Долгая ночь, часть 3

Только выйдя из лифта Владимир чувствует, насколько он устал. Не от пятичасового разговора с почти уже бывшей семьёй и не от долгой ночной дороги. Он устал от пространства, бескрайность которого ломает мозг, от обилия звуков и запахов. Там, на глубине свыше трёхсот метров, подписывая вахтенный журнал, приказы и расписания под монотонный гул двигателей, Владимир грезил о том, как ступит на твёрдый берег, почувствует свежий ветер на своём лице, увидит рассвет. Как уже наконец поцелует Марину и обнимет Варю… Владимир поворачивает ключ в замке квартиры. Пока ещё его квартиры, потому что Марина настроена серьёзно. Забрать Варвару. Квартиру, “ведь ребёнку надо где-то жить”. Истребовать выплату алиментов в полном объёме. “Я бы и так платил. Вот только часть этих выплат пойдёт на содержание её нового ё…” Владимир захлопывает дверь. Разувается. И в который раз вспоминает, что укрываться в безопасном месте Марина отказывается наотрез, а Варя… Его матросы так не ругаются, как вынужденный торчать летом на даче вдали от города урбанизированный подросток. Подросток, живущий в интернете, на тиктоках и либеральной повесточке. Дочь, за воспитанием которой он, всё время находящийся в плавании, не уследил. Повесив куртку, Владимир достаёт из кармана пачку сигарет. Закуривает. На кухню он идёт с сигаретой в зубах: всё равно презрительно носик никто не сморщит. А ведь Владимир даже по этому скучает… На Варю сейчас всем плевать. Так называемый “дядя Лёша” позволяет ей всё: сделать пирсинг, о котором Владимир запретил думать ещё год назад, сидеть в Интернете до трёх ночи, обжираться чипсами. Варя считает это свободой, ухмыляется, показывая треклятую серёжку в брови, да только никому наивная девочка там не нужна: болтается без присмотра, вот и делает, что хочет. Варя не понимает. Рвётся в ту жизнь. А он… … Он едва не убил женщину, спасшую двести миллионов человек. Почти переехал её, распластанную на асфальте в тот момент, когда она нуждалась в помощи. В тот момент ликвидация американского солдата, лезущего не в своё дело, казалась единственно верным решением. Защитой государства, которому он, капитан первого ранга, присягал. Но сейчас Владимир не уверен в своей правоте. Действительно ли смерть двухсот пятидесяти миллионов человек — это то, что должно оставаться делом одной страны? Как остался когда-то Курск?.. В квартире тихо, и тишина давит сильнее экстремальных глубин, на которые порой приходилось уходить дабы оставаться незаметными для чужих радаров. Владимир достаёт из раковины пепельницу. Моет. Вытирает. И только потом стряхивает накопившийся пепел. Так и стоит над разделочным столом, неторопливо докуривая, а после тянется к холодильнику, чтобы сделать пару бутербродов. Но, щёлкнув кнопкой электрического чайника, Владимир замирает. Обращается в слух. Нет. Показалось. Не может паркет в гостиной скрипнуть под чьим-то шагом. Он ведь в квартире один. Отмерев, Владимир достаёт из холодильника колбасу, а из полки — дощечку… и резко оборачивается, срывая с магнитного держателя большой мясницкий нож — но лезвие чужого — карманного — уже свистит в воздухе, и Владимир едва успевает уйти с линии удара. Коротким сильным ударом вогнав нож в чужую печень, резко выдёргивает… но лезвие скользит в плоти недостаточно быстро: влетевший на кухню долговязый чертила охаживает по голове табуреткой, да так, что от резкой боли мир вспыхивает и сразу темнеет. Ноги подкашиваются, пальцы крепче стискивают нож. Правый глаз и переносицу заливает тёплой кровью: лоб рассечён. Владимир размыкает веки — и едва не летит на пол от следующего удара, этой же табуреткой в висок. Мир вокруг пошатывается, накатывает тошнота — и сильный удар ногой в живот всё же опрокидывает Владимира, из последних сил удерживающего рукоять ножа. Распластанный на белоснежном кафеле, с залитым кровью лицом, он задыхается. Игнорируя умирающего товарища, нападающий склоняется, закрывая своей выбритой башкой падающий из лампы свет. — Тебе это не понадобится… И прежде, чем Владимир успевает среагировать, тот резко, с силой наступает на запястье сжимающей нож руки — под болезненный хрип спасительная рукоять выпадает из разомкнувшихся пальцев. Нападающий неспешно наклоняется. Поднимает. — Ну шо, гнида? Смерть предателям? Опустившись на колено, выродок резко замахивается — и бьёт ножом прямо в сердце. Не ответить. Не увернуться. Не спастись. Если только не… Резко выдохнув, Владимир вскидывает руку — и широкое лезвие мясницкого ножа входит в ладонь, вспарывая кожу, разрезая сухожилия и кроша тонкие косточки, но адская, невыносимая боль где-то там, на периферии. Рванувшись из последних сил, Владимир хватает напающего за ворот рубашки — и, дёрнув вниз, с силой бьёт лбом в лицо, ещё и ещё, будто вколачивая сломанную переносицу вглубь черепа. После чего, выдернув нож из собственной ладони, Владимир перерезает не успевшему отстраниться выродку горло — и только после этого, забиваемый чужой кровью, он позволяет себе обессиленно упасть.