Защитник

Владимир Смирнов хмурится, сжимая руль скользкими от пота пальцами. Когда Джей Джей Коллинз проигрывает в драке, из его лёгких рвётся выдох облегчения. Коллинз падает на тротуар; у него же от волнения пересыхает в горле. Он не может вспомнить, когда в последний раз испытывал столь яркие эмоции, как сегодня. И это даже приятно. “Не шевелится. Мертва? Нет, расстояние мизерное”, — Владимир спорит сам с собой, а сердце так и колотится: бух, бух, бух! Он сглатывает слюну, подаётся вперёд, вглядываясь в пространство под мостом. “А нет, двигается. Точно живая”. Владимир морщится: раздосадован, но спокоен, ведь Исаев уже спускается со склона, и добить практически обездвиженную женщину для него пара пустяков. Но Джей Джей Коллинз распахивает глаза, и внутри всё обрывается. Кто знает, вдруг даже упавши с четырёх метров она сможет дать отпор? Однако, Коллинз не встаёт, и Исаев всё ближе. А ведь Владимир не хочет этого. Видит Бог — не хочет, однако, Коллинз следовало остаться дома. Это не её игра. Владимир качает головой. Слишком молодая, слишком упрямая, а ещё — наивная, во что-то верящая вопреки всему. Он же пробыл на службе слишком много лет. Он даже не знает, каково это — жить без погон. И как никто другой Владимир понимает, что идти против Системы бесполезно. Этот механизм неповоротлив, однако, его невозможно остановить. Он чудовищен, но рационально верен, и То Самое Решение — сколь угодно бесчеловечное — наверняка утвердили наверху. Утвердили не просто так, ведь, к сожалению, лишь кровавым способом возможно положить конец Однополярности. Шестнадцать ракет. Трагедия для одной страны и шанс для остального мира. То, что Джей Джей Коллинз сделала — немыслимо. Она остановила не просто ядерное оружие, но машину, перемалывающую души словно перезрелые яблоки. Однако, подобное везение не бесконечно, и Коллинз стоило остановиться. … Поверженная, она пытается встать — и не может. Исаев почти спустился. Владимир удовлетворённо кивает и поворачивается к паразиту, которого Коллинз притащила с собой. Связанный по рукам, тот злобно зыркает, что-то презрительно шипя. Плевать. Главное, что её переломанное тело валяется на тротуаре и дёргается в тщетных попытках подняться. Исаев же подбирает нож, чтобы нанести единственный удар. Нет. Так не пойдёт. Как Офицер и Защитник Владимир не может допустить того, что должно произойти. На решение остаются считанные секунды, и Владимир его принимает. Он давит на газ, под визг покрышек разгоняя машину. — Тормози! — с перекошенным лицом Кессель рвётся из своих верёвок, пытаясь помешать, но Владимир не позволяет. Во что бы то ни стало он должен держать руль. Завершить миссию. Уберечь тех, кто действует в интересах всего мира. И пусть от самого Владимира, его свободы, офицерской чести и положения в обществе останутся осколки — неважно. Нужно защитить Исаева, ведь если тот ликвидирует Коллинз самостоятельно, то привлечёт к себе особое внимание правоохранительных органов, а этого нельзя допустить. Обидно. А ещё страшно. Сердце щемит от осознания, что придётся стать в глазах дочери сумасшедшим убийцей. Владимир прибавляет скорость, выворачивая руль и направляя автомобиль на беспомощное тело. Коллинз ещё шевелится. Орёт с пассажирского сиденья Кессель. Брыкается, пытаясь дотянуться, помешать, ибо знает, что следующий — он. Предателю почти удаётся добраться до руля и заставить разогнавшийся внедорожник сменить направление, но в это время происходит удар. Владимир едва не выпускает руль. Кажется, будто сквозь рёв двигателя он слышит хруст костей под покрышками. Машину дёргает; она вылетает на встречную полосу, едва не врезаясь в какой-то BMW — однако, дело сделано. Женский труп — изломанный, с раздавленным черепом — привлекает слетающихся зевак. Что же до Кесселя… Владимир выдыхает. От разъярённого, пусть и связанного психопата отбивается на автомате, сохраняя абсолютное спокойствие. Владимир знает, что надо делать. Как закончить эту историю раз и навсегда. Не убирая ногу с педали, он выравнивает направление, набирая скорость. Машина мчит по своей полосе — вперёд. Быстрее и быстрее. Туда, где дорога сворачивает, а за тонким забором поблескивает гладкой синевой Чертановский пруд. — Мы сейчас утонем! Что ты творишь?! — голос предателя срывается, лицо бледнеет. Он вновь бросается, но поздно: летящая на огромной скорости машина сносит хлипкий заборчик. С громким хлопком подушки безопасности впечатывают пассажиров в кресла, отчего перехватывает дыхание. Оглушительный всплеск — и машина с помятым бампером уходит под воду. — Ты убьёшь нас обоих, псих! — Кессель рычит, отчаянно избавляясь от наконец-то начавших поддаваться верёвок. Его лицо краснеет от ярости, а глаза бешеные: как у озверевшей твари, но никак не человека. Такой не должен жить. И всё же, ненависти к нему нет. Владимир не чувствует ничего. Вдавленный инерцией и сдувающейся подушкой безопасности в сиденье, он дышит глубоко настолько, насколько может. Палец нащупывает кнопку. Давит. Затонированные стекла опускаются, и внутрь врываются потоки мутной грязной воды. — С-сука… — Кессель отстёгивает ремень безопасности, Владимир повторяет за ним, но пока уровень воды внутри и снаружи одинаков, он не открывает дверцу. Рано. А вода прибывает: груди уже не видно, тяжело дышать. Но дверцы не откроются, пока автомобиль не заполнится. Главное — удержать Кесселя, который, жаждя спастись, будет рваться на свободу. Нет. Дверцы заблокированы: хорошо. Воды по горло. Жаждущий жить, Кессель делает глубокий вдох и стремится к окну, но Смирнов его удерживает, рывком возвращая обратно. Кессель должен остаться здесь. Упрямец не сдаётся: хватанув кислорода, начинает бороться. Кессель неистово колотит локтями; Владимир рычит от боли, удар за ударом ломают нос, выбивают зубы, рассекают бровь… затем за резкой вспышкой следует темнота, и их горла рвётся крик ужаса: Владимир осознаёт, что Кессель пальцами выколол ему глаза. Но собственные ладони уже сжимают его горло, всё сильнее и сильнее, а уровень воды почти достигает потолка. Последний вдох. Руки на чужой шее, сжимающие всё сильнее и сильнее... И абсолютная темнота. Кессель рвётся. Держаться. Пытается раздать пальцы. Нет. Держаться. Собственная боль сводит с ума, и к ней подступает ужас при осознании происходящего. Держаться. Кончается кислород… и у Кесселя тоже, ибо тот рвётся изо всех сил, отчаянно и хаотично. Задыхается. Расчётливые движения плавно перетекают в агонию, и, наконец, его тело обмякает. Разжав пальцы, Владимир на ощупь выползает из окна и стремительно поднимается вверх: лёгкие горят, но кислорода хватит: ведь он — капитан атомной субмарины, и подводье — его стихия. Он уйдёт. Скроется. Исчезнет, оставив за собой тела единственных способных разоблачить тех, кто достоин награды. Закономерный, правильный исход. … Вот только исполнить нарисованную воображением от начала до конца картину Владимир не может: ведь он всё ещё сидит на водительском месте, сдерживаемый небольшим нюансом: перед уходом Джей Джей привязала его запястья к ручке над стеклом машины, из чего следует вывод, что такой вариант развития событий представил себе не он один. Внезапно верёвки перерезает небольшое острое лезвие, и звучит команда: — Гони к ней. Живо! Кессель. Вооружённый, невесть как освободившийся… и наверняка представляющий, вероятность какого поворота событий он сводит на нет, приказывая спасти Джей Джей.