Глава 10

***

      — Я расскажу тебе кое-что из того, что я понимаю, и кое-что из того, что не поддаётся моему осознанию, — сказал Гейдж, куря и направляя фургон обратно по мрачным улицам и авенидас к отелю Торпа. — Ты знаешь, что не так давно тут были национальные выборы. Правительство США, которое так или иначе пыталось контролировать эту страну с пятидесятых годов прошлого века, придавало большое значение тому, чтобы эти выборы стали первым в истории Гватемалы случаем, когда власть в правительстве была передана от одного избранного гражданского лица к другому избранному гражданскому лицу… Демократия, да? Ну, это риторическая чушь Госдепартамента. Если сказать, что это так, это не значит, что это так на самом деле. Но все люди в Штатах, которые хотят верить, что демократия в Латинской Америке развивается, могут откинуться на спинку своих мягких кресел с самодовольной отрыжкой и смотреть футбольный матч, не беспокоясь об этом… потому что Госдепартамент утверждает, что демократия в Латинской Америке процветает. — Гейдж выбросил сигарету из окна фургона.       — Факты на местах совершенно разные, — он поднял большой палец. — Первое: армия контролирует всё, — Гейдж распрямил указательный палец.       — Второе: существует крошечная богатая элита, которая владеет большей частью пахотных земель и в значительной степени контролирует экономическое состояние страны. Третье: военные поддерживают эту несправедливую ситуацию, и между военными и этой торговой элитой завязывается легкий роман. Но в целом они дополняют друг друга, и оба хотят, чтобы статус-кво оставался именно таким. Иногда военные выходят из-под контроля, но в целом между деньгами и репрессивным насилием существует своего рода ужасная система сдержек и противовесов. Четвертое: больше всех проиграют девяносто процентов населения. — Тейлор потряс в воздухе широко раскрытой ладонью, ловко управляя рулевым колесом второй рукой.       — И пятое: ничто из этого не изменится. Гражданское «правительство» — это настоящий фарс. В ту минуту, когда они поднимают шум так, будто собираются сделать что-то существенное, например, демилитаризацию, аграрную реформу, перераспределение земли, любой шаг к реальному гражданскому контролю над страной, органы законодателей, политиков, судей и бизнесменов — или члены их семей — начнут появляться, как дохлые мухи в осеннем окне. Внезапно все громкие слова и идеализм исчезают в атмосфере чистого страха. «Демократизация» по-прежнему остаётся лишь американской фантазией.       Гейдж наконец вернулся на Авенида Ла Реформа, недалеко от Кампо де Марте, главного военного штаба города, крепости с парапетами, высокими стенами и вооружённой охраной. Здание было выкрашено в серый цвет с белой окантовкой и выглядело аккуратно, как на съёмочной площадке Диснея.       — Индейцы, — сказал Гейдж, — У них нет ни хера. Нечего терять. Таким образом, вы видите там всё больше и больше организаций, особенно в некоторых областях, где они отказываются участвовать в патрулях гражданской обороны, в областях, где пытаются организовать трудовые реформы, за достойную заработную плату — только в прошлом месяце богатые землевладельцы подняли шум, потому что законодательный орган «грозил» поднять минимальную заработную плату полевых работников до двух долларов в день. Они сказали, что это приведет их к банкротству. — Тейлор покачал головой. — И из-за такого дерьма людей убивают.       Некоторое время он ехал молча, глядя в зеркало заднего вида.       — Я получил это сообщение после того, как оставил тебя сегодня вечером в стейк-хаусе. «Сходи на Генеральное кладбище… и ты узнаешь номер, какой нужно спросить у Макабео». Дерьмо. У меня было предчувствие прямо тогда. Поэтому я поехал и нашёл там Эрику. Я прочитал отчет. Но я не застал её. Вместо этого я отправился за тобой. Я хотел, чтобы ты всё это увидел, потому что я не уверен, как всё будет развиваться дальше.       Смысл был не совсем ясен Торпу, но Гейдж мог прояснить его — когда хотел. И делал это, когда хотел. Прямо сейчас Торпу нужно было слушать. Он должен был запомнить всё, потому что придет время, когда ему придется налаживать связи, и лучше бы ему это удалось.       — Несколько лет назад было три неудачных попытки государственного переворота с целью свержения Сезара Бернардо Аревало де Леона, нынешнего президента — хулигана. Каждая попытка была инициирована группой военных, состоящей из недовольных сторонников жёсткой линии, и была пресечена фракцией военных, лояльных высшему командованию. Однако после третьей попытки высшее командование и президент решили уступить некоторым требованиям сторонников жёсткой линии, фактически они уступили большинству из них. Среди них было усиление военного контроля над полицией. Итак, теперь у вас есть национальная полиция, чьи детективы — агенты — полностью пропитаны военной разведкой и которые, по сути, стали военным подразделением. Основными игроками в полиции являются агенты Департамента уголовных расследований — DIC. Внутри самих вооруженных сил основными игроками являются ребята из военной разведки — G-2. Огромный процент работы отряда смерти выполняется этими двумя группами.       Гейдж залез в карман своей гуаяберы за ещё одной сигаретой, направляя фургон локтями и закуривая её. Он значительно замедлил ход авто, чтобы дать себе время рассказать свою историю. Он выпустил в окно синюю струю дыма и снова взялся за руль.       — Теперь, работая в USAID, Эрика проводила некоторое время в маленьком городке Soloma, который находится примерно в центре департамента Huehuetenango и не слишком далеко от деревни Yajaucú, которая находится прямо на границе Huehue с департамент El Quiché.       — Две вещи находятся прямо за границей от Yajaucú в Quiché. Первый: главная «зона конфликта», известная как Иксильский треугольник, где в течение многих лет гватемальские военные проводили политику выжженной земли против партизан. Здесь расположены сотни военных постов, военных гарнизонов, военных баз, взлётно-посадочных полос, складов снабжения и боеприпасов. На этой разорённой территории они также создали мрачные «образцовые деревни» и «центры перевоспитания»… то есть лагеря для военнопленных. Очень мрачная ситуация со всеми зверствами, связанными с такого рода вещами, когда коренное население считается низшей формой животной жизни.       — Второе место в этом районе — это район джунглей, известный армии как «зона убежища». По сути, это означает территорию, которую армия не контролирует, поэтому они предполагают, что партизаны укрываются там. В основном его населяет жалкая, но отважная группа индейцев восьми или девяти различных этнических групп, которые сформировали то, что они называют «сообществами сопротивления». По сути, это люди, которые просто отказываются всё бросать и идут жить в лачуги с жестяными крышами образцовых деревень, где им приходится спрашивать разрешения у армии, чтобы вдохнуть или даже пописать на сорняки. Эти территории периодически подвергаются армейским зачисткам, рейдам, в ходе которых уничтожается любая найденная деревня. Обычно этим рейдам предшествуют стратегические налеты с быстрыми бомбардировками вертолетов или Pilatus PC-7, или A-37. Те, кого не убили, бегут глубже в джунгли. Когда они вернутся в свои деревни — если они вернутся — от них не останется ничего, кроме дыма и пепла.       — У меня есть доступ к отчетам, — подытожил он.       Они миновали здание Residencial Reforma, которое располагалось по другую сторону бульвара через широкую эспланаду, и медленно ехали к овальному Парку Независимости, Гейдж дал себе дополнительное время закончить то, что он хотел сказать.       — Я наблюдаю за происходящим из множества разведывательных служб, расположенных в Национальном дворце и в прилегающих к нему офисах. Одна из них, Президентское разведывательное управление, работает по принципу G-2. Они следили за Эрикой с того момента, как она прибыла сюда из Нью-Йорка три месяца назад. Я не знаю, почему, но для этого не обязательно иметь веские основания. У них собрано большое досье. Дело в том, что я наткнулся на этот материал всего за неделю или две до того, как здесь появился Джим Фосслер, и у меня были отчеты только за первые два месяца. Я не знаю, что произошло в последнее время, — он напряженно сжимал кожаную оплетку руля, глядя прямо перед собой.       — Я начал отрабатывать другие ловушки. В ходе раскопок были получены данные о её передвижениях здесь, в столице. И Разведывательное управление Министерства обороны США установило за ней слежку. Израильские советники обратили на неё внимание. И другие. Большой проблемой было ЦРУ. Они просто тупо посмотрели на меня, как будто не понимали, о чём, чёрт возьми, я говорю.       — Потом внезапно произошла перемена — и это очень необычно — я начал заморачиваться на этих расспросах. Со мной такого ещё никогда не случалось. В этом бизнесе всё решают деньги. ЦРУ, Разведывательное управление Министерства обороны, израильтяне — все они платят за свою информацию. Все, кроме Агентства национальной безопасности, которое просто подслушивает дела каждого, когда тот этого хочет. Но во всём остальном это деньги. Вы можете просто отказаться от преданности, высоких идеалов, патриотизма и тому подобного. Это деньги. Вы покупаете информацию, чем чувствительнее продукт, тем выше цена. Это несложная система.       Они обогнули Парк Независимости и направились обратно по бульвару. Фургон Гейджа — единственная машина, объезжающая овал в дымном свете предрассветных часов.       — У меня всегда были отличные контакты, я получал очень высокие выплаты, а мой продукт был превосходным. Но тут они начали отговаривать меня от Эрики. Я ни черта не мог о ней сказать. Это просто прекратилось. Все, что я знаю, это то, что, пока она работала в гуманитарной организации там, в Хюэуэ, она брала отпуск и совершала поездки через Рио-Кисиль, через границу в Эль-Киче, в район убежища. Эти люди из разведки могли проследить, как она вошла, и тогда им пришлось остановиться, но они так и не смогли поймать её на выходе. Она просто исчезала, а потом появлялась в Уэуэтенанго, или Санта-Крус-дель-Киче, или здесь, в Гватемале, или ещё где-нибудь, и продолжала заниматься своими делами. И когда она была здесь, в столице, полицейскому управлению было чертовски трудно следить за ней. Она избавлялась от слежки более чем в половине случаев.       Гейдж остановился, чтобы посовещаться с собственными мыслями, пока они проезжали Реал-Камино. На другой стороне проспекта, недалеко от площади Пласуэла Рейна Барриос, издалека приблизилась пара фар. Гейдж не проявлял к ним никакого интереса.       — Должен тебе сказать, — продолжил он, — Я был удивлен тем, что узнал, но я действительно восхищался ею. Девушка была хороша. Единственное, я не знаю, какого чёрта она делала. Что бы это ни было, её за это убили.       Теперь они были у ворот отеля Торпа, и Гейдж свернул с улицы. Тейлор снова потянулся к Лите, взял папку из манильской бумаги и передал её Торпу.       — Лучше посмотри это, — сказал он. — Не говори никому о сегодняшнем вечере. Ничего страшного, если ты скажешь Джанет, что мы говорили — возможно, это даже пойдёт тебе на пользу — но не обо всём этом. Держи это в общем. Я буду на связи.       Это была знакомая фраза, которая в прошлом не пользовалась особой достоверностью, но Торп брал то, что мог.       Гейдж включил передачу, и Торп снова посмотрел на Литу, которая глядела на него тёмными глазами с нечитаемым взглядом. Он снова посмотрел на Гейджа, но вместо того, чтобы открыть дверь фургона и выйти, сказал: — Я думал, ты только продаёшь информацию.       Гейдж держал одну руку на рычаге переключения передач фургона, и они смотрели друг на друга.       — Я делаю то, что должен, — ответил Гейдж. В его голосе не было ни капли извинения.       — Отвезти тело Эрики Миллер к Питтнерам — это то, что тебе нужно было сделать.       — Чертовски верно.       — Почему?       — Потому что Эрике на всё насрать, а мне нет. Потому что реальность такова, что Питтнер по-прежнему контролирует здесь большую часть происходящего.       — Почему он хотел, чтобы ты это сделал? Почему не один из его наемных сотрудников?       — Я его не спрашивал.       — Ты не знаешь?       — Я не хочу знать.       — Почему ты хотел, чтобы я был с тобой?       — Ты узнаешь, когда придёт время, — усмехнулся Гейдж. — Тебе лучше уйти.       Когда Гейдж уехал, Торп ещё раз нажал кнопку с правой стороны ворот. Когда они открылись, он протиснулся и быстро пошёл через тихий двор. На стойке регистрации тот же ночной портье уже вытащил ключ Торпа из ящика на стене, и пустое выражение его глаз, когда они встретились со взглядом Ксавье, говорило, что он не хочет вступать ни в какой диалог.       Как только Торп добрался до своей комнаты, он снял одежду и, несмотря на то, что было уже поздно, пошел прямо в ванну. Он быстро принял душ, вышел, надел домашние шорты и лег в постель с папкой из манильской бумаги.       Полицейский отчет из Уэуэтенанго состоял из нескольких страниц, но только потому, что полицейский служащий напечатал его двойным интервалом. Сам текст был кратким.       Группа индийских женщин Иксиля привезла тело Эрики военному комиссару в Соломе из Яхауку, маленькой деревне на реке Рио-Кисиль, притоке более крупной реки Икскан, которая впадала в Гватемалу из Мексики всего в нескольких километрах к северу. Поскольку они прибыли так близко к границе с киче, недалеко от зоны убежища, женщины подвергли свою жизнь серьезной опасности, выйдя с этой территориеи с мертвой белой женщиной, которую, по их словам, они, между прочим, нашли в своей милпе , куда тем утром они пошли на работу.       Хотя Солома была всего лишь пыльным городком, лежащим на месте, которое когда-то, вероятно, было дном озера и окруженным кучуматане, это был муниципальный cabecera, штаб-квартира округа.       У людей, которые там были местными властями, ещё сохранялись некие обязательства.       Расследование смерти Эрики провёл местный военный комиссар, который не засыпал и не видел снов без разрешения коменданта близлежащего гарнизона, и было установлено, что девушку убили и «насиловали» партизаны.       Если бы Эрика была индианкой, её бы похоронили там, но никто не хотел брать на себя ответственность хоронить белую женщину, поэтому для неё «реквизировали» место в грузовике с маниокой и другими овощами, направлявшимся в столицу департамента Уэуэтенанго.       Без сомнения, желая избавиться от ответственности за этот ужасный груз, навязанный ему, водитель грузовика ехал ночью по опасно извилистым и обрывистым грунтовым дорогам, которые пересекали Кучуматанес до Уэуэтенанго.       Продолжая получать специальное сопровождение, «JD», как называли Эрику и все остальные неопознанные тела, была доставлена в главную больницу, где вскрытие провёл доктор Арес Грахеда, приглашенный врач из города Гватемала.       Водитель грузовика сказал ему, что мать JD хочет, чтобы тело дочери оставалось в Гватемале. Доктор Грахеда согласился позаботиться о том, чтобы тело было доставлено до столицы. Труп поместили в тяжелый полиэтиленовый пакет вместе с несколькими кусками льда из больничного магазина и погрузили в фургон доктора Грахеды.       На этом отчет заканчивался.       К первому файлу был приложен отдельный документ, написанный начальником участка Gabinete de Identificación в Зоне 6 города Гватемала: неопознанная женщина была доставлена им «анонимно» в воскресенье вечером вместе с приложенным отчетом, обнаруженным в конверте внутри полиэтиленового пакета. Тело сфотографировали, и фотографию поместили в книгу мертвых. В ту же ночь тело Эрики было отправлено в морг на Генеральном кладбище.       Ксавье устало опустил тяжёлую голову на подушку. Мрачный характер отчета и недавний разговор с Гейджем плохо подействовали на сознание Торпа. И дали ему слишком большой простор для размышлений. Снова и снова перелистывал он воспоминания и допытывал сам у себя откуда пошло то обратное воображение, питающее его аналитическую способность безграничными возможностями, так что всякий представляющийся ему прошлым путь делился без конца на развилины в одуряюще сложной перспективе памяти.

***

      Телефон звонил четыре или пять раз, прежде чем Торп пробился на поверхность сознания и нащупал трубку.       Сказав: "Ксавье Торп", — он увидел, что цифровые часы показывают три пятьдесят пять.       — Ваш парень совершил ещё одно преступление, — ответил ему хмурый мужской голос.       — Боже! — во рту у Торпа пересохло, и услышанное вызвало у него эффект первых приступов тошноты.       Торп сглотнул.              — И в Вашей жертве есть что-то странное, — продолжил мужской голос.       Торпа начало раздражать то, что парень настойчиво говорил «ваш человек» и «ваша жертва». Какого чёрта он затеял?       — Пострадавшая не проживает в доме, где её нашли. Это место принадлежит одинокой женщине, медсестре, которая обнаружила её, когда она вернулась со смены минут двадцать назад.       — Она не знает жертву? — спросил Ксавье, садясь на край кровати, глядя на свои мятые шорты и пытаясь вспомнить нечто важное.       — Говорит, что не понимает, опознаёт она её или нет. Не может сказать из-за грима и всего прочего, — сказал мужчина. — Адрес: тридцать двадцать шесть, Блейн. Практически у Вас на заднем дворе.       — Господи Иисусе, — снова повторил Торп. — Хорошо, я приеду, как только умоюсь.              Он повесил трубку и провёл пальцами по волосам, проклиная мужчину за дерзость. Или он думал, что это дерзость.       Ксавье медленно встал, пошёл в ванную, умылся холодной водой, вышел, промокнув лицо полотенцем, провёл щёткой по волосам и двинулся вниз по лестнице, всё ещё вытирая лицо.       Он зашёл в гостиную и увидел, что тарелки с ужином всё ещё стоят на журнальном столике, а затем повернулся и вышел через коридор.       Названная улица находилась не совсем на заднем дворе дома Торпа, как выразился звонящий, но в восемнадцати кварталах отсюда, прямо в черте города Вест Юниверсити-Плейс.              Из-за близости его дома Торп был первым, добравшимся до места происшествия, если не считать нескольких патрульных машин, их двери распахнулись, рации залаяли, мигалки отражались от маленьких соседних домов в предрассветной темноте.       Торп сбавил скорость и свернул на обочину, выключив фары и остановившись в нескольких шагах от дома.              Он прямиком двинулся к патрульному, который обвязывал пластиковой лентой по всему периметру двора до тротуара.       — Извините, — сказал Торп, останавливая офицера и кладя руку ему на плечо. Ксавье представился. — Кто-нибудь есть внутри?       — Один офицер, прямо у входной двери. Офицер Салдана из патрульного отряда вместе с домовладельцем первой прибыла на место происшествия.       Ксавье кивнул.       — Послушай, я думаю, было бы неплохо протянуть эту ленту через всю улицу до противоположного бордюра. Возможно, на две машины по длине по обе стороны от участка. Также переместите свои патрульные подразделения за пределы ленты. Вероятно, этот парень приехал и уехал после на машине, может, остановился где-то здесь, возможно, вытащил что-то на улицу, когда вышел. Мог уронить что-нибудь на обочину. Мы хотим, чтобы этот участок был ограничен, чтобы люди не ездили по нему, пока у нас не будет времени как следует его обыскать, — сказал он. — Дайте нам побольше места.       Сразу же стали прибывать другие патрульные подразделения, и коп, и неизвестно откуда взявшаяся Валери начали махать им руками от передней части дома, подзывая другого офицера, чтобы помочь им расширить место преступления.       Торп подошёл к патрулю, припаркованному за машиной на подъездной дорожке. Двери авто были открыты для поступления воздуха, а внутреннее освещение превращало салон в светящийся пузырь в утренней темноте. Торп увидел, что офицером была женщина, а девица, которая сидела с ней, была одета в форму медсестры. Он подошёл к машине и жестом приказал женщине-офицеру выйти. Полная мексиканка-чикано, офицер Салдана носила волосы в практичном хвосте и отличалась деловитыми манерами.       Она рассказала, что женщину в медицинской одежде зовут Хардеман, сообщила о роде её деятельности и обстоятельствах обнаружения тела. Она подтвердила тот факт, что Хардеман не знала, кто была жертва, и что дверь её дома была заперта, когда та вернулась с работы. Женщина-полицейский сказала, что когда она прибыла на место происшествия и увидела, что там случилось, она просто отвела Хардеман к машине и закрыла дом. Она даже не посмотрела, есть ли у жертвы сумочка, чтобы проверить документы. Торп поблагодарил её, когда Валери подошла, и они вдвоем направились по тротуару к открытой входной двери, где поговорили с офицером, охранявшим дверь, и вошли.       Торп быстро оглядел гостиную, а также столовую и кухню. Окна дома были распахнуты, из-за чего температура воздуха была такой же прохладной, как и раннее утро. Поскольку воздух не фильтровался, влажность усиливала окружающие запахи, стоял резкий аромат старой мебели и специфическая атмосфера комнат, которая различалась у каждого дома так же отчетливо, как отпечатки пальцев.       Хардеман не была требовательной домохозяйкой и, уж конечно, не такой организованной, как деловитая Йоко Танака, и не столь добросовестной, как горничная Лариссы Уимс, присматривающяя за небрежно брошенной хозяйской одеждой. Комнаты не были неряшливыми или плохо обслуживаемыми, в них просто комфортно жили, ведя очевидный образ жизни «я доберусь до этого позже».       Желудок Торпа уже сжимался в ожидании того, что он увидит, когда они с Валери пересекали коридор в спальню. Он почти сразу почувствовал шлейф духов у двери спальни, а затем увидел бледное тело в той же траурной позе, которую он уже видел прежде. Трижды. К этому моменту он и Валери знали наизусть детали приемов убийцы, и вместе они вошли в комнату, выискивая знакомые характерные манеры или любые отклонения от них.       Спальня была небольшой, а ванная не прилегала к ней, а находилась за углом в коридоре. Там был большой шкаф без дверей, так что одежда висела на вешалках, открытых в спальню. У стены напротив изножья кровати стоял длинный, низкий комод для одежды, а в углу между углом комода и стеной лежала верхняя простыня и покрывало, сорванные с кровати. На дальней стороне комнаты кровать располагалась относительно близко к ряду окон, а между кроватью и окнами стояло старое деревянное кресло.       Судя по всему, оно служило импровизированным столом для чтения, поскольку было завалено журналами и парой книг. Поверх книг и журналов лежал аккуратно сложенный комплект женской одежды. На ближней стороне кровати стояла прикроватная тумбочка, «антикварная» лавка старьёвщика с мраморным верхом и отделением внизу. На маленьком столике лежали телефон, будильник и пестрела коробка салфеток.       Они оба подошли к кровати. Валери стояла рядом с ним, засунув руки в карманы, её собственные мысли были окутаны мрачной хмуростью. Затем она нарушила молчание.       — Бьянке Барклай было двадцать восемь. Йоко Танака тоже; Лариссе Уимс, сорок лет. Я думала, что у нас происходит нечто последовательное, что каждая новая жертва выбирается постарше. А вот эта, — она действительно ничего не могла сказать о лице девушки, — По её общему телосложению кажется, что ей двадцать три, двадцать четыре года.       Ксавье непонимающе посмотрел на неё, он начинал чувствовать себя странно.       Тело, лежащее на постели, было ему смутно знакомым, телосложение, стройные ноги и даже паховые складки женщины, цвет её лобка… цвет её волос… Ошеломленный, Торп перевёл взгляд на волосы на голове женщины. Она была настоящей брюнеткой, потому что её шоколадного цвета волосы имели рыжеватый оттенок, цвет тронутого огнем имбиря.       — Боже, — сказал он и рефлекторно протянул руку, чтобы коснуться руки Валери, а затем быстро отдернул её. — Иисусе! — он изучал кукольное личико женщины и пытался разглядеть что-то под макияжем, за искажениями, вызванными опухолью, за отвлекающим зиянием глаз без век. — Я думаю, это… это Аддамс… Уэнсдей Аддамс… — прошептал он.       — Ты так думаешь? — голос Валери был необыкновенно твердым и спокойным.       — Я узнаю… её… в... волосы, — он почти сказал «вульву». Ощущая как плывёт сознание, а спальня начинает тошнотворно крутиться, стенами надвигаясь на его восприятие…

***

      Эти смерти распространили свою странность даже на его собственную жизнь.       Мог ли он когда-нибудь представить себе, что однажды узнает любимую женщину по общему характеру её вульвы? Торп вспомнил — два, три дня назад? Четыре? Месяц? Несколько лет назад? — как он сидел в гобеленовом кресле в доме Аддамс и смотрел, как Уэнсдей, добровольно обнажённая ниже пояса, выдёргивала по одному свои собственные тонкие волосы из тщательно подстриженного лобка.       Теперь он посмотрел на промежность мёртвой девушки и вспомнил об этом, осознал, как отметил общий эффект этой сцены, длинные молочные бедра, которые Уэнсдей пришлось слегка раздвинуть, чтобы добраться до волос на внешних губах её влагалища. Неужели этот инцидент произвел на него большее впечатление, чем он хотел признать? Неужели он бессознательно тронулся увиденным, а сознательно не обдумал это, даже «забыл» об этом? Как, чёрт возьми, он мог узнать женскую промежность, если бы эта часть её тела не произвела на него необыкновенного впечатления?       — Это Уэнсдей, — как сломанная пластинка продолжал повторять он, и его глаза уже рассматривали раны размером в четвертак на месте сосков Аддамс и обесцвеченные голубоватые следы от сосания, которые усеивали её живот и внутреннюю поверхность бедер, как пятна тифа — симптомы болезни. Это были признаки единственной болезни, смертельного вируса, который никогда не убивал своего хозяина и никогда не заражал своих жертв.       Его глаза быстро пробежали по всем этим ранам и шрамам, маркерам разума убийцы, и остановились на пупке Уэнсдей и характерных следах от укусов и синяков, которые окружали его, а также ещё на одной гротескной особенности, которую он не сразу распознал в его шоке, когда он узнал свою Уэнсдей. Сам пупок, внутренняя спираль, укороченный конец того, что когда-то было пуповинной связью между телами матери и ребенка и через которую они делили генетику и жизнь, прошлое, настоящее и будущее, был влажной, выступающей раной, где убийца высосал рубец.       Краем глаза Торп заметил, как Валери смотрит на него, возможно, настороженная его внезапным молчанием, а затем она проследила за его взглядом, направленным к животу Уэнсдей.              Торпу не пришлось так внимательно его рассматривать; ему не нужно было видеть мельчайшие волнистые отпечатки, оставленные зазубренными краями его зубов, которые, как он знал, лежали под поверхностью обожженного кольца его укуса. Это был свершившийся факт, и он уже запомнил это.       Его разум жаждал других образов, которых у него никогда не было, вида его, склонившегося над её животом, слов их странной прелюдии, звуков сексуальных побуждений, которые пошли наперекосяк и привели к ещё более странной смерти. Но то, чему он не мог быть свидетелем, он не мог не представить. Чувства Уэнсдей, медный привкус необузданного страха, запахи её потного соития с незнакомым ему человеком, звуки чужой извращённой сексуальной жадности, то, что он видел, что и как убийца с ней делал, когда она в недоверии напрягалась над верхней частью своей груди, что она чувствовала, когда он положил свои губы и зубы, весь рот прижал к её пупку, кусал и сосал с такой яростью, что выпотрошил её.       Валери выпрямилась, подумала, снова наклонилась и ощупала простыню по краям тела с обеих сторон.       — Она всё ещё мокрая, — сказала она. — И обесцвеченная. Он мыл её, использовал много воды. На этот раз, вероятно, было много крови. Глядя на раны, на пупок, на соски, даже на веки… Я думаю, всё это окажется прижизненным. Грудь как голова, огромная плотность сосудов. Если порежешь голову или грудь, прольется много крови, — Валери кивнула сама себе. — Он пришёл в себя с этим. Он пошёл до конца. Полноценный сексуальный садизм. Она всё чувствовала.       Торпу показалось, что её голос стал каким-то другим, возможно, более тихим и серьезным.       Она отступила назад и покачала головой, всё ещё глядя на тело, мышцы челюсти двигались вниз к её губам.       — Это не такое уж и большое увечье, — сказала она. — Я уже видела такое небольшое количество случаев… об убийствах на сексуальной почве. Обычно это больше, намного больше, особенно если это серийный убийца. С каждой жертвой ситуация ухудшается, полное потрошение, части тела разбросаны повсюду, — она покачала головой, глядя на Уэнсдей. — Но такое небольшое количество увечий — век, сосков — у серийного убийцы является неожиданным. Следы укусов, следы от сосания, даже такое количество, ладно. Избиение лица, ладно. Но это небольшое количество увечий… и те части, которые он решил изуродовать… я не знаю. Это просто не отслеживается так, как вы ожидаете. Это просто не та модель, которую я видела раньше, в её относительной умеренности, в её избирательности. Обычно им хочется залезть внутрь них, разобрать их, рассмотреть каждую мелочь. Этот парень не проявляет того любопытства к частям женского сексуального тела, которые мы обычно видим.       Торп ошарашенно смотрел на Валери. Он чувствовал себя ручной гранатой с уже выдернутой чекой, готовой взорваться в любую секунду, уничтожив всё вокруг окончательно и безвозвратно. Он испытал бы истинное наслаждение, глядя на то, как все окружающие, все без исключения — молодые и старые, тупые и гениальные, добрые и злые, бедные и богатые, прекрасные и уродливые, плохие и хорошие, мужчины и женщины, — все они, визжа, взлетают на воздух, к чертям собачьим, хаотично разбрасывая во все стороны искромсанные конечности и разбрызгивая мозги. Но это не уменьшило и не отняло бы и капли его физической боли…       Он слышал сирены и повышенные голоса снаружи, двери машин и фургонов открывались и закрывались. Занавески на окне по другую сторону кровати стали ярко-синими и вишнёвыми, синими и снова вишнёвыми. В следующие несколько минут все трое потеряют конфиденциальность.       — Когда мы с этим разберемся, — как сквозь плотный слой ваты услышал он голос Валери, — Я бы хотела кое-что тебе предложить. Только мы вдвоем. Ты выглядишь совсем нехорошо.

***

      Когда предрассветное небо стало серым, а затем жемчужным, спальня оказалась центром пристального внимания. Торп будто покинул своё тело и со стороны наблюдал, как менялся цвет в комнате, как чистый, бледный дневной оттенок вытеснил желтушный накал, и с меняющимся светом обнаженное тело его Уэнсдей, казалось, превращалось из символа загадочной и манящей сексуальности в нечто банальное и даже безвкусное, вызывающее не возбуждение, а шок и потрясение.       Эта трансформация странно повлияла на него: его восприятие неожиданно изменилось во многом так же, как и тогда, когда кто-то иногда удивляется, услышав совершенно обычное слово совершенно по-другому, так что оно кажется совершенно новым и незнакомым. Его любимая женщина стала una cosa de muerte — вещью смерти — термин его отца, под которым он подразумевал, что человеческий элемент исчез. Она была чем-то мертвым, ранее теплокровным, но в остальном неузнаваемым, бледным и изможденным существом с раздвоенными плавниками, с кукольной головой, положенной на хрящевое удлинённое туловище, а глаза без век смотрели на всё, что двигалось и не двигалось, с одинаковой бессмысленной отстраненностью.       Торп из последних сил сопротивлялся этому миражу разобщенности.       Детективы по расследованию убийств славились тем, что создавали эти миражи: мать становится номером дела, дочь — «девушкой на свалке», сестра — «делом с вешалкой», жена становится «женщиной на мусорном контейнере».       Но Торп не мог не сочувствовать этим жертвам. Для него эти четыре женщины были матерью, дочерью, женой и сестрой, и, как бы он ни старался, их невозможно было обезличить и превратить в периферию его эмоций. Особенно — с Уэнсдей. Тем более с его Уэнсдей. Он был вовлечён в это до глубины души и не хотел, чтобы всё было по-другому. Женщина на чужой кровати лишь на мгновение стала для него una cosa de muerte, прежде чем вернулась к реальности того, чем она была и оставалась для Ксавье до сих пор.       Граклы визжали на верхушках шелковицы, где первые лучи утреннего солнца превращали синие листья в зеленые. Через несколько часов изнуряющая жара стала бы невыносимой, поскольку пропитанный дождем город начинал дымиться под ярким ясным небом.       — Я не могу позволить им увезти её, — сказал он, и его голос дрогнул. Он оглянулся на стоящую рядом Валери, словно проверяя, уловила ли она это, услышала ли его явную уязвимость. Но было слишком поздно. Дрожь в его голосе была звуком последних остатков сил, которые у него остались. С мукой взглянув на Кинботт, Ксавье закрыл лицо руками и заплакал, его плечи сгорбились от тихого, мучительного усилия.       Не говоря ни слова, Валери повернулась, даже не взглянув, подошла и обняла его, чувствуя, как глубокие рыдания поднимаются из его живота, требуя чего-то от каждого дюйма его тела. Только тогда, держа её в объятьях, Торп понял, что его мир только что рухнул, а сам он мертв как Уэнсдей в той серой спальне.

***

      Торп резко проснулся как от удара молотком по голове. Он сел, обливаясь потом от увиденного в недавнем кошмаре. Выровняв дыхание, усилием воли подавил желание тут же позвонить Уэнсдей. Наручные часы показывали три часа ночи. Значит в Нью-Йорке в этот час было пять утра.       Ксавье тяжело опустил голову на горячую подушку, тупо глядя в одну точку на потолке его душного номера. Словно кишащие черви, адским смоляным клубком зашевелились в душе привычный страх и отвращение к самому себе. К горлу подступила дурнота. Торпу на миг почудилось, что под его ногами разверзлась пропасть. Подсознательно он ужаснулся какой-то жуткой напасти, коренящейся, может быть, не во внешних обстоятельствах, а в нём самом. Потом он подумал об Уэнсдей, всё прошло, возвратилась его обычная безрадостная уравновешенность.       Он проспал до девяти часов следующего за безумной ночи утра, и даже его бессвязные сны о том, что он видел, слышал, обонял и осязал с тех пор, как прибыл в Гватемалу прошлой ночью, больше не могли игнорировать шум уличного движения, доносившийся через два окна над его кроватью.       Где-то в тихие предрассветные часы в старый дом прокрался холод, и он пошарил в изножье кровати и натянул одеяло, которое сбросил перед сном. Теперь, когда утро снова стало тёплым, он снова откинул одеяло и перевернулся, его конечности казались толстыми и тяжёлыми, а из-за затёкшей шеи ему было трудно найти удобное положение теперь, когда он был в сознании. Несмотря на то, что накануне вечером он принял душ, он встал с кровати, снял шорты и снова вошёл в ванную. Ему казалось, что, если бы он этого не сделал, он не смог бы здраво мыслить.       И ему нужно было здраво мыслить.       Эрика Миллер больше не могла быть главной причиной пребывания Торпа здесь.       В Штатах его с головой погрузили бы в расследование убийства, здесь ему оставалось только уйти от него. По крайней мере, таково общепринятое мнение. Сообщить о её смерти и вернуться домой. Это казалось возмутительной формулировкой, но он знал, что это был единственный реальный вариант.       Но было ещё и исчезновение Фосслера. С этим было не так-то легко примириться. Были варианты.       Ксавье не сомневался, что Гейдж поступил правильно, уйдя от Джима Фосслера. Если Торп и мог что—то сделать для Фосслера — а он не имел ни малейшего представления, что это могло быть, — то он не думал, что это могло быть сделано через посольство с его медлительной политикой «перед входом» и неизвестной тактикой «чёрного хода» с их скрытыми целями, неофициальным статусом и операциями, которые можно отрицать.       Послы США по всему миру по-разному относились к присутствию ЦРУ в своих посольствах; одни старались быть в курсе деятельности ЦРУ, старались быть хотя бы наполовину в курсе операций, проводимых под эгидой посольства, а другие просто отворачивались, затыкали уши и закрывали глаза. Отрицание как форма моральной сортировки. У Торпа не было времени тратить время на переговоры со многими представителями чиновников.       Но были и другие способы найти Фосслера, и он сам дал Торпу одну или две зацепки. Если Торп и мог поверить Джанет Питтнер, а он в этом сомневался, то она ничего не знала о Джиме Фосслере. Она не собиралась выходить на связь, во всяком случае, пока.       Гейдж выполнил свою роль.       Бейн пропал. А Эрика… исчезла.       Из имён, которые Фосслер назвал ему по телефону, остался только доктор Арес Грахеда, который уже снова вышел на сцену благодаря полицейскому отчету, который Торп прочитал всего несколькими часами ранее. Именно Грахеда будет его следующим контактом.       Торп вышел из душа и оделся в другую сменную одежду. Он оставил брюки и джемпер, которые носил накануне, в своей комнате с запиской горничной, чтобы она постирала его вещи сегодня, и позвонил Уэнсдей.       Она уже была в офисе — Гватемала находилась в часовом поясе с разницей в два часа с Нью-Йорком, но разница во времени была только тогда, когда в США переходили на летнее время, а в Центральной Америке этого не происходило.       Как он и предполагал, Уэнсдей ввела его в курс всех домашних дел: что Рамона очень хорошо сдала тесты накануне; что Гуди получила экстренный звонок от своей матери из Ванкувера, которая сказала, что их бабушка серьезно больна в Тусоне, и ей пришлось уехать, прежде чем она закончила модель дома Спанов, а это означало, что предстоящий обзор с Спанами придется отложить; что их бухгалтер позвонил, чтобы получить какие-то разъяснения, и Уэнсдей сказала ей, что Торп уехал из города на несколько дней; что погода по-прежнему холодная, ненастная и пасмурная.       Со своей стороны, Торп бойко солгал ей о том, как у него идут дела, и сказал, что, поскольку дела здесь всегда продвигались медленнее, чем он помнил, ему придется пробыть здесь ещё пару дней. Он сказал, что позвонит Дисталу, сообщит ему об этом и договорится, чтобы кто-нибудь прикрывал его ещё немного. Никаких новостей, правда.       Уэнсдей приняла это, но это не означало, что она обязательно в это поверила. Он знал, что она будет судить о нём больше по его настроению и звуку его голоса, чем по тому, что он говорит. Она не придала бы большого значения тому, что он мало что мог сказать по этому делу, потому что он никогда не делал ничего, кроме простых упоминаний о своих делах по телефону.       Он сказал ей, что любит её, и она ответила: "И я люблю тебя. Береги себя, милый." И на этом их разговор закончился. Но от этого Торп почувствовал себя намного лучше. На самом деле там была земная твердь, и на ней стояла Уэнсдей.       Ксавье спустился завтракать в длинную столовую в атриуме.       Жилой комплекс «Residencial Reforma» обычно был достаточно полон, и Торп ни разу не останавливался там, чтобы не встретиться с полудюжиной американцев.       Поскольку неподалеку располагалось посольство, это было популярное место среди людей, у которых там были дела, от бизнесменов до студентов-путешественников. Это было тихое, комфортное место, относительно недорогое и с живой атмосферой — с двумя салонами, американскими телеканалами и дружелюбным персоналом — которое привлекало более интересную клиентуру, чем торговая сеть Club Med.       Он ел один за маленьким угловым столиком рядом с двумя мраморными колоннами. Поскольку кухня открывалась в семь часов, люди, у которых были дела в городе, уже поели и ушли, и другие, находившиеся там теперь, с меньшей вероятностью придерживались строгого графика.       Он увидел пару мужчин, которые были точными копиями «американских советников», коих было множество, циркулирующих по всей Гватемале, одну девушку, которая, по-видимому, была студенткой, молодую пару, читающую туристические брошюры о пирамидах Майя, мужчину среднего возраста. пожилую пару, говорящую по-немецки, и молодую рыжеволосую женщину, читающую французский роман.       В девять пятьдесят Торп шел на юг по Авенида Ла Реформа к Камино Реал, где, как он знал, можно было взять напрокат машину. К половине одиннадцатого он арендовал японский седан и провел десять минут с новой картой города. А затем двинулся в сторону госпиталя.

***