2.1 Никто не знает, что скрывает человек, пока его разум не будет вскрыт.

***

Он… Он такой маленький. Хуа Чэн, невольно ошеломлённый незнакомыми, но не сказать, что неприятными ощущениями, сжимал в руках сверток теплого покрывала. Вэй Ин, весь раскрасневшийся после принятия ванны и в спальных одеждах из шелка, тихо сопел, пуская слюни на плечо Хуа Чэна. Но тот, казалось, даже не замечал запачканной ткани, вместо этого сосредоточив все мысли на совершенно другом. Он в самом деле очень маленький. Хуа Чэн сжал свёрток еще крепче. Почему он не сделал этого раньше? Почему он оставил его в прошлый раз?

— Вэй Ин, — он с силой сжимал его в объятиях, судорожно стирая слезы с его щек.

— Я устал, — слабо отозвался он.

— Нет…

Не ты, не ты, не ты, не ты.

— Прости, — и шепотом, — А-Дие.

Хуа Чэн уже давно мертв. Но ему казалось, что он снова умирает.

Это был первый раз, когда он назвал его так. Первый и последний. Хуа Чэн не был очевидцем тех событий, сейчас у него в наличии лишь воспоминания, но даже так. Он не мог не ощущать, как его мертвое сердце снова и снова разбивалось на кусочки, когда он просто думал об этом. На душе и тепло, и тепло настолько, что почти сжигало до тла. В той жизни он оставил Вэй Ина, перестав навещать его, когда тому едва исполнилось два года. Тогда он вообще не задумывался об этом. Хуа Чэн слышал молитвы его родителей, которые очень хотели ребенка, но не могли завести его. Он долгое время наблюдал за ними. За их нежным отношением друг к другу; за ласковой игривостью женщины и уравновешенностью мужчины. Он смотрел на них. Но видел совершенно другого человека. Хуа Чэн всегда считал, что люди кланялись ему лишь из страха за свои жалкие жизни или желания большей силы. Не то чтобы это не было правдой. Но эти двое по неведомой причине молились ему, как тому, кто приносил удачу. Опять же, не то чтобы они не правы. Но о последнем мало кто знал, как и знал о причине того, почему он никогда никому не помогал, кроме того, что ему было всё равно равно на их жизни. И то, что он благословил их, стало неожиданностью, и в особенности для него. Возможно, он даже несколько переборщил с желанием помочь кому-то, кто отдалённо напоминал ему его бога, как выяснилось гораздо позже. Когда он встретил Вэй Усяня, мгновенно узнав в нём того очаровательного мальчика, чьи глаза были подобны его призрачным бабочкам. Размышляя над их встречей, Хуа Чэн счел вполне разумным, что Вэй Усянь оказался более расположен к тёмной ци, чем любой другой человек. В конце концов, его родителей благословил демон. Это могло объяснить еще и то, что Вэй Ин — в отсутствие золотого ядра или даже сейчас — будучи обычным человеком, мог переносить жизнь в Призрачном городе без всяких проблем для здоровья, в то время как другие дети заболевали почти сразу, как только переступали границу между миром живых и мертвых. Но дело в том, что Вэй Ин не мог быть похож на него внешне, и то, что он всё же оказался похожим на него — это абсурд. Он никак физически не был связан с его зачатием, но вот — он видел — помнил — их сходство в лице повзрослевшего Вэй Ина. У них была похожая форма глаз, линия челюсти, и даже телосложение больше напоминало его самого, чем его родителей. Возможно ли, что его суть просто оказалась сильнее сути двух заклинателей, и кровь особо не имела значения? Он был похож на своих родителей, но гораздо в меньшей степени. Зная об этом, к младенцу в этой реальности Хуа Чэн относился более трепетно и мягко, чем сам того от себя ожидал. Когда Вэй Ин только родился, он часто ловил себя на мысли, насколько маленьким, хрупким и слабым, но неимоверно очаровательным тот выглядел. Настолько, что Хуа Чэн боялся запятнать его, и он преисполнился святого ужаса, когда понял, что чувствовал себя рядом с этим ребенком таким же грязным, каким ощущался Хун-Хун-эр рядом с наследным принцем. Он никогда не показывался на глаза его родителям, но всегда был видим, навещая Вэй Ина в колыбельной. Если он не мог прийти сам, то отправлял для наблюдения бабочек, и он ни за что бы не признался вслух, насколько забавно было наблюдать за недоумением молодоженов, когда те пытались отогнать необычно выглядищих бабочек от их сына, но те снова и снова возвращались обратно. Хуа Чэн также не признался бы в том, что мир казался ему чуточку светлее, когда он слышал, как Вэй Ин пораженно ахал и хихикал, глядя яркими глазами на бабочек, приносящих вреда не меньше, чем он сам.

Он пытался стереть из памяти измазанное в крови и слезах лицо с потухшим взглядом, которые уже не были похожи на призрачных бабочек.

Но даже так он упустил из виду тот момент, когда родители Вэй Ина ушли на охоту и больше не вернулись. — Хун-гэгэ! Он даже развернуться не успел, когда в его ноги врезался теплый и дрожащий от слёз комок, обхватив его ноги с такой силой, что имей он настоящее тело, точно остались бы синяки. Без всяких раздумий наклонившись к нему, Хуа Чэн отцепил от себя сопротивляющегося ребенка, вместо этого взяв того на руки. — Я держу тебя, — заверил он, подстраиваясь под тянущегося к его шее Вэй Ина. — А-дие и А-ньян… они… — он продолжал плакать и заикаться, на что Хуа Чен только крепче прижимал его к себе. — Я знаю. Знаю. Прости, что не пришёл раньше. — Но ты… Ты пришёл, — возразил Вэй Ин. Я опоздал. Я обещал, что этого больше не повторится, и всё равно опоздал. — Всё будет хорошо. Ты у меня. Он стоял и не двигался еще некоторое время, прежде чем отодвинуть Вэй Ина настолько, чтобы можно было взглянуть ему в глаза. Сам того не осознавая, Хуа Чэн разглядывал его более мягким взглядом, почти пораженным и непонимающим. Он отвернулся, уставившись на стену, пару мгновений думал о чем-то не совсем осязаемом, но вскоре снова вернулся к Вэй Ину. И вопрос, который он в последствии задал ему, против его воли чувствовался скованно и неуверенно, с головой выдавая переполняющее сердце волнение. — …Вэй Ин пойдёт с этим гэгэ? Он не понимал, насколько сильно давило знание висящего на Вэй Ином топора, и что он не в безопасности вдали от него, пока не получил яростное согласие. Ему хотелось облегченно выдохнуть, но он удержал себя от этого.