Глава 25. Бытовуха по Мацуновски (Рури и Осомацу)

Мы с Мацуё-сан находились на кухне и готовили панкейки. Я уже третий день живу с семьёй Мацуно и пока ничего плохого не случилось. Мать семейства относится ко мне как к дочери. Учит готовить и показывает, как убираться в доме. Учит быть домохозяйкой. Мацузо целыми днями пропадает на работе. Но его состояние меня беспокоит. Он часто держится за сердце и тяжело дышит. Другие, почему-то, игнорируют это. Сами братья стараются скрасить мои будни. Тодомацу предлагал пойти в торговые центры, чтобы подобрать мне одежду на лето. А то кроме красной толстовки, джинс, носков, пижамы, в которой я появилась и двух платьев (белое и красное) у меня ничего нет. Да и бельё, как он мне говорит, надо тоже подобрать (Почему ты так много знаешь об этом, Тотти?). Джушимацу за эти дни попытался объяснить мне - как играть в бейсбол. Я ничего не поняла, но старалась не подавать виду. Пару раз мы играли на заднем дворе, но я слишком быстро выдыхалась. Активный отдых не для меня. Ичимацу пару раз говорил со мной. Либо об Осомацу, либо о кошках. Мне нравится, что он заботится об уличных кошках. Но больше тем, пока, у нас не было. Чоромацу поделился парой своих ранобэ, чтобы я не скучала. Ну и говорил пару раз о своих увлечениях айдолами. Даже сказал, что общается с одной из таких. Я уже было обрадовалась за него. Дружить с айдолом - мечта многих. Но потом выяснилось, что он о Тотоко. Я пару раз видела её после золотой недели, и всегда она смотрела на меня с презрением. Карамацу решил, что я его ближайший друг-фанат, вчера хвастался своим образом, который не отличался от его обычного повседневного. А Осомацу... С ним всё сложно. После того, как я осталась в его доме, он словно стал более задумчивый и напряженный. Не так часто шутил. Он словно стал отстранённым. Иногда я ловлю его взгляд на себе — рассеянный, неуверенный — но стоит мне что-то сказать, как он тут же отводит глаза и начинает что-то несмешное бормотать, будто пытается найти старую версию себя, весёлого и бесшабашного. - Осторожней, Рури-чан, - Мацуё легонько коснулась моей руки, - Этот блинчик уже пора перевернуть. Видишь, пузырики пошли? - Ой, да, прошу прощения, задумалась, - я неловко улыбнулась и поддела панкейк лопаткой, стараясь не выронить его с края сковородки. Мацуë смотрела за тем, как я готовлю, а потом вышла, сказав, что пойдëт пропылесосит наверху. Когда она выходила, за дверью появился Чоромацу. Он поприветствовал мать и зашел внутрь, усаживаясь за стол. - Доброе утро, Рури-чан, - улыбнулся мне парень. - И тебе утречка, Чоромацу-кун. Хорошо спалось? - Более-менее. А ты? - Ну... - я немного засомневалась. Наверно всë же стоит сказать, что я не очень хорошо сплю, - Такое себе? - Почему? - Чоро звучал обеспокоено. Я сделала глубокий вдох: - Я переживаю, если честно. Наступила пауза. Чоромацу явно задумался о моих словах. - Это из-за тех ученых? Или... - он замолчал, словно догадывался, что именно меня беспокоит, - дело в одном болване? - Скорее последнее, но первое тоже меня беспокоит, - честно призналась я, а потом тяжело вздохнула, - Тот "болван" немного... Отстранился, что ли. Сделала ли я что-то не так или почему так случилось? Он как будто... - Как будто боится, - закончил Чоромацу, - Он не скажет тебе это напрямую. Вообще, я не уверен, скажет ли он хоть кому-то. Но… ты ему не безразлична. Я нахмурилась, опустив взгляд в миску. - Почему ты так думаешь? - Потому что я его знаю. Он не замолкает без причины. Он шутит, когда нервничает. Но в последнее время - ничего. Он будто… замыкается. Знаешь, как у старого телевизора звук пропадает, но картинка ещё есть. Он посмотрел на меня серьёзно: - Он начал задумываться. О себе. О своих чувствах. О тебе. А для Осомацу это почти революция. Я вздохнула. - Я не хочу, чтобы ему было из-за меня тяжело. - Не думаю, что тяжело в плохом смысле, - мягко сказал Чоромацу, - Просто он чувствует, что ты - из другого мира. Что ты можешь уйти. А он… останется. Не пытайся вытащить из него признание. Просто будь с ним. Он сам найдёт путь. Я отвернулась, продолжая мешать тесто, хотя оно уже давно было готово. Моя рука двигалась машинально, но внутри будто застрял узел. - Я думаю… ты преувеличиваешь, - сказала я тихо, - Осомацу-сан… он просто хороший человек. Друг. Заботится, как все вы. Чоромацу слегка наклонил голову. - А ты уверена, что только как друг? - Конечно, - слишком быстро ответила я и тут же почувствовала, как щёки предательски вспыхнули, - Он... Он взрослый человек, я - гость из ниоткуда, и вообще, всё это временно. Никаких чувств быть не может. Не должно. Чоромацу вздохнул, но не стал спорить. - Иногда чувства появляются как раз тогда, когда их "не должно быть". И это пугает. И тебя, и его. Но отрицать - не значит, что их нет. - Ну уж нет, - я с нажимом вылила порцию теста на сковородку, - Он просто молчит, потому что ему, может, неловко. Или устал. Или… просто не знает, как ко мне относиться. Я же из другого мира, я вообще как инородное тело тут. Всё это - временно. Чоромацу встал из-за стола, будто не хотел настаивать. Подошёл ближе, взял с полки кружку и налил себе чаю. - Знаешь, Рури-чан… иногда "временно" - это просто то, что ещё не стало "навсегда". Он взглянул на меня с лёгкой, спокойной улыбкой и добавил: - Ты не обязана ничего чувствовать. Но ты обязана быть честной хотя бы с собой. Иначе сама не заметишь, как сделаешь больно не только ему, но и себе. Он вышел из кухни, оставив после себя аромат чая и ощущение странной тревоги. А я осталась стоять у плиты, глядя, как пузырится тесто на горячей сковородке. Блин получился почти идеальным. А вот с чувствами - всё было куда сложнее.

***

Я стоял у открытого окна, вяло жуя хлеб с джемом. Утро было солнечное, но как-то не радовало. В доме пахло панкейками, и это бесило. Потому что я знал, кто их готовит. И кто будет их есть. И кого я всё утро избегал, как полный идиот. - Ты выглядишь так, будто жуешь гвозди, а не хлеб, - раздался за спиной голос Ичимацу. Я даже вздрогнул. Он всегда появляется тихо, как призрак, особенно когда мне не хочется разговаривать. - Может, это и были гвозди, - буркнул я, не оборачиваясь. Ичимацу сел на диван, устало смотря мне в спину. Я сделал вид, что меня это не напрягает. - Ты чего уже который день прячешься от Рури? - Не прячусь, - я усмехнулся, - Я просто… ну, занят. Сильно. Очень. - Угу. Сильно занят тем, чтобы стоять у окна и жевать тоску. Понял. Я закатил глаза и всё-таки повернулся к нему. - Я не знаю, что делать, ладно? Она из другого мира, у неё там, возможно, семья, друзья, жизнь. А я… Я просто придурок, который даже не может нормально с ней поговорить, не съехав на шутки про трусы и пиво. Ичимацу молча смотрел на меня. Иногда мне казалось, что он умеет видеть людей насквозь. И вот сейчас - точно так. Противно. — Ты же знаешь, что ты ей нравишься, — сказал он спокойно, — Даже я это знаю. А я с ней почти не говорю. Я хотел было съязвить, но только выдохнул. - А что с того? Это ничего не меняет. Она уйдёт, Ичи. Рано или поздно. Может, через месяц. Может, через год. И если я что-то скажу… будет только хуже. Я не хочу, чтобы ей было тяжело. - А может, хочешь, чтобы тебе было проще? Я замолчал. Потому что, чёрт возьми, он попал в точку. - Она хорошая. Живая. Тёплая, - Я потер шею, чувствуя, как будто там засело что-то острое, - Я боюсь привязаться. А ещё больше боюсь, что она уже стала чем-то важным, а я — нет. — Значит, веди себя как человек, а не как трусливый комик. Это хотя бы даст тебе шанс. Я криво усмехнулся и снова повернулся к окну. - А если я провалю этот шанс? Если всё, что я скажу, только испортит? Ичимацу пожал плечами, как будто это вообще не проблема. - Тогда хотя бы будешь знать, что пытался. А не будешь сидеть в одиночестве и гадать, что было бы, если бы ты не сдрейфил. Он встал, похлопал меня по плечу и уже на выходе добавил: - И вообще… ты ей важен. Даже если она сама пока не хочет это признавать. Так что, может, хватит ныть, а? Я остался один. В комнате было тихо. Я закрыл глаза и сжал кулаки. - Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Всё было слишком реально. Слишком по-настоящему. А я не привык к настоящему. Я привык играть, дурачиться, делать вид. Но с ней... я не хотел делать вид. И, может, именно это и пугало больше всего. Я глубоко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и вышел из комнаты. Пора перестать быть трусливым комиком. Ноги казались ватными и тяжёлыми. С каждым шагом мне хотелось развернуться. Но я говорил "нужно перестать убегать". В зале сидели мои братья. Завидев меня, они стихли, и с интересом смотрели на меня. Я подошёл ближе к кухне. Дверь была слегка приоткрыта. За плитой стояла Рури, переворачивала панкейки на сковородке. Я не решался войти внутрь. Смотрел за этой умиротворительной сценой. Сердце бешено стучало. То ли от страха, то ли от переполняющих чувств. Сейчас или никогда. Я зашел внутрь. - Эй, - сказал я, почесав затылок, - Блины… вкусно пахнут. Рури кивнула, переворачивая очередной панкейк. — Да, готовила в начале вместе с Мацуё-сан. Но она ушла убираться. Я поёрзал на месте, не зная, куда деть руки. - Слушай... - начал я, но слова застряли в горле. Блин, так тяжело говорить, когда всё внутри кричит "скажи честно". Но вместо этого я ляпнул первое, что пришло в голову: - А ты знала, что настоящие мастера по поеданию блинов могут съесть сто штук за раз? Я, если что, почти чемпион. Почти. Рури обернулась на меня через плечо и улыбнулась — такая лёгкая, немного смущённая улыбка. Наверное, она ждала чего-то другого. Чего-то настоящего. Но я... не мог. - Правда? Сто штук? - спросила она, приподняв бровь. - Ну, может, не сто, - я махнул рукой, - Девяносто девять. С одним я, эээ... душевно простился. Торжественно. Салют был. Оркестр играл. Рури тихонько засмеялась, прикрывая рот рукой. - Ты неисправим, Осомацу-сан. - Ага, - я с нарочитой гордостью хлопнул себя в грудь, - Профессиональный бездельник, по совместительству — чемпион по съеданию панкейков и рассказам нелепых историй. Она снова улыбнулась, и на этот раз её глаза засияли чуть теплее. А у меня внутри будто кто-то стиснул сердце — и отпустил. Я подошёл ближе, опёрся локтями о стол, глядя на неё. - Так что... если тебе вдруг понадобится кто-то, чтобы съесть лишние блинчики... ну... я всегда готов пожертвовать собой ради благого дела, - театрально вздохнул я. Рури тихо хихикнула, покачав головой. - Спасибо за твою самоотверженность, герой. - Всегда пожалуйста, - ухмыльнулся я. И в эту секунду я понял: может, я и трус. Может, не решаюсь сказать ей, как она для меня важна. Но... хотя бы сейчас я смог заставить её улыбнуться. А это — уже победа. Пока этого достаточно. Я помог ей снять готовые панкейки на тарелку. Они были золотистые, ровные — настоящая красота. Чёрт, даже блины у неё получаются лучше, чем у меня вся жизнь. - Так, шеф-повар, - сказал я, нацепив на лицо самую серьёзную мину, - Мы достойны Мишленовской звезды. Или хотя бы медаль за доблесть в жарке теста. Рури усмехнулась: - Думаешь, стоит открыть ресторан? - Конечно! - с энтузиазмом поддержал я, хватаясь за импровизированный блокнот, сделанный из бумажной салфетки, - "Ресторан Рури: Блины, кофе и слёзы счастья!" - Звучит... странно, - фыркнула она. Рури тихонько рассмеялась, села за стол и положила себе пару панкейков на тарелку. Я тоже сел напротив, глядя, как она поливает их мёдом. Её движения были мягкими, неспешными, и я вдруг почувствовал, как внутри всё снова скручивает: хотелось заморозить этот момент, оставить его навсегда. Но я привычно натянул на лицо лёгкую улыбку и взял вилку. - Надо будет ещё добавить в меню "Блин беглого бездельника", - задумчиво пробормотал я, - Такой, знаешь, немного подгорелый, зато с характером. - Тогда ты сам будешь его олицетворять, да? - подколола она. - Точняк! Моё фирменное блюдо, - кивнул я, изображая гордость, хотя внутри становилось всё горче. Мы ели молча несколько минут. Время от времени наши взгляды пересекались — её взгляд был тёплым, чуть задумчивым, а мой... я боялся, что в моём взгляде она увидит слишком много. - Осомацу-сан... - вдруг тихо сказала она. Я поднял глаза. - Ты уверен, что у тебя всё в порядке? - её голос был осторожным, мягким. Я чуть не выдал себя. На секунду хотел сказать: "Нет. Я боюсь. Мне тяжело. Я не хочу, чтобы ты уходила". Но вместо этого я снова соскользнул на привычную дорожку: - Конечно! - бодро сказал я, - Просто... тренирую новую суперсилу. Сверхспособность быть загадочным и молчаливым. Думаю, скоро я смогу сидеть и загадочно страдать целыми днями. Без перерыва! Рури закатила глаза, но на её лице снова появилась улыбка. - Ты странный, - сказала она. - А ты только сейчас это поняла? - я подмигнул ей. Она тихо рассмеялась и снова вернулась к своему завтраку. А я сидел напротив, жуя свой панкейк, чувствуя, как каждый кусок становится всё труднее проглотить. Потому что за всей этой клоунадой я прятал одну простую правду: Я хотел, чтобы она осталась. Навсегда. Но пока я мог только молчать. И шутить. Потому что иначе... я бы просто не справился. Весь день прошёл как в тумане. Мы убирались, возились в саду, смотрели телевизор. Я шутил больше обычного — будто старался забить шумом собственные мысли. Даже братья, кажется, начали что-то подозревать. Но вслух никто ничего не сказал. И вот вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, а дом наполнился спокойной суетой — звуками посуды, тихими разговорами, шорохом газет — я выбрался на веранду. Накинул лёгкую куртку, взял банку пива (привычка, от которой не так-то просто отказаться) и плюхнулся на старенький стул. Передо мной растекался золотистый закат. Тёплый ветер гонял по саду пыльцу и запах цветущих деревьев. Всё было тихо. Почти слишком. Я сделал глоток, глядя, как небо медленно темнеет. И вдруг сам себе подумал: "Если бы мог остановить время... Оставить её здесь. Навсегда." Я усмехнулся. Горько. - Ну и кто ты после этого, а, Осо? - пробормотал я вслух, - Влюблённый идиот? Ветер трепал края моей куртки. Казалось, даже воздух смеётся надо мной. Я запустил свободную руку в волосы, устало их теребя. - Да не... - сказал я самому себе, - Просто... тронутая на голову картошка. Старая, потрёпанная картошка, которая решила, что заслуживает солнышка. Я выдохнул и поставил банку на перила. Смотрел, как последний луч солнца скользит по крыше соседского дома. - Всё временно, Осо, - шёпотом сказал я, будто убеждая себя, - Она вернётся в свой мир. А ты останешься тут. Всё, как всегда. Ничего нового. И всё же, несмотря на все эти мантры, на всё это "ничего нового", внутри меня что-то ноющее, упрямое отказывалось верить в это. Хотелось — впервые за долгое время — верить в невозможное. Но вслух я снова хмыкнул: - Вот только не вздумай влюбляться, болван. Любовь — это как налог на зарплату: у тебя её нет, а налоги всё равно платить приходится. Я усмехнулся своей собственной шутке и откинулся на спинку стула, запрокинув голову. Ветер пах Рури. Или мне уже казалось? "Дай мне ещё чуть-чуть, — подумал я. — Хотя бы немного времени с ней. А потом... потом я как-нибудь справлюсь." Я закрыл глаза и просто сидел так, слушая, как в доме кто-то смеётся, кто-то перекликается, кто-то возится с посудой. Семья. Дом. Она. Всё было сейчас. И мне страшно хотелось, чтобы это "сейчас" никогда не кончалось.