5

Пятая смотрит на свою порцию и понимает, что сегодня завтракает в Комнате впервые. Никто не отобрал у нее еду, она ее не проспала, и даже отбивающий обычно всякий аппетит страх теперь не вызывает к еде отвращения. Наоборот. Пятая почти вгрызается в еду, намереваясь выжать из небольшой порции максимум пользы. Она здесь уже пятый день, а у нее все еще нет никакого плана побега, и, чтобы исправить это, ей нужны силы, а для сил нужна еда. Весь вчерашний вечер она потратила на размышления: планы, схемы, вспоминание малейших деталей и подробностей, которые только успела собрать за это время. Только вот, сколько бы она ни старалась, получалось, что она не узнала почти ничего. Но ведь не сдаваться же теперь. Просто нужно узнать все быстрее. Нужно поговорить с той, кто видела всё. Пятая находит взглядом Десятую, стараясь определить ее настроение. Она всегда выглядела живее, увереннее, чем та, другая, которую М уже забрал, и Пятой очень хочется верить, что она не сдастся, что не станет отговаривать ее и убеждать смириться, что она все расскажет. Десятая выглядит спокойной и живой, и Пятая решается, подходит к ней, садится рядом. Десятая ведь с первого дня ей помогает, пусть и теперь поможет. — Расскажи мне все, что знаешь об этом месте, — просит она, даже не пытаясь придумать вежливое предисловие. У нее мало времени, у Десятой еще меньше. Десятая смотрит на нее так, будто только этого вопроса и ждала все эти дни, слегка улыбается и уточняет: — Ты ведь все равно не сдашься? Пятая мотает головой. — Выход есть, просто… — Просто его надо найти, — заканчивает за нее Десятая. — Я дважды пыталась, еще в первые дни. — И что? — После второй попытки М сказал, что третья станет последней, что от сломанных куколок надо избавляться. — И больше ты не пыталась. — Нет. Глупо сокращать и без того короткий срок. Пятая хочет сказать, что глупо не пытаться этот срок удлинить, но не решается. Не надо обижать Десятую. Она знает сильно больше, пусть расскажет. — Что есть за другими дверьми? — спрашивает она вместо этого. Десятая рассказывает, и Пятая понимает, что ничего полезного из этого не извлечет. Другие комнаты такие же пустые, как и прошлые, окна (а их, оказывается, всего четыре) везде с решеткой, выбраться через них никак, ключей, пропусков или хоть чего-то, чем М мог бы открывать двери, она тоже ни разу не видела, а сам М всегда начеку и никогда не теряет бдительности. — А еще он всегда точно знает, что происходит здесь, в Комнате, и не приходит, если ему что-то не нравится, — заканчивает она. — То есть как это? Десятая тяжело вздыхает, будто собирается рассказать о чем-то болезненном, еще более страшном, и Пятая сосредотачивается, не позволяя себе дать слабину. Ей нужно знать. — В мой второй день мы пробовали подкараулить его за дверью. Собрались все, ждали, пока он вернется с Четвертой, надеялись напасть на него и вырваться, а он так и не пришел. Мы прождали его целый день, а он вернулся только ночью, когда мы сдались. Вернул Четвертую, забрал Десятую и привел Первую. Даже порядок не сбил. Мы не получили ничего, кроме дня без еды и игр, а вот Четвертая… Она же с ним целый день провела, и так и не сказала никому, что он с ней делал, только… Она весь следующий день молчала, и будто сломалась. А потом смирилась. Пятая обдумывает услышанное и только теперь понимает. Та Четвертая — это же Восьмая из ее первого дня. Вот почему она так боялась побегов, вот почему смирилась и перестала бороться. Она на себе испытала чужую попытку. Она весь день провела с М. Это кого угодно сломает само по себе, а уж если он с ней играл… — Но как он видит? — выдавливает она, стараясь не впускать эти переживания слишком глубоко. Ее, этой бедной Четвертой, Восьмой, Десятой, или как там ее надо называть теперь, все равно уже нет, поздно сочувствовать. — Камеры? — Мы ни одной не нашли, — признается Десятая. — Да и мониторов в игровых тоже нет, но он же как-то понял, что мы его ждем. М будто бы просто знает, и все. Пятая кивает. Получается, самой из Комнаты ей не выбраться? Да и с другими тоже, они ведь не могут вечно ждать, им нужны и еда, и сон. Значит надо бежать во время игр, что-то придумывать, действовать спонтанно. — Я буду рада, если ты сможешь, — слышит она, уже отходя от Десятой. — Рано или поздно, но кто-то должен выбраться. Пятая снова кивает и чувствует, что должна. Теперь она точно должна суметь. Новая Первая просыпается вялой, не может ни сидеть, ни говорить, и Пятая не обращает на нее внимания. Она ведь не доставляет проблем, а остальное потом решится. Вторая и Третья с игр возвращаются спокойными, будто их и не тронуло, что М был рядом, касался их, не позволяя ни шевельнуться, ни заговорить, ни хоть как-то проявить живость. Четвертая возвращается в слезах, и Пятая решает, что ей все-таки повезло пропустить вчера игру. Лучше уж быть раздетой перед М без сознания. Она наблюдает, как М завозит тележку с обедом, как расставляет тарелки на столе и понимает — время пришло. Надо действовать. В этот раз по коридору с М она идет спокойно, почти расслабленно. Тут нет ничего полезного, выход надо искать за дверью, а пока можно просто отпустить ситуацию и прикинуться послушной. М заводит ее в новую комнату, и Пятая понимает — это столовая. Тут, в отличие от Комнаты, около стола есть стулья, на самом столе скатерть, несколько блюд, салфетки и… ю Пятая цепляется взглядом за сервировку и понимает — вот он, ее шанс. На столе есть ножи. Да, не кухонные, а простые столовые, но все же. Это ведь лучше, чем ничего. Она позволяет М отодвинуть и придвинуть ее стул, послушно ждет, пока он сам усядется напротив, позволяет ему наложить себе еды, делая вид, что все так и должно быть, что она и правда играет. Пусть только поверит, пусть на секунду отвернется, она успеет. Это ведь не сложно — воткнуть нож. Ей даже не надо его убивать, только ранить, сделать больно. Этого должно хватить, чтобы выбраться. Она послушно ест все то, что М для нее приготовил, смиренно опустив голову к тарелке, но продолжая смотреть на М исподлобья. Нельзя упустить момент, нельзя промахнуться. Она видит, как М одним неловким движением смахивает со стола на пол салфетку, как он чуть дергает руками, будто сокрушаясь о своей неосторожности, как начинает нагибаться. Она не теряет ни секунды, тут же хватает нож покрепче, наклоняется, замахивается… Ее рука упирается во что-то твердое, и это что-то не позволяет ей теперь ни опустить руку для удара, ни поднять ее обратно. Это что-то — кисть М. Это он перехватил ее, это он ее теперь держит, это он не позволяет ей себя порезать. — Куколка так и не научилась быть послушной, — шипит он, и Пятая снова чувствует страх. Десятая говорила, что М предупредил ее после второй попытки. Пятая оказывается непослушной в четвертый раз. — Ничего. Я научу тебя слушаться. Ты будешь очень хорошей куколкой. Пятая чувствует, как М сжимает ее руку сильнее, делая больно, заставляя выронить нож, видит, как он берет со стола какую-то дурацкую, деревянную ложку с огромной дыркой в центре. «Зачем вообще нужна такая ложка», — успевает подумать она, прежде чем М усаживается на стул и тянет ее за собой, укладывая к себе на колени. С первых же ударов Пятая понимает, что ложка не идет ни в какое сравнение с легкой щеткой. Ложка будто бы выбивает из нее весь воздух, все желание сопротивляться и вообще жить. Она готова быть послушной куколкой, только пусть М прекратит, пусть отпустит ее, пусть перестанет бить. В этот раз Пятая не может терпеть молча и спокойно — боль слишком сильная, глубокая, растекающаяся от удара по всему ее бедному заду, и она кричит, брыкается и стучит ногами, не от надежды вырваться, а просто потому, что иначе не получается. В этот раз М бьет ее долго, сильно дольше, чем в прошлый, и Пятая не знает, да и не хочет знать почему. Она хочет избавиться от этой боли. Наконец она слышит, как вместо следующего удара М отбрасывает ложку обратно на стол, чувствует, как он тянет ее за плечи, заставляя подняться. Пятая понимает, что не может стоять, что ее ноги слишком сильно дрожат и подкашиваются, но ей все равно. Пусть М отпустит ее, пусть она упадет на пол и будет лежать, пусть он ее не трогает. М подводит ее к стулу и толкает на него, заставляя Пятую сесть и тут же вскрикнуть от боли. — А теперь, когда куколка снова стала послушной, доедай, — произносит он, и Пятая берет в руку вилку, понимая, что, если не слушаться, М продолжит. Сидеть ровно оказывается невозможно, ёрзать — просто невыносимо, и Пятая плюет и на остатки гордости, и на злость, и на обиду, и просто ест, стараясь сдерживать слезы. Куколки же некрасивые, когда плачут. Наконец ее тарелка пустеет, и М возвращает ее в Комнату. Десятая, кажется, понимает все еще до того, как Пятая падает лицом в подушку и начинает рыдать, стараясь выпустить из себя все, что скопилось в ней за прошлый час. Черт с ней с болью, черт с этим позорным наказанием. Она упустила еще один шанс, она не выбралась, не спаслась! Пятая понимает, что ей нужен новый план, нужно что-то придумать, что-то решить, но она не может собраться с силами. Слишком много всего, слишком обидно за этот дурацкий нож. Слезы не иссякают долго, но постепенно ее рыдания затихают, а сама она снова может дышать. Ничего, все пройдет. Она отдохнет, найдет новый способ. А если и нет — в восьмой день будет ужин, и снова будет нож. И тогда она не промахнется.