3

Всю ночь сон был беспокойным. Ей снилось, что она снова с М, что он снова бьет ее, бьет долго и сильно, и от этого боль, поутихшая за день, возвращается, усиливаясь и заполняя ее всю, что у нее больше не остается сил быть послушной куколкой, и она дергается, кричит, и весь мир вокруг превращается в смесь боли и крика. А потом наказание заканчивается, удары прекращаются, а крик остается. Кто-то кричит — громко, испуганно, надрывно, словно зверь в клетке. Она открывает глаза, понимая, что крик реален. Он прямо здесь, в Комнате. Где-то очень близко. Она оглядывается, отмечая про себя, что проснулись уже все, не задумываясь пересчитывает их, заодно вспоминая новые номера, и только потом понимает — Первая. Новая Первая очнулась раньше, чем должна была, это она теперь бьется в истерике, это ее крик их всех разбудил. — Надо ее успокоить, — скорее с испугом, чем с присущей ей заботой говорит Десятая, и Третья цепляется за этот номер, понимая — завтра им придется справляться без неё. — Если М придет с завтраком и увидит, что мы не спим — будет плохо. Третья смотрит, как несколько девушек поднимаются с кроватей и тихо, аккуратно идут к Первой, стараются успокоить ее, убедить замолчать, уложить обратно в кровать, но сама не встает. Десятая говорит, что если не спать, когда придет М, будет плохо, и она верит. Не важно, что именно будет плохо, важно что будет. Истерику усмирить им удается, но вот совсем успокоить ее до прихода М они не успевают. Тот приходит таким же восторженным и воодушевленным, что и вчера, но тут же теряет все свое расположение, как только понимает, что они не спят. — Послушные куколки спят, пока их не разбудят, — говорит он обиженно, будто все они предали его своим бодрствованием. — Если куколки не хотят слушаться, куколки будут сидеть голодными. Я скоро вернусь, и мы начнем играть. Никто не спорит, не пытается объясниться, видимо, понимая, что этим ничего не исправят, и просто смотрят, как М разворачивается, унося с собой завтрак. Раньше всех из ступора выходит Шестая. Третья видит, как стремительно она кидается к Первой, как отвешивает ей пощечину, как начинает кричать и обвинять. Между ними тут же возникают Восьмая и Десятая, и Третья чувствует, что не может просто так сидеть в стороне, присоединяется к ним, прикрывает собой Первую, пока другие оттаскивают Шестую подальше. — Первая не виновата, что М промахнулся, — произносит Восьмая, когда в Комнате наконец становится тихо. — Она не должна была проснуться так рано. — Но из-за ее истерики мы весь день просидим без еды, — цедит в ответ Четвертая, и Шестая согласно кивает. Остальные молчат. Третья задумывается. Конечно, сидеть без еды — неприятно, это не пропущенный обед, это целые сутки голода. Но ведь они все заперты в Комнате каким-то маньяком, психом М, повернутым на куклах и играх, так разве еда — главная их проблема? — У нас еще оставались батончики и печенье, — вспоминает она, стараясь рассуждать здраво и сама удивляясь своему спокойствию. — Это не полноценный рацион, конечно, но хватить должно. Остальные кивают. Пятая и Восьмая почти сразу заявляют, что к запасам не притронутся, потому что их М покормить должен во время игр, и даже обещают попробовать принести что-нибудь для остальных. Вслед за ними от еды отказывается Десятая. — Мне силы уже ни к чему, он все равно придет ночью, — говорит она, и другие не спорят. Третья сглатывает подступивший к горлу ком. Десятая с самого начала была рядом, а теперь ее убьют, и никто не сможет ей помочь. Она смотрит на Десятую внимательно, стараясь уловить в ней хоть какие-то эмоции, которые были в двух прошлых Десятых, и не видит ничего. Нет ни страха, ни отчаяния, ни агрессии — одно только смирение. Десятая давно смирилась со своей судьбой, вот и ждет исхода. А Третья не смирится. Дальше день движется почти привычно. Пока М играет со Второй, они делят между собой остатки еды, общаются о чем-то неважном, не связанном ни с их судьбой, ни с прошлой жизнью. Третья в разговоры не лезет, боясь, что общая смиренность перебросится и на нее, как это почти случилось утром, когда она не решилась встать с кровати. Нельзя становиться частью испуганной толпы, надо держаться и бороться. Вторая возвращается в слезах, и Третья узнает эту чуть хромающую походку, но не придает ей внимания. Надо сосредоточиться и наблюдать. М опять уводит ее по коридору, не закрывая дверь в Комнату, и Третья убеждается — там должен стоять магнитный замок. Она проверяла — дверь закрыта, а ключа и скважин нет. В этот раз она идет медленнее, стараясь запомнить расположение дверей, вспоминает, куда ее вчера уводил М, послушно заходит в новую дверь. Эта комната с окном, но окно это странное. Решетка на нем Третью не удивляет, а вот то, что вместо стекла в нем стоит какой-то пластик, не позволяющий ей видеть, что за ним — да. В этой комнате тоже почти ничего нет, только стул, небольшой столик и лампа. — Надеюсь, куколка сегодня будет вести себя хорошо? — спрашивает М, хлопая дверью за ее спиной, и Третья кивает. Она больше не даст ему шанса так над собой издеваться. — Хорошо. Тогда садись и закрывай глаза. Третья опускается на стул, собираясь с мыслями. Не видеть М — страшно, сильно страшнее, чем видеть, но она должна вести себя тихо, если хочет выбраться отсюда. Нельзя дергаться, нельзя сопротивляться. Не в открытую. Она рассуждает, как и когда сможет выбраться из Комнаты, сбежать от М, что будет делать после этого. В этой комнате ей через окно не пробраться — слишком узкая решетка, но ведь должны быть и другие окна. Надо узнать у остальных, кого он и куда водит, что есть за какой дверью, а потом подгадать момент и выбраться отсюда. Она продумывает план, прикидывая, кому из десятки может доверять, кто не станет задавать лишних вопросов, и не замечает, как плавно и аккуратно руки М скользят по ее лицу, нанося тональник, пудру, помаду, тени и румяна. Пусть делает что хочет, пусть играет — это все ненадолго. — Ну вот, теперь куколка гораздо красивее, — слышит она прямо перед собой и понимает — М закончил, она смогла вытерпеть его. Остаток дня Третья проводит рядом с Десятой, не желая признавать, что той сегодня не станет. Голод становится сильнее, и его не удается заглушить тем жалким количеством еды, что у нее есть, но Третья не чувствует ни слабости, ни отчаяния, только злость. Злость на этого урода М, который запер ее тут и издевается. Злость и желание действовать. Уже в самом конце дня, когда Девятая возвращается с игр молчаливая, перепуганная, но, вроде, целая, и все начинают готовиться ко сну, стремясь поскорее прекратить этот ужасный день, Десятая просит: — Третья, иди сюда, я хочу поговорить. Третья хочет возразить, что у них был целый день, что ей нужен отдых. Вспоминает, что у Десятой осталось всего несколько часов, подходит, садится рядом. — Послушай, я знаю, что ты задумала, — начинает та, и Третья понимает, что дальше слушать не хочет. — Я была во всех комнатах, и поверь, выхода правда нет. Окна все закрыты, Комната тоже, где ключи — не ясно, еще и М всегда насторожен, сосредоточен. — Выход всегда есть, — упрямо заявляет Третья, не желая сдаваться. То, что его не нашли раньше, ничего не значит. — Смирение лучше страха, — произносит Десятая, и Третья понимает, что та и правда в это верит. — Мне будет тебя не хватать, — признает она и идет к своей кровати. Это правда, она будет скучать по Десятой, по ее доброте и заботе. Но та приняла свою судьбу, смирилась с ней, отказалась бороться, а значит заслуживает того, что произойдет. Третья ее ошибку не повторит.