелея! — прокричала она внезапно, с такой силой, что звук эхом пронёсся по дому. — Продолжи!              Из верхнего этажа, с лёгкими, стремительными шагами, словно ветер, спустилась юная эльфийка. Лорелея — с серебристыми волосами, в белом одеянии с узорами. Её лицо было серьёзным, но решительным. Она даже не взглянула в сторону разрушенного входа — вся её сосредоточенность была направлена на Сенджи.              Она скользнула в комнату, присела рядом с его телом, и, коснувшись ладонями метки, продолжила дело Мусаси, что мог спасти мальчика от медленной смерти.              А за пределами дома — Пьеро выпрямился, лицо за маской оставалось мрачным.              Слабый свет мягко лился с потолка комнаты, освещая Лорелею, склонившуюся над Сенджи. В этом почти застывшем времени — между отчаянием и надеждой — её дыхание было неглубоким, сосредоточенным. Ладони дрожали, но не от страха, а от внутреннего напряжения. Каждое движение пальцев, каждое прикосновение к его коже — было частью тончайшего ритуала.              Её руки касались груди Сенджи, где лежал след метки, начерченной силами, которых она до конца не понимала, — и потому боялась. Метка пульсировала, словно живая, сопротивляясь, отталкивая магию, но Лорелея сжимала зубы, не позволяя себе отступить.              Рядом с телом Сенджи стояла чаша с водой, уже не раз отражавшая образы из его памяти. Сейчас вода внутри закрутилась, будто под ней бушевал шторм. Лорелея тихо запела, едва слышно — на эльфийском, языке трав, ветров и земли. Этот напев был старше большинства народов, и его слова не имели перевода. Песня, что могла удержать душу на грани и вернуть её телу, если только воля самого человека не была окончательно сломлена.              Вдруг... грохот.              Взрыв сотряс фундамент дома. Пол дрогнул, и пыль посыпалась с потолка. Вода в чаше забурлила и плеснула через край. Рядом с телом Сенджи погасли несколько свеч, и Лорелея едва не потеряла контроль. Она резко вдохнула и вновь сосредоточилась, руками обхватив плечи мальчика.              Где-то снаружи, за стенами, бушевал ад.              Раздался лязг металла о металл, вспышка энергии — и почти сразу за этим жуткий удар, будто сама земля получила кулаком в грудь. Крики. Хриплое дыхание. Порывы ветра, разбивающиеся о стены. Её сознание слышало бой, как будто через толщу воды — но от этого глушёный ужас был только страшнее. Там, за дверью, сражались за жизнь самого Сенджи.              Сенджи вздрогнул. Лёгкий, почти незаметный спазм в уголке его губ. Как будто сон отозвался эхо.              Она уловила это движение, это маленькое чудо. Оно стало искрой, что вспыхнула внутри неё пламенем. Она усилила напев, слёзы на глазах не мешали — они стекали по щекам, не сбивая ритма. Лорелея знала, что у неё может не быть второго шанса.              Снова грохот. Что-то снаружи рухнуло, и по дому прошлась вибрация, прогнувшая пол. Где-то звякнуло стекло. Лорелея не посмотрела ни на что — она не могла. Всё, что она сейчас делала, держалось на грани между разрушением и чудом.              Из глубины метки вырвалось чёрное облако. Оно вилось, сопротивлялось, пыталось уклониться от света. Но Лорелея сжала зубы и положила левую ладонь прямо на это чёрное пятно. Её пальцы обожгло, как от раскалённого металла, но она не отдёрнула руку.              Она слышала, как за стенами снова гремит бой. Кто-то вскрикнул — может быть, Мусаси. Или Пьеро. Или оба. Возможно, в этом бою уже не было различий между ними. Но ей нельзя было думать об этом. Её бой — здесь. С тьмой внутри этого мальчика.              Сенджи снова дёрнулся. Пальцы слабо сжались. Его веки дрогнули.              Чёрная метка затрещала, словно ломалась изнутри. Лорелея подалась вперёд, вся в копоти, в поту, в светящейся пыли. Магия вырывалась из неё без остатка, но она знала: он важнее.              Сенджи дёрнулся, резко и будто бы чужим телом — как человек, вынырнувший из ледяной воды. Его глаза распахнулись — взгляд дикий, резкий, как если бы он не узнавал мир вокруг. Грудь тяжело поднималась, вдох за вдохом, рот приоткрыт. Лицо блестело потом, а по виску стекала тонкая струйка крови, сосуды внутри не выдержали давления.              И тогда Метка — пульсирующая, алая, растекающаяся по телу — стала меняться. Цвет из тёмно-красного выцвел до рубиново-красного, потом начал светлеть. Линии перестали дёргаться под кожей, словно змеи, и стали чёткими, словно выгравированными. По всему телу разошёлся короткий магический импульс, и Лорелея, почувствовав это, шагнула назад. Она прикрыла рот рукой, тяжело дыша — магия вытянула из неё все силы, но… она чувствовала: всё получилось.              Сенджи начал меняться. Уши вытянулись, медленно, почти незаметно — они стали длиннее, заострённее, с чётким изгибом, унаследованным от тех, кто жил веками. Из-под растрёпанных, влажных от пота волос показались светлые пряди. Золотисто-серебристые, как пепел под утренним солнцем, перемешанные с прежним алым. Он частично стал эльфом.              — Д-доброе утро, — прошептала Лорелея с натянутой, усталой, но тёплой улыбкой. В её голосе дрожала невыразимая усталость и облегчение.              Сенджи посмотрел на неё, пытаясь понять, что только что произошло. Он приподнялся на локтях, затем — медленно — сел. Посмотрел на свои руки, грудь, ноги. Протянул пальцы, потом провёл рукой по волосам, ощутив новые пряди. И в этот момент что-то внутри него осознало.              — Что... что случи... — начал он, хрипло, но уже с напряжением. — Что за хуйня происходит?!              Его голос сорвался. Он вскочил — немного шатаясь, но уверенно. Метка ещё не успела до конца стабилизироваться в организме, но тело уже слушалось. Внутри пульсировала сила — не такая как раньше, но плотная, звенящая, насыщенная.              Он вылетел из комнаты, резко распахнув остатки той самой двери, что ещё хранила на себе след удара Пьеро. Петли жалобно заскрипели. На пороге Сенджи на секунду замер: дом всё ещё стоял, но в нём витала тяжёлая тишина. Где-то снаружи горел вечерний свет — уже клонилось к сумеркам. Лёгкий ветер принёс запах пепла и крови.              — Сенджи! — позвала Лорелея из комнаты, чуть повысив голос, стараясь не закричать. — Не торопись! Твоё тело ещё не стабильно!              — Где она?! — бросил он, не поворачиваясь. — Где мама?              Он сжал кулаки — метка на руке засветилась голубым, теперь уже спокойно, уверенно. Он чувствовал жар — не от солнца, а изнутри. В груди кипела ярость, но ноги подрагивали — боеспособность ещё не вернулась, он это знал, чувствовал: реакция замедленна, мышцы не отзываются так, как привык. Однако его воля — словно молот.              Лорелея выбежала следом, тяжело ступая, но всё ещё твёрдо. Она догнала его и положила руку на плечо.              Пыль медленно оседала на траву. Пьеро стоял прямо, плечи вздымались с каждым тяжёлым вдохом, а его изодранное одеяние едва держалось — под тканью виднелась обнажённая грудь, рассечённая рваным, глубоким шрамом. Сбоку белые волосы свисали влажными прядями, а золотистый глаз ярко светился сквозь маску, закрывающую правую половину лица. Он дышал резко, рвано, но стоял.              Напротив него, на одном колене, тяжело опершись на катану, замерла Мусаси. Ткань на её плече была разорвана, левая часть лица окровавлена, и каждый вдох отдавался в теле спазмом боли. И всё же она подняла голову. Её взгляд метнулся к дому, к фигуре на пороге — и в её устах родилось облегчение.              — Сенджи... — сказала она выдохом. В голосе была и слабость, и сила, и любовь, и страх, и надежда. Слово прозвучало, как будто она держала его в себе всё это время, словно молитву, которую боялась произнести слишком рано.              Сенджи застыл на пороге, взгляд его метался между раненой Мусаси и стоящим Пьеро. Он не знал, как двигаться, что делать. И вдруг — холод пробежал по его спине. Вдали, среди склонов и зарослей, по склонам гор и между деревьями, появились фигуры. Они не двигались. Просто смотрели. Они не шли, не говорили. Они просто были.              — Предвестники... — выдохнул он одними губами. Голос был хриплым, словно из подсознания.              Мусаси услышала. Поняла. И, вскочив на ноги с болью, вскрикнула:              — Беги! К порталу, сейчас же! Беги, Сенджи!              Но крик её сорвался с губ, когда Пьеро бросился вперёд — как молния, как зверь, как буря. Лезвие его меча сверкнуло в воздухе, разрезая пространство. Мусаси ответила не словами — она метнулась навстречу, их тела столкнулись, металлы пощёлкали, земля вздрогнула от импульса.              Сенджи не медлил. В грудь впилось тысяча иголок — страх, тревога, злость, бессилие, отчаяние. Но он побежал. Его ноги вонзались в землю, метались между кочками, руками он отталкивал ветки, которые будто тянулись его остановить.              Магический круг был уже близко — едва различимый, но в нём теплился свет. Он мерцал, будто призывая, будто зовя. Сенджи не обернулся. Он знал: если он посмотрит назад, он остановится.              Сзади донёсся грохот — яростный удар, свист клинков. Но он не остановился.              Он достиг круга, шагнул в центр. Мгновение — и всё вокруг вспыхнуло. В его глазах заплясал свет — слепящий, белый, чистый.              Сенджи с громким вдохом распахнул глаза. Свет фонарей в подвале церкви уже не казался теплым — он был слишком ярким. Воздух обжигал ноздри, но не жаром, а резким, металлическим запахом. Запах крови. Настоящей, густой, горячей — той, что недавно лилась потоками.              Сенджи резко поднялся, сердце грохотало, как кузнечный молот. Всё тело отзывалось тупой болью — как будто всё, что он только что пережил, не закончилось, а просто... перетекло в другой кошмар. Он метнулся к лестнице, ноги сами знали дорогу. Сапоги гулко стучали по камню, почти в унисон с его дыханием. Дыхание было тяжёлым, как перед битвой. Он уже знал — всё не так. Он чувствовал.              И вот, когда он выбежал в главный зал церкви, кровь в его жилах застыла.              Десятки тел. Люди, которых он видел всего пару часов назад — молящиеся, шепчущие свои беды, держащие детей за руки. Теперь они лежали неподвижно, искривлённо, как брошенные тряпичные куклы. Пол покрыт кровью, а кое-где разметаны обломки скамей. Свечи догорели, коптя стену с образом святого.              Солия — святая часть церкви, место, где стоял проповедник... Его тело было прибито к каменному полу тяжёлым, грубо вырезанным прутом из стали. Он был пробит насквозь, из рта текла кровь, застывшая чернильной лужей у губ. Глаза мертвы, но всё ещё смотрят в пустоту, полные ужаса.              И он был здесь.              Убийца.              Он стоял наверху, прямо на массивной люстре, вальяжно сидя на корточках, будто это было его логово. Фигура его — высокая, гибкая, в сером, плотно облегающем наряде, что сливался с его болезненной кожей. Ветер — откуда он здесь, под крышей, в закрытом помещении? — слегка колыхал его волосы.              И когда Сенджи вбежал в зал, он медленно встал. Как будто ждал. Как будто предугадывал. Прямо на свисающей с потолка люстре, он распрямился во весь рост и заговорил — голос его был мягким, но в нём звучал яд:              — Сенджи Мурамаса.              Голос был спокойным, даже вежливым. Но в нём скрывалась буря. Волны смерти. Тон, как шелест клинка перед ударом.              Он не нуждался в представлении. Ему не нужны были эпитеты. Но всё же — имя этого существа выжигалось в истории, в памяти, в страхах тех, кто видел, как он дышит вблизи.              Фудзин. Бог Ветров.              Фудзин медленно поднял руку за спину, и холодный металлический лязг катаны, выскальзывающей из ножен, отозвался эхом под сводами опустошённой церкви. Клинок был странный — с лёгким изгибом, но при этом тяжелее, чем обычная катана. Его поверхность покрыта символами, бегущими по лезвию, как ветер по высокогорью.              В тот же миг, когда лезвие сверкнуло в свете, с другого конца города донёсся грохот. Земля дрогнула. Что-то взорвалось — яростно, по-настоящему разрушительно. И в небе на горизонте, над крышами домов, из серо-пыльной дымки взвилось огромное, вращающееся столпом, пылающее торнадо. Яркое, как солнце в зените, оно взревело, словно зверь, но спустя пару секунд внезапно исчезло, как будто кто-то его просто выключил.              Сенджи невольно вздрогнул. Он сразу понял, что это было.              А тем временем сам Бог Ветров потянулся к цепи, на которой висела люстра. Его движения были спокойны, даже немного ленивы — будто всё происходящее не стоило ему ни сил, ни внимания. Он сомкнул пальцы на нескольких звеньях, и в следующую секунду сдавил их с нечеловеческой силой. Металл застонал, треснул и лопнул, словно был сделан из глины.              Люстра с рёвом обрушилась вниз, на пол, подняв фонтан искр, обломков и густой пыли. Стекло, металл и кровь — всё слилось в один грохочущий момент. А Фудзин так и остался стоять, не шелохнувшись.              Сенджи отшатнулся, но тут же собрался. Рука потянулась к рукояти. Холод Клёна — его верной катаны — отозвался приятной тяжестью в ладони. Взмах. Клинок оказался наготове. Он отразил тусклый свет погибших ламп, дрожащий в каплях крови на полу.              Глаза Сенджи впились в Фудзина.              Тот всё так же стоял молча. Его поза — идеальный баланс расслабленности и готовности к смертельному рывку. Ветер, ниоткуда взявшийся, снова прошелестел по его одежде, заиграл с белыми прядями волос.