Часть 3

Поле было изранено воронками, запахом пороха и влажной земли. Польские части, вымотанные неделями боёв, держались последним усилием. Лейтенант Яновский перебежал между окопами и крикнул сержанту Ковальскому: — Держимся! Они идут волнами, но мы ещё можем их остановить! Ответ заглушил рёв моторов. Над полем боя прошли серебристые тени — британские самолеты. Они пикировали почти вертикально и прорезали немецкую колонну пулемётным огнём. Машины взорвались, солдаты в сером бросились врассыпную. Ковальский оторопел: — Это… англичане? Яновский улыбнулся усталой, грязной улыбкой. — Да. Они пришли. В небе появились ещё самолёты, британские и польские, действующие вместе. Бомбам вторили польские батареи. Немецкое наступление шаталось и ломалось. Сержант, переведя дух, сказал, будто не себе: — Бросили нас в восемнадцатом веке… когда делили страну. А сейчас — нет. Яновский сжал его плечо. — Тогда мы были одни. Теперь у нас союзники, и немцы это видят. По позициям прокатился странный звук — не крик атаки, а гул перемешанных голосов. Немцы выходили из лесополосы, поднимая руки. Сначала десятки, затем сотни, потом целые роты. — Они сдаются! — закричал связной. — Массово, пан лейтенант! Яновский вылез из окопа, подняв бинокль. Вид открывался нереальный: немецкие солдаты бросали оружие, выходили на открытое пространство, вытягивая руки к небу. Их офицеры уже не пытались сдерживать людей. — Они думали, что Британия и Франция останутся в стороне, — сказал он тихо. — Что никто не придёт. Сержант усмехнулся: — А пришли. И теперь немцы не хотят умирать за безумие своих генералов. Поляки поднялись из окопов, принимая пленных. На дороге, среди гружёных трофейных грузовиков, один солдат-пехотинец перекрестился и сказал: — Может, не всё потеряно. Над ними снова прошли британские самолёты. Люди махали им пилотам, а те отвечали креном крыльев. Польша горела, но не падала. И среди смятения и разрушений выросла новая мысль: Союзники пришли — и немцы уже не были непобедимы.

***

Тяжёлые портьеры скрывали шум города. В зале — мрамор, бронза, карта Европы под стеклом. Муссолини стоял у стола, руки скрещены, взгляд — хищный и оценивающий. Вокруг сидели маршалы, министры, генералы, взволнованные и растерянные. Дуче медленно обвёл их взглядом и произнёс: — Господа… — пауза, — войну следует заканчивать в стане победителей. В зале словно кто-то втянул воздух. Муссолини шагнул к карте, ткнул пальцем в область Германии. — Мы не можем ждать. Франция наступает. Британия вступила. Германия трещит. А Итальянская Империя не должна стоять в стороне. Маршал Бадольо осторожно заметил: — Но Германия — наш союзник по Стальному пакту… — Союзник? — перебил Муссолини, подняв брови. — Союзник, который ожидал, что мы будем пехотой его амбиций? Нет. Мы слишком долго играли вторую скрипку. Он повернулся к залу, голос стал громче, почти театральным: — Италия была унижена германцами не вчера, а полторы тысячи лет назад. Когда варвары разрушили Рим и поставили на его руинах свою дикость. Он улыбнулся тонко, почти злорадно: — Думаю, пора… отомстить немцам за 476 год. В зале кто-то неловко хохотнул, но не осмелился громко. Муссолини продолжил уже деловым тоном: — Сегодня мы объявляем войну Германии. Наши войска перейдут австрийскую границу. Адриатика станет нашим морем. Тироль вернётся туда, где ему место — в пределах цивилизации. Генерал Кавальеро поднял руку: — Дуче, наши армии не готовы к крупной операции… — Никто не готов, но Германия — меньше всех. Сейчас она загнана, её фронт рушится, авиация занята на Западе. Это наш момент. Он постучал трубкой по стеклу карты: — Италия всегда вступала в войну поздно — но в этот раз мы вступим вовремя. Он повернулся к министрам: — Подготовьте заявление. Сегодня вечером. Мы вступаем в войну — и этот мир узнает, что Италия выбирает победителей. Когда заседание завершилось и маршалы выходили, шептались между собой: — Война против Германии… Это сумасшествие. — Или расчёт, — ответил другой. — Если немцы рушатся, то Дуче хочет успеть забрать своё. Муссолини остался у окна, глядя на Рим в закате. Он тихо сказал самому себе: — Рим должен возродиться не рядом с варварами, а на их костях. И Италия, не будучи уверенной ни в своей армии, ни в своём будущем, шагнула в войну, надеясь на славу — и на месть, что тянулась через полторы тысячи лет истории.