Всегда да

Там, под панорамным окном, стоящие в пробке машины едва не наваливаются одна на другую, образуя беспрестанно гудящее нагромождение металла. А в офисе тишина. Симонов пьёт редкими неторопливыми глотками, позволяя элитному коньяку обжигать горло. Стоящему рядом с креслом мужчине не предлагает: лишь бросает на него тяжёлый взгляд. «Поляков, Решетников, Исаев...» — все бумаги по этому человеку есть. Вот только имён у него не меньше двадцати, и настоящее... Симонов морщит лоб: пытается вспомнить, но почти сразу оставляет эту идею. Потому что плевать. Сейчас в кабинете стоит Громов Денис Олегович: фициально — личный телохранитель, а вне бумаг — исполнитель иных разнообразных поручений. Ещё глоток. Который уже за этот час? Тело горит, поры расширяются, но дышать становится легче. — Ты не устранил Кесселя, — интонациями Симонов не обвиняет, констатирует. Однако, взглядом он сжёг бы «Громова» заживо — если бы только мог... и если бы тот не был нужен. Человек у окна не отвечает: лишь коротко кивает, принимая и подтверждая услышанное. Симонов взорвался бы, да чувствуется в этом кивке не наплевательское отношение к операции, а сухая констатация факта: «Громов» не отводит взгляд, не теребит нервно пуговицу сшитого по фигуре пиджака. — Разберись с ним и с девкой. И снова безмолвное «да». Порой Симонову кажется, что Громов, «выданный» одним высокопоставленным, заинтересованным в успехе Дела, знакомым из Службы внешней разведки, какой-то аутист. Вот только поёт этот «добровольно ушедший в отставку» кадр ярче соловья, когда играет очередную роль. — И завтра в Хуамине... ты будешь нужен, — Симонов опустошает стакан финальным глотком — резким, жгучим до слёз. — Предстоит сделка с китайцами. Невозможно переоценить её значимость. Это прорыв. Масштабный выход на азиатский рынок. Новый шаг в укреплении военно-экономических отношений между двумя сверхдержавами. И никто, слышишь, никто не должен этому помешать. Уничтожь любого, кого посчитаешь подозрительным. — Система безопасности бизнес-центра взломана. У меня уже есть полный доступ, — «Громов» говорит тихо — будто опавший лист шелестит на осеннем ветру, и в этот момент Симонов понимает, что жаждал не слов, а хоть какую-то эмоцию, хоть малейший признак вовлечённости. Ничего. Возможно, будь Симонов толику трезвее, ему было бы насрать. Но сейчас... Со своими двумя метрами роста он выше «Громова». Выше любого мужика в своём окружении. Резким движением Симонов поднимается, швыряет подчинённого на стол, будто тряпичный манекен и хватает рукой за горло, сдавливая — несильно, ровно настолько, насколько нужно. Наклоняется. Ниже. Ниже. А вёрткий телохранитель лишь наблюдает, размеренно дыша и слегка щурясь. Никаких контрмер. Всегда «да». Даже если это противоречит основам человеческой природы. И это отвратительно настолько же, насколько притягательно.