Глава 4. Исчезновение бессмертной

      Её обеспокоенное лицо вглядывалось в его лицо. Герберт заметил, как нежно трепетали ресницы, как вглядывались в него чёрные, как мёртвые розы, глаза, как заалели щёки от такой беззастенчивости.          «Разве призраки могут краснеть?» – пронеслось в голове, и Герберт снова закрыл глаза.         А потом он вспомнил, как краснела она, когда он был с ней. Как стыдливо прикрывала щёки ладонями и с каким безумством отзывалась она ему.        Губы сами собой растянулись в мальчишеской улыбке. Он вытянул руку, дабы поймать краснеющее лицо и притянуть к себе, но понял, что рядом никого.        Герберт разомкнул глаза и поднялся с софы. Он знал, Амаранта только что была здесь, но где сейчас и почему снова ушла – загадка.        «Амаранта, доброе утро. Покажитесь мне?» – вопрошал он в темноту библиотеки, застёгивая рубашку. Ответа не последовало, и он повторил: «Амаранта, милая…»       Выходя из библиотеки, отпер замок. Утренний особняк был необычно тих.        «Должно быть, всё слуги разбежались» – отметил про себя Герберт, обходя длинные тёмные коридоры и залы. Перед ним расступалась тьма, и эта же тьма поглощала внутренности с каждым шагом, когда он не видел её.        Он звал её, просил показаться ему, поговорить. Он точно знал, что хотел сказать, то и дело прокручивал в голове слова.        Обойдя северную половину особняка, ноги сами повели его в тот зал, где висел портрет Амаранты.        «Увидеть, вспомнить её черты» – кричало сердце, не доходя до разума.        Она была здесь. Вглядывалась в свой портрет с той же внимательностью, с какой вглядывалась в его лицо перед пробуждением.        Был уже полдень, лицо горело от проникавших в залу лучей, но Герберт всё равно сказал: «Доброе утро», а когда она посмотрела на него, неожиданно робко добавил: «Я вас искал».        – Для чего? – отозвалась Амаранта.        – Эта ночь. Всё, что мне снилось, всё это… Это были вы? Вы были со мной там… На вересковой роще?       Герберту уже не нужен был ответ. Её алые щёки сами выложили ему всё обо мне и этой ночи. Его кровь забурлила, он вмиг подошёл к ней. Попытался притянуть к себе, но понял, что здесь она – лишь холодный призрак. Рука прошлась сквозь ледяную завесу.        – Амаранта. Я должен кое-что вам сказать. Прошу, выслушайте меня.        Амаранта, до того стоящая к нему в полуобороте, развернулась полностью. Его взгляд упал не письмо, что она сжимала в руках.        Герберт вдруг потерял все слова, глядя только на письмо, а потом поднял взгляд на неё. На вопросительный взгляд она лишь грустно улыбнулась. Протянула ему письмо.        Зачарованный странностью, Герберт взял письмо, и в следующее мгновение – Амаранта исчезла.        «Снова исчезла! Проклятая своенравность! – воскликнул Герберт, сжимая оставленное письмо. – Да она играет со мной!»       Он вновь принялся звать её, упав в кресло. Извинялся за грубые слова и брань, за скверный характер. Она не отвечала. Молчала. Она исчезла. Он начал терять терпение.        Поднялся, бесцельно двинулся по особняку.       «Кто знает, что взбрело ей в голову. Появится в библиотеке, как ни в чём не бывало…» – думал Герберт, а отчаяние подбиралось к нему, опутывая сердце розовой колючей лозой.        А библиотеке Амаранты не было. Нигде во всём северном крыле. Ни в залах, ни в кабинетах, ни в спальных комнатах. Амаранты, кажется, не было во всём особняке.        Герберт с такой отчаянностью искал её, потому что мысль о том, куда она пропала, была ужасной. Он отгонял её со всей горячностью, но она настигала, как преследующий зверь, желающий разорвать плоть на клочки.        «Она не показывается, потому что не хочет прощаться. Должно быть, прощания в письмо» – догоняла мысль, а руки сильнее сжимали письмо.        …Герберт не совсем помнил, как снова оказался в библиотеке, сидя на полу и сжимая бутылку абсента. Кажется, что-то шептали тени, но теперь он точно понимал, что сошёл с ума, а значит, дело кончено.        Письмо лежало перед ним, а он зачарованно глядел на него, не желая даже прикасаться.        – Решила избавиться от меня, побоялась сказать в глаза? – едва выговаривал он пьяным языком, надеясь, что Амаранта услышит. – Чёрта с два я распечатаю твоё поганое письмо.        Последующие дни прошли в пьяном тумане. Он без конца бродил по особняку, зовя её и прикладываясь к бутылке. Должно быть, распугал оставшихся слуг, потому как ни ключница, ни экономка, уже не пытались воззвать к его совести.        Герберт снял портрет Амаранты в зале и перенёс в библиотеку, где теперь ночевал. Он уже не читал, не искал ответа её бессмертия, но как и прошлые дни, когда она была с ним, быть в библиотеке он уже привык. Разговаривал с её портретом. Отсчитывал дни, когда его выставят из родового особняка за долги. Тогда им не придётся прощаться.        Тогда ему незачем будет читать её письмо, на которое сейчас он старается даже не смотреть.        И всё же дни шли, и ничего не менялось. Особняк был тих, и Герберт черствел, ожидая конца. Почему-то теперь убраться из особняка для него – всё равно, что шагнуть с крыши. Это мысль в его голове приобрела необычайную чёткость.        Теперь он отсчитывал дни до казни. Скоро ему пришло письмо из суда – его особняк продан и ему стоит убраться в ближайшие дни. Герберт, прочтя письмо, усмехнулся. В груди разливалась такое далёкое, тихое, противоречивое облегчение.        Вещей у него было немного. Денег, припасённых на крайний день, должно было хватить на то, чтобы снять какое-никакое жильё или найти приют у старых друзей. Герберт, раздумывающий о том, что ещё ему может пригодиться, вдруг наткнулся взглядом на то самое письмо.        Он не хотел его читать, не хотел прикасаться к нему, но… Всё же, по какой-то причине Амаранта не сказала ему это лично. Не смогла или не захотела – ему уже всё равно. Он прочтёт и представит, как она говорит ему то, что пишет. Возможно, так он сможет её отпустить.        «Прощай, моя Амаранта» – шептал он себе, крутя в руках письмо, не решаясь его распечатать. Пальцы скользили по плотной шершавой бумаге.        Прежде чем он успеет передумать, Герберт оторвал квиток, развернул письмо.         По желтоватой бумаге бежали выведенные чернилами изящные строки. Герберт вздохнул, набираясь храбрости, и погрузился в письмо, наяву слыша слова Амаранты.