Том 5, глава 2 - Величайший из кузнецов

      Лифт с тяжёлым, металлическим вздохом опустился на нижнюю платформу, и перед ними раскрылась широкая штольня, тянущаяся в темноту. Стены здесь были не гладкие, а неровные, будто шахту рыли впопыхах, отсекая куски руды и укрепляя лишь те места, где порода грозила обвалиться. Толстые деревянные балки, местами почерневшие и потрескавшиеся, держали потолок. В нескольких местах из стен торчали ржавые остатки креплений и сломанные фонари, давно погасшие.              Микаме вытянул руку, и на его ладони вспыхнул крошечный огненный шар — он оторвался, медленно поплыл вперёд, разгоняя тьму мягким, золотисто-алым светом. Это было простое заклинание, без жара, но с устойчивым светом, который тихо колебался. Огонёк скользил чуть выше уровня глаз, отбрасывая длинные, рваные тени на стены и потолок.              Отряд двинулся вперёд. Шаги глухо отдавались в тишине, и каждый звук казался здесь громче, чем он был на самом деле. Иногда с потолка падала мелкая пыль, и тонкий песок посыпался им на плечи. Далеко впереди туннель раздваивался, и огонь Микаме на мгновение выхватывал из мрака куски рельс, уходящих в разные стороны. Вдоль рельсов тянулись старые вагонетки — некоторые перевёрнутые, с вывалившейся рудой, другие пустые, но с покрытыми налётом колёсами.              Воздух был сухим, но с привкусом железа. Иногда он уплотнялся, становился затхлым, и они невольно замедляли шаг, словно боялись вдохнуть глубже. Закс шёл ближе к свету, держа руку на рукояти оружия. Сенджи замыкал колонну, краем глаза следя за тем, что происходит позади, и прислушиваясь к отдалённым, едва уловимым скрипам.              Иногда впереди попадались перекрёстки, и Микаме каждый раз останавливался, сверяясь с картой, которую он снял у лифта. Его карандашные пометки были уже под рукой, и он отмечал на листе каждый пройденный отрезок, стараясь не заблудиться.              Свет от заклинания мягко катился по каменным стенам, выхватывая то ржавые кирки, забытые в трещинах, то пустые бочки, то засохшие пятна, которые лучше было не разглядывать слишком внимательно. Чем дальше они уходили, тем тяжелее становилась тишина — будто шахта, при всей своей пустоте, слушала их.              Тоннели постепенно становились шире, иногда потолок поднимался настолько высоко, что даже свет Микаме не доставал до него, теряясь в темноте. Временами они проходили мимо старых подсобных ниш, где когда-то, вероятно, хранились инструменты или припасы. Теперь там было пусто, только щепки, ржавые обломки, перекрученные железные крюки да куски сломанной тележной оси валялись в углу.              Огненный свет тихо плыл впереди, отражаясь в осколках минералов, вкраплённых в стены. Иногда камень блеснёт, как чьё-то око, и невольно заставляет на миг напрячься. Шаги глухо отдавались в стенах, и эхо, возвращаясь, смешивалось так, что казалось — кто-то идёт с ними, чуть позади. Сенджи время от времени останавливался и внимательно вслушивался, но за спиной была только густая, тяжёлая тьма, из которой струился холодный воздух.              Минут через двадцать пути тоннель стал резко расширяться, и впереди открылся массивный зал, настолько огромный, что стены уходили в темноту, а потолок терялся где-то в тени. Огонь Микаме, отразившись от многочисленных металлических и каменных поверхностей, рассыпался десятками бликов, отчего всё пространство казалось живым, мерцающим.              Пол был неровным, с глубокими канавами и рельсами, которые вели в разные стороны, как сухие русла рек. Вдоль стен и посреди зала тянулись деревянные конструкции — мостки, лестницы, подмостки, где когда-то кипела работа. Теперь же они выглядели заброшенными, но, к удивлению, не полностью разрушенными: дерево хотя и почернело, но держалось прочно, а в некоторых местах даже блестели металлические крепежи, как будто кто-то недавно их обновлял.              Перед ними открывался целый лабиринт из проходов. Десятки шахт уходили в темноту, и каждый был как зев какого-то гигантского зверя. Одни тоннели были широкими, позволяя пройти в полный рост, другие — низкими, заставляющими пригибаться. В некоторых виднелись рельсы, в других — остатки деревянных опор, кое-где сломанных и поваленных.              Микаме остановился, достал карту и шагнул ближе к каменной колонне, куда положил лист. Он внимательно вглядывался в рисунок линий, время от времени проводя карандашом по сложным пересечениям, сверяя с тем, что видел перед собой. Сенджи и Закс в это время осматривали зал, пытаясь уловить малейшие звуки, но всё вокруг оставалось мёртвым. Даже лёгкое эхо шагов, казалось, затихало быстрее, чем положено.              — Вот, — тихо сказал Микаме, подняв взгляд, — сюда.              Он показал на широкий тоннель, уходящий в правую сторону, где рельсы были целее, а балки выглядели более крепкими. Огонёк заклинания перелетел туда, выхватив из темноты кусок стены, на которой угадывались старые шахтёрские метки — вырезанные символы, вероятно, указывавшие на глубину или направление. Отряд двинулся вперёд, и они миновали одну за другой зияющие развилки, каждая из которых манила своим мраком.              Тоннель тянулся бесконечной змеёй, шаги глухо отдавались в камне, а огненный шар мерцал впереди, отбрасывая длинные тени по обеим стенам. И вдруг, справа, Микаме заметил тёмный проём — не просто углубление, а целый карман в породе. Свет качнулся в ту сторону и выхватил очертания небольшой кузницы, удивительно целой для заброшенных шахт. Здесь стояла массивная наковальня, возле неё были аккуратно развешаны молоты и клещи, на полках лежали куски руды, а в углу, в чугунной жаровне, тускло тлели угли — кто-то пользовался этим местом совсем недавно.              Микаме нахмурился, но прежде чем кто-то успел заговорить, сзади, в темноте тоннеля, что-то шевельнулось. Все разом обернулись — там, в отдалении, силуэт медленно вышел из тени. И одновременно, спереди, прямо у кузницы, появилась ещё одна фигура.              — Не атаковать! — резко крикнул Сенджи, подняв руку, и его голос эхом разнёсся по каменным сводам.              Из тьмы впереди шагнул высокий мужчина в чёрном доспехе, тускло блеснувшем в свете огня. Длинные густые волосы цвета крови ниспадали ему на плечи, придавая облику хищную, суровую мощь. Это был Дрорти. Он шёл уверенно, взглядом словно оценивая каждого, но не говоря ни слова.              Сзади, с лёгким звуком шагов, появился другой — светловолосый, в элегантном, почти театрально-изысканном одеянии аристократа. На его лице играла мягкая, вкрадчивая улыбка, а глаза сияли теплом, в котором скрывалось что-то большее. Он двигался с уверенностью человека, который всегда знает, что скажет и что получит. Это был Канаэ.              — Сенджи... — его голос был глубоким, мелодичным, будто каждая фраза была отточена и пропитана особым обаянием. — Давно мы не пересекались.              — Достаточно давно, чтобы надеяться, что этого не будет, — хмуро ответил Сенджи, взглядом метнувшись то на одного, то на другого. — Я знал, что именно этого стоит бояться.              Канаэ сделал медленный, неторопливый шаг вперёд, сокращал расстояние не спеша, давая возможность словам проникнуть в каждого.              — Бояться? О, Сенджи, ты знаешь, я не люблю, когда меня так воспринимают. Я пришёл не как враг... — он чуть улыбнулся, как будто его фраза была откровенно сладкой, обволакивающей, но и немного коварной. — У нас к тебе всего одна просьба.              — Какая ещё просьба? — глухо бросил Сенджи, хотя уже знал, что услышит.              Канаэ поднял руку, рисуя в воздухе слова.              — Выкуй то, что желает Дракон.              В воздухе повисла тишина. Даже звук углей в жаровне вдруг показался тише. Сенджи замер, нахмурился, и в глазах его мелькнуло что-то тяжёлое — и воспоминание, и внутренний страх, и усталость. Он отвёл взгляд, сжав губы.              — ...Ты понимаешь, что это значит? — тихо произнёс он.              — Прекрасно, — мягко кивнул Канаэ, будто успокаивая ребёнка. — И понимаю, что только ты способен сделать это правильно.              Сенджи постоял ещё мгновение, опустив голову.              — Если я откажусь… — начал он.              — ...то вы отсюда не выйдете живыми, — без капли угрозы, но с кристальной ясностью закончил Канаэ, всё так же мягко улыбаясь.              Микаме вскинулся, в его глазах мелькнуло недоумение и возмущение. Делг, стоявший рядом, чуть напряг хватку на рукояти меча, а Закс нахмурился, явно пытаясь понять, что здесь происходит.              Но Сенджи лишь глубоко выдохнул, шагнул вперёд и, не глядя ни на кого из своих, направился к кузнице.              — Значит, будет так... — тихо сказал он, подходя к наковальне.              Сенджи не тратил ни секунды на слова. Он подошёл к кузнице, медленно снял с плеч посеревший плащ, повесил его на кованый крюк у стены и, будто забыв о мире вокруг, начал готовить всё к работе. Дрорти молча встал у входа в кузницу, заслоняя его широкими плечами, а Канаэ, сложив руки за спиной, занял место чуть в стороне, внимательно наблюдая, как опытный охотник наблюдает за зверем, попавшим в ловушку.              Материалы, которые принесли с собой Дрорти и Канаэ, были сложены на длинный верстак и аккуратно прикрыты плотной чёрной тканью. Ни Микаме, ни Делг, ни Закс не могли увидеть, что именно там лежит, но даже на расстоянии они чувствовали — от этой скрытой груды веяло чем-то странным и холодным, будто под тканью дышало нечто чуждое этому миру.              Сенджи медленно развернул инструменты. Он работал методично, будто каждый его жест был заранее выверен десятилетиями привычки. Лёгкий металлический звон раздавался каждый раз, когда он проверял кромку молота, примерял клещи к заготовке, кивал сам себе и снова поправлял положение углей в жаровне.              Огненный свет от разгорающегося горна раскрасил стены в медно-золотые оттенки, а в воздухе запах раскалённого металла смешался с чем-то ещё — едва уловимым ароматом.              Работа началась с того, что Сенджи снял ткань с материалов. В этот момент ни один из наблюдателей не произнёс ни слова. Под покрывалом оказалась странная комбинация руды и кристаллов, в которых свет преломлялся так, словно внутри каждого были разные цвета. Один кусок металла был матово-чёрным, поглощавшим свет, другой — прозрачным, словно кусок застывшего рассвета, третий — странно живым, с мягким переливом, будто поверхность воды под лунным светом.              — Эти вещи... — тихо выдохнул Микаме, но Делг лишь бросил на него взгляд, требуя тишины.              Сенджи начал расковку. Каждый удар молота отдавался в стенах глухим эхом, перекрывая звуки далёких капель воды и шум дыхания тех, кто стоял рядом. Он работал долго, изредка погружая раскалённую заготовку в чан с водой, от чего пар с шипением вздымался под потолок, окутывая всё вокруг туманной дымкой. Время потеряло смысл.              Они наблюдали, как он часами выверяет изгиб лезвия, вновь и вновь примеряет к нему шаблон, проверяет баланс, взвешивает каждую деталь. Иногда он останавливался и просто стоял, держа заготовку в руках и вглядываясь в неё так, будто пытался услышать, что металл скажет ему в ответ.              Канаэ всё это время молчал, но его глаза блестели, и на губах играла едва заметная, змеевидная улыбка. Дрорти не двигался, но иногда его пальцы сжимались в кулак, когда молот опускался особенно сильно.              Сутки прошли как один затянувшийся миг. Лица у всех потемнели от копоти и усталости, только Сенджи казался таким же собранным, как в начале. Когда он наконец отложил молот, все, кто был в зале, поняли — момент настал.              На наковальне лежало оружие. Кинжал.              Но это был не просто клинок. Его изгибающаяся кромка словно была вырезана из самой реальности, а не выкована. Лезвие меняло цвет в зависимости от угла света: от глубокого синего до ярко-золотого, от зелёного, как изумруд в тени, до алого, как кровь на снегу. Казалось, оно перетекает между оттенками, живёт собственной жизнью.              — Крушитель Правил, — произнёс Сенджи хрипло.              В момент, когда он поднял кинжал, воздух в кузнице дрогнул, и все почувствовали странное давление, будто этот клинок ломал невидимые законы, по которым держится сам мир.              Канаэ сделал пару плавных шагов вперёд, наклонил голову, глядя на оружие с уважением и почти нежностью.              — Превосходно... — выдохнул он, и в его голосе впервые за всё время мелькнула неподдельная искренняя нота.              Сенджи ещё несколько мгновений стоял над наковальней, глядя на клинок так, будто прощался с кем-то, кого знал слишком давно. Потом он медленно потянулся, взял кинжал в руку, проверил баланс и, слегка повернув лезвие, заставил его снова перелиться всеми своими неестественными цветами.              — Я заберу его с собой, — тихо, но твёрдо сказал он, и в голосе слышалось, что никакие возражения он слушать не собирается.              Затем его пальцы скользнули к поясу, где висела катана. Рукоять Ноль оказалась в его руке, но клинок остался в ножнах — он не собирался обнажать его без крайней необходимости. Это движение, однако, было достаточно красноречивым: и Канаэ, и Дрорти прекрасно поняли, что Сенджи готов.              Канаэ на секунду замолчал, а затем негромко, почти лениво произнёс:              — Рано или поздно Дракон всё равно получит его. И ты это знаешь.              Сенджи не ответил, только чуть прищурился, и в этой тишине вдруг заговорил Микаме:              — Ладно. Хватит времени терять. Валите в свою нору, из которой вылезли.              Его голос звучал так, будто он выбрасывает ненужную вещь за дверь, и при этом не оставлял сомнений, что спорить бесполезно.              Канаэ и Дрорти обменялись коротким взглядом. Без слов, словно растворяясь в сгущающейся вокруг них тьме, они шагнули в сторону, и уже через пару мгновений их силуэты начали расплываться, исчезая, пока в шахте не осталась лишь пустота.              Как только тень их поглотила, Закс, всё это время стоявший чуть в стороне, тут же шагнул к Сенджи. Его глаза сверкали — то ли от любопытства, то ли от недоверия.              — И что это? — кивнул он на кинжал, хотя, судя по голосу, он уже чувствовал, что ответ окажется далеко не простым.              Микаме подошёл медленнее, но в его взгляде тоже читался интерес. Сенджи перевёл на них тяжёлый взгляд и сказал:              — Крушитель Правил. Артефакт, способный разрушать магические контракты, проклятия и любые другие... правила, на которых держится магия.              Закс слегка присвистнул.              — Звучит так, будто этим можно снести полмира, если постараться.              Сенджи не отреагировал на шутку, а его взгляд на мгновение стал холодным, когда он перевёл его на Микаме.              — Я помню, что в Матоге ты использовал проклятую технику.              Микаме молча встретил этот взгляд. Его губы не дрогнули, слова не прозвучали, но в этой тишине он всё же ответил. Сенджи почувствовал это без единого звука — твёрдое, как сталь, нежелание позволить клинку коснуться своей плоти. И в этом безмолвном обмене взглядов было всё ясно: если Сенджи попробует, ему придётся пройти через бой, от которого мало кто уйдёт живым.              Они шли молча, и каждый шаг отдавался в ушах глухим эхом. Шахта тянулась бесконечно: одинаковые каменные стены, редкие балки из почерневшего от времени дерева, пыль, забивающаяся в нос и рот. Лишь тихое потрескивание огонька, летящего рядом с ними, нарушало вязкую тишину, и слабое колебание света играло на лицах, вырывая их из полумрака на мгновения. Иногда в разветвлениях виднелись следы старых разработок — обрушенные проходы, остатки инструментов, заржавевшие и искорёженные, словно тут давно уже никто не жил и не работал. Запах старого металла, земли и влаги преследовал их весь путь.              Время здесь будто перестало существовать. Они просто шли и шли, иногда делая короткие привалы, чтобы немного перекусить и отдохнуть, но почти не разговаривали. Напряжение после встречи с Канаэ и Дрорти не рассеялось — оно висело над ними, как низкий свод шахты, давя на плечи. Сенджи всё так же молча нёс Крушитель Правил, завернув его в плотную ткань.              Микаме, шедший впереди, то и дело сверялся с картой, но почти не смотрел на спутников. Лицо его было сосредоточенным, и в нём читалась скрытая усталость — не столько физическая, сколько внутренняя. Закс и Делг, хоть и старались идти без лишних слов, иногда бросали на него и Сенджи взгляды, в которых смешивались вопросы, сомнения и осторожность.              Путь через эти шахты занял ещё сутки, и казалось, что они не приблизились ни на шаг к выходу, пока вдруг вдалеке не появился тусклый, но настоящий свет. Они ускорили шаг, а затем почти перешли на бег — и вот, последний узкий проход вывел их в просторную камеру, где в потолке зиял широкий провал. Сквозь него, ослепляя после долгого мрака, лился дневной свет.              Выбравшись наверх, они ощутили, как сухой, горячий воздух ударил в лицо. Перед ними раскинулась пустыня — бескрайняя, с дюнами, переливающимися под палящим солнцем. Ветер поднимал песок, и он колол кожу, словно крошечные иглы. Где-то далеко, на горизонте, едва угадывались тёмные силуэты гор, но до них было не меньше нескольких дней пути.              Микаме остановился, провёл рукой по лбу, убирая пот, и сказал:              — Ну... этот путь срезал нам месяц. Но радости от этого всё равно нет.              Пустыня дышала зноем и безмолвием, и шаг в неё был словно шаг в новый, ещё более опасный мир.              Пустыня встретила их безжалостно. Сразу же, как только ноги покинули прохладный каменный пол шахт и ступили на раскалённый песок, они ощутили, что здесь каждый вдох будет борьбой. Воздух был сухим, будто выжженным до последней капли влаги, и при каждом вдохе казалось, что лёгкие обжигает невидимый огонь. Солнце висело высоко и беспощадно, изливая на землю белое, режущее глаза сияние. Ветер, который можно было бы принять за спасение, приносил лишь новые волны пыли и раскалённых песчинок, липнущих к коже, застревающих в волосах и скрипящих на зубах.              Они шли плотной группой, стараясь держаться ближе друг к другу, чтобы хоть как-то поддерживать общий ритм. Каждый шаг оставлял глубокий след в песке, и каждый этот след тут же начинал осыпаться и исчезать, поглощённый живой текучестью дюн. Глаза приходилось щурить до узкой щели, а платки и куски ткани, которыми они прикрыли лица, быстро становились влажными от пота и тяжёлыми от пыли.              Сенджи шёл рядом с Микаме, молча скользил взглядом по пустынным просторам, и в его походке чувствовалось что-то новое. С Матога он больше не оседал в изнеможении, не хватался за грудь и не срывался на мучительный кашель с кровью — теперь его дыхание было ровным, движения — уверенными, а взгляд — собранным. Ритуал, каким бы тяжёлым он ни был, сработал. Даже в этом жарком ужасе он шёл с прямой спиной, не позволяя усталости взять верх.              Микаме периодически оборачивался, проверяя, не сбился ли кто с шага, и его глаза задерживались на Сенджи чуть дольше, чем на остальных. Он ничего не говорил, но в этом взгляде читалось немое признание — он видел, что тот изменился. Закс, привычно насвистывающий что-то себе под нос, в этот раз молчал — жара и духота вытягивали из него слова вместе с силами. Делг же больше смотрел под ноги, чем вперёд, и изредка кивал, может мысленно что-то считал.              Дюны сменялись каменистыми участками, где песок был тонким слоем на шершавой, потрескавшейся земле, и каждый такой участок становился передышкой для ног, уставших вязнуть в зыбкой поверхности. Но эти передышки были обманчивыми — солнце на открытом пространстве било ещё сильнее, отражаясь от светлых камней и удваивая свою ярость.              Иногда они проходили мимо сухих остовов растений — скрученных в узлы корней, вылезших наружу, или колючих кустов, способных выжить в таких условиях. Но чаще всего вокруг было только одно: песок, солнце, ветер. Вдали то и дело мерцали миражи — зыбкие тени, похожие то на оазис с водой, то на далёкие силуэты зданий. Каждый раз эти видения рассыпались, стоило лишь сделать к ним пару шагов.              Сенджи, не отвлекаясь, продолжал путь, держа Крушитель Правил при себе, как будто сам факт его близости был важнее того, что он может сделать с его помощью. Никто не заговаривал о нём вслух — клинок был слишком опасной темой, чтобы к ней прикасаться без нужды.              Шли они так час за часом, пока солнце постепенно не стало клониться к закату, окрашивая пустыню в цвета расплавленного золота. Длинные тени легли на дюны, и жара медленно начала спадать, но вместе с этим приходила новая опасность — ночь в пустыне была куда более беспощадной, чем день. Микаме остановился, осмотрелся и тихо сказал:              — Нам надо найти место для привала. И лучше до темноты.              Песок, который днём был похож на раскалённый металл, уже начинал остывать, но в нём таилась своя холодная угроза.              Сумерки в пустыне приходили не медленно, а почти стремительно, словно кто-то потушил лампу, оставив лишь багровый обод солнца за горизонтом. День испарился, и вместе с ним ушло мучительное пекло. Но облегчение было обманчивым — тепло уходило с ужасающей скоростью, и воздух, ещё недавно обжигавший лёгкие, начал холодеть, становясь колким, будто мелкие ледяные иглы.              Отряд остановился у подножия пологой дюны, где с одной стороны возвышался невысокий каменный обломок, способный хотя бы частично прикрыть их от ветра. Это было не идеальное укрытие, но в пустыне выбирать не приходилось. Микаме первым сбросил с плеч мешок и начал проверять грунт — нет ли здесь следов ночных хищников или нор ядовитых тварей. Сенджи, не говоря ни слова, обошёл периметр, оставляя в песке резкие, чёткие отпечатки шагов, и несколько раз остановился, вглядываясь в темнеющий горизонт.              Раньше привал был другим — шумным, с разговорами, иногда с перебранками, и почти всегда с шутками Рокуро, которые раздражали Лукаса, но всё равно заставляли того прятать ухмылку. Курама сидел чуть в стороне, делая вид, что не слушает, а потом всё же вставлял короткое замечание, способное заставить остальных замолчать или засмеяться. Теперь этого не было. Пустота от их отсутствия ощущалась физически — как недостающий кусок узора, в котором сразу видна дыра.              Закс, молчавший весь день, первым достал походный котелок и флягу. Он налил туда немного воды — слишком мало для нормальной готовки, но в пустыне каждая капля была на счету. Он добавил щепотку сухой смеси, которая при контакте с жидкостью превращалась в густую, сытную кашицу. Её вкус был далёк от идеального, но согревала она быстро. Микаме тем временем разжигал маленький костёр, прикрыв его со всех сторон камнями и песком, чтобы пламя не было видно издалека. Древесины здесь, разумеется, не было, поэтому он использовал куски спрессованного топлива, которые всегда таскал в запасе.              Делг сел у костра и начал точить клинок. Каждый проход точильного камня сопровождался тихим, ритмичным звуком, создавая особое ощущение тишины — не полной, а наполненной мелкими, знакомыми действиями. Сенджи молча сидел на противоположной стороне костра, положив Крушитель Правил на колени и прикрыв его тканью, чтобы блеск лезвия не привлёк ненужного внимания. Его правая рука всё время лежала на рукояти катаны Клён, он был готов выхватить её в любую секунду.              Они ели молча, только изредка переглядываясь. Никто не говорил о Лукасe, Кураме и Рокуро, но каждый думал о них. Память сама подбрасывала образы — как Лукас вечно жаловался на жару и одновременно шёл впереди, как Рокуро ворчал, что в пустыне всё одинаковое, и как Курама, с его редкими, но меткими словами, мог одним предложением перевернуть весь разговор. Теперь от их присутствия остались только воспоминания и привычка ждать, что вот сейчас кто-то из них что-то скажет.              После ужина началась привычная ночная рутина. Микаме, как обычно, взял на себя первый дозор, устроившись на каменном уступе, откуда открывался хороший обзор на тёмные дюны. Закс проверял снаряжение, перебирал еду, заменял повреждённые ремни и застёжки. Делг сложил свои инструменты, убрав их в мешок, а потом сел в медитативной позе, закрыв глаза и отключившись от внешнего мира. Сенджи ещё долго сидел у костра, вглядываясь в пляшущие языки пламени, пока огонь не стал угасать, а от топлива не остались лишь красные угли.              Пустыня ночью звучала иначе, чем днём. Из темноты доносились тихие, ползучие звуки — будто кто-то скребётся по песку, кто-то шуршит совсем рядом, а иногда — далёкий вой, в котором можно было уловить чужую, хищную радость. Холод становился всё сильнее, пробираясь под одежду, и приходилось туже затягивать плащи и накидки.              Когда Микаме вернулся сменить караул, он кивнул Сенджи. Тот молча поднялся, поправил мечи и ушёл в темноту, растворяясь в чёрном пространстве между дюнами. В этот момент костёр почти погас, и лагерь погрузился в полумрак, в котором каждый звук казался громче, чем на самом деле.