Глава 11

***

      Добраться до Мескиталя было непросто.       Несмотря на то, что это было не так уж далеко, он находился по другую сторону одного из крупных ущелий, которые прорезали южную часть города, где протекала Рио-Гуадрон.       Ксавье пришлось ехать на север по диагональной улице 12, а затем повернуть обратно на юг на перекрестке Требол, свернув на Петапу, главную улицу, ведущую к университету Сан-Карлос.              Но то, куда он направлялся, находилось далеко за пределами Сан-Карлоса, въезд в который он преодолел всего за несколько минут. Он продолжил движение по всё более индустриализированной улице мимо складов «Шелл» и «Шеврон», сталелитейного завода, завода по переработке парафина и компании по производству мешков. Домов было немного, и все они были бедными, а потом и те стали редкими, уступив место заросшим сорняками участкам, окружавшим промышленные предприятия. Слева он миновал стёкольный завод, затем завод по производству шин, справа — завод по производству промышленных клеев и пластмасс, а затем пересёк железнодорожные пути. Слева от него даже промышленные предприятия уступали место широким выжженным пространствам, заросшим кустарником и сорняками, перемешанными с разносимым ветром мусором, а справа, словно спохватившись, возникла бедная колония. Оттуда не было видно ничего, кроме лачуг скваттеров и вдалеке стоящих величественных фиолетовых склонов и облачных вершин вулканов Пакайя и Агуа к юго-западу от города.       Впереди него навстречу шла босоногая женщина, ведущая на тонкой веревке тощую длинноногую свинью. Приблизившись, Торп высунул руку из окна и поднял её, замедляя ход машины и останавливаясь.       — Perdoname, señora. Buscando para un doctor, un guatemalteco, que vive aquí.       Женщина резко одёрнула поросенка и улыбнулась. У неё были плохие зубы, но красивые черные волосы, заплетенные в традиционную индейскую косу, украшенную ярко-зелёной лентой. На ней была индейская юбка-суд с запахом, но она дополнила её мужской мешковатой прозрачной нейлоновой рубашкой. Она сказала Торпу, что знает доктора, хорошего человека. Она велела ему проехать к перечному дереву и по тропинке перебраться через песчаную насыпь, спуститься между домами по склону на другой стороне. А затем перейти железнодорожные пути. Клиника была немного левее.       Торп поблагодарил её.       — Se va bien , — сказала она и отвернулась, когда Ксавье включил передачу.       Он проехал небольшое расстояние до перечного дерева и съехал с дороги в её тонкую, кружевную тень. Он запер машину и посмотрел на насыпь, которая поднималась сразу за обочиной. Двое мальчишек наблюдали за ним из-за живой изгороди из сухих сорняков, как сорванцы-разбойники, выжидающие удобного случая.       Торп поманил их, и они начали спускаться по склону, их спутанные волосы, лохмотья и размахивающие руки были окутаны небольшим облаком пыли. Он дал каждому из них немного денег, чтобы они присмотрели за его машиной, и они начали подниматься по неглубокой колее. Был небольшой шанс, что они не успеют разобрать машину до его возвращения.       Когда он добрался до вершины насыпи, тропинка привела его к посёлку лачуг скваттеров, примостившихся на склоне, спускавшемся к железнодорожным путям пятьюдесятью футами ниже. Он выбрал одну из самых широких троп, протоптанную легионами босых ног, и пошёл по ней, петляя, вниз по набережной мимо картонных и жестяных лачуг, а иногда и мимо лепы — дешёвого, вручную обтёсанного бруса, широко используемого по всему городу скваттерами или теми, кто хотел построить быстрое и надежное укрытие.       Он встретил вереницу женщин, несущих на головах пластиковые кувшины с водой, а затем на обратном пути наткнулся на двух маленьких мальчиков, которые сидели на корточках и справляли нужду на краю дорожки, их грязные, потные лица и большие темные глаза выглядывали из-под зонтиков сорняков. Их взгляды следовали за Торпом с нескрываемым любопытством и без смущения, как будто он был большим журавлем, проходящим мимо, за которым пацаны с удовольствием наблюдали.       На железнодорожных путях у подножия насыпи стайка детей играли на рельсах, скрывавшихся из виду за поворотом в обоих направлениях.              Торп остановил мальчика, который посадил маленького, облепленного мухами щенка на кусок дерева, который он катал по горячим блестящим перилам, и спросил о докторе. Маленький мальчик понятия не имел, о ком идет речь, но девочка девяти или десяти лет услышала его вопрос и предложила отвести Торпа к нему. Она была хорошо ухожена и одета в яркую тканую одежду одной из многочисленных индейских групп Гватемалы, и хотя Ксавье слишком мало знал об их традиционных костюмах, чтобы понять, какой именно, он мог с уверенностью сказать, что она приехала из сельской местности. Она ещё не приобрела тот затравленный вид, который неизбежно придавали детям трущобы, и её родная одежда ещё не уступила место неизбежной грязи, царившей в её окружении, или странному куску нейлона или полиэстера, который обязательно заменил бы изношенные юбку и кофту.       Торп последовал за ней через рельсы в другой лабиринт узких троп и лачуг, поднимаясь постепенно, тропинки сходились и расходились, звуки детского плача, женских разговоров, проповедников евангелического радио, доносившихся из щелей в лачугах, окутаных запахами смолистых деревьев, дыма и кукурузных лепёшек, а также фекалий животных и людей, которыми были усеяны края дорожек, ярче воняющими от усиливающейся жары.       Девчонка шла ровным шагом, время от времени оглядываясь назад, чтобы убедиться, что он всё ещё с ней, её маленькие босые ножки уверенно ступали по неровной поверхности дорожки. На ходу она раскачивала потёртую верёвку с красной пуговицей на конце вокруг себя, оставляя в воздухе розовые круги. Она была общительным, беззаботным ребенком и явно дружила с окружающими. Время от времени девочка останавливалась, быстро заглядывала в дверной проем или через шаткий забор, говорила «Buenas» тому, кто был там, и снова отправлялась в путь, прежде чем Торп успевал её догнать. Она остановилась, чтобы почесать дворнягу, лежавшую в яме, которую тот выкопал рядом со стеной, и снова задержалась, чтобы прикоснуться к голому ребенку, грызущему кукурузный початок в дверном проеме. Но она никогда не забывала о своей задаче, и прежде чем Торп успел это заметить, они достигли места, где редкие здания из шлакоблоков начали отмечать неровную окраину, на которой постоянные трущобы сливались с лачугами скваттеров.       Они вышли на настоящую улицу, но настолько узкую, немощёную, изрытую ямами, что по ней невозможно было проехать на машине. Девочка автоматически искала тонкую ленту тени рядом со зданиями из шлакоблоков, по которой она следовала три или четыре минуты, прежде чем внезапно свернула к дверному проему, и Торп оказался у входа в темную комнату, пахнущую спиртом.       — El doctor, — гордо объявила она из темноты, и Торп разглядел её фигурку на другом конце комнаты, стоящую перед стеклянным шкафом рядом с мощной фигурой Ареса Грахеды, наполовину отвернувшейся от полок, на которых он работал.       — Доктор Грахеда? — спросил Торп, а затем, поняв молчание Грахеды, быстро добавил: — Я — Ксавье Торп.       — Sí , — ответил мужской голос из темноты. Парень расправил плечи навстречу Торпу и обнял ребёнка, который прижался к нему. Мужчина представлял собой не более чем смутный силуэт, но Торп разглядел, что он на несколько дюймов ниже его самого — типичный рост для гватемальца. Его плечи были ни широкими, ни узкими, но хорошо сложенными, а вес — ни легким, ни тяжелым. Он спокойно ждал рядом с ребенком, который, казалось, рассматривал его с приятной интимностью. У Торпа возникло ощущение, что доктор быстро, но хладнокровно оценивает его.       — У Вас найдется несколько минут, чтобы поговорить со мной?       — Вы — американец?       — Да. Я хотел бы задать вам несколько вопросов об Эрике Миллер.       — О ком? — Грахеда не стал рисковать.       — Американка, тело которой Вы вскрыли в Уэуэтенанго и привезли обратно в столицу.       Арес Грахеда молча смотрел на Торпа, но из-за тусклого света в комнате Ксавье не мог разглядеть выражения его лица.       — Вы работаете в американском посольстве? — спросил Грахеда. Его голос был довольно мягким и терпеливым, даже вежливым. Он прекрасно говорил по-английски и точно произносил слова. Когда он повернулся направо к слабому свету, льющемуся из окна позади него, поверхности его очков отбросили два дискообразных отражения из тени.       — Нет, — сказал Торп. — Я не из посольства.       Он кратко объяснил, кто он такой и почему он здесь, и даже достал свой значок и передал его Грахеде, который осмотрел его, поднеся к свету, проникающему из окна позади него.              — Фосслер — Ваш друг? — спросил он, возвращая значок.       Торп кивнул, размышляя, стоит ли ему рассказать доктору о комнате Фосслера.       — Значит, он действительно заходил и разговаривал с Вами вчера утром? — спросил Торп.       — Мне нравится Фосслер, — голос Грахеды посветлел, когда он вспомнил свой разговор с американцем. — Почему он не поехал с Вами?       — Я боюсь, что с ним что-то могло случиться, — сказал Торп. — Он должен был встретить меня в аэропорту прошлой ночью, но его там не было. Я пошёл по адресу, который он мне дал, в его комнату, и обнаружил, что там всё перевернуто. Повсюду была кровь, но Фосслера там не оказалось.       Грахеда выслушал это без всякой реакции, и после долгой паузы он спросил: — Вы не разговаривали с ним после того, как он поговорил со мной?       — Нет.       Грахеда кивнул и тихо погладил ребенка по волосам.       Глаза Торпа уже привыкли к тусклому свету. Они стояли в каком-то кабинете. У окна позади Грахеды темнел письменный стол и виднелась ещё одна дверь, ведущая в другую комнату, где стоял по крайней мере один стол, накрытый простынёй. Вдоль стены слева от Торпа толпились несколько стульев, и повсюду были рукописные таблички, призывающие людей не испражняться и не мочиться на грязных полах своих домов — испанский язык был грубоватым: «срать» и «мочиться» — не прикасаться к еде после того, как они испражнились или помочились, пока не умоются, не ходить без сандалий — это предостережение сопровождалось огромным, свирепо нарисованным червем-анкилостомом; не вступать в половые сношения без презервативов, которые el doctor предоставит бесплатно; не пить воду, пока они не вскипятят её, или не положат в неё таблетки, которые el doctor даст им бесплатно. Все эти предостерегающие поощрения сопровождались простыми рисунками, на которых осуждаемое поведение было зачеркнуто.       — Я разговаривал с Джимом Фосслером в воскресенье днём, — сказал Торп. — Тогда он сказал мне, что Вы — друг Эрики, что Вы работали с ней в западном высокогорье.       При этом последнем замечании Грахеда изменился в лице.       Хотя он явно был ladino — скорее европейской и индейской крови, чем чистокровным индейцем, — доктор сохранил глаза своих предков майя, слегка азиатские в их косвенном отношении к его довольно круглому лицу. У него был смуглый цвет лица и жёсткие черные волосы, как у индейца. Он носил аккуратно подстриженную короткую щетину, а в волосах преждевременно появились седые пряди.       — Боюсь, мистер Фосслер допустил ошибку, — сказал он с уважительной улыбкой.       — Как это?       — Я никогда не знал эту женщину, Миллер. Он сообщил мне то же самое, что я её знаю. Я сказал ему, что нет. Кто ему сказал, что я её знаю?       — Он не сказал.       — Мне жаль, если вы оба пришли ко мне, полагая, что такова ситуация, что я знал её.       — Я не знаю, кто ему рассказал, — сказал Торп, — Но поскольку у меня не было возможности увидеть его после того, как он поговорил с Вами, я ничего не знаю о Вашем разговоре.       Грахеда задумался об этом.       — Что ж, я полагаю, нам стоит поговорить, — сказал он. Он посмотрел на девчушку, а затем потянулся к шкафу и достал смятый бумажный пакет, который явно хранил его обед. Развернув верхнюю часть сумки, он вытащил апельсин и протянул его маленькой девочке. Он поблагодарил её за доброту, с которой она привела к нему этого гринго, и добродушным тоном, словно привык иметь дело с детьми, велел ей убираться восвояси. Повернувшись к стеклянному шкафу, он закрыл его дверцы, запер их и положил ключ в карман короткого белого лабораторного халата, который был на нём.       — Siéntese! — сказал он и предложил Торпу один из шатких стульев у оштукатуренной стены. Он обошёл стол и сел, свет падал через его правое плечо из окна без штор. День быстро нагревался, но за толстыми стенами сохранялась легкая прохлада. Торп слышал где-то снаружи курлыканье кур и обрывки женских разговоров, когда они проходили мимо открытой двери клиники. Грахеда снова улыбнулся мягкой, почти застенчивой улыбкой, улыбкой юного Будды.       — Я не привозил её из Уэуэтенанго, — сказал он с глубоким вздохом. — Это была трагедия. Фосслер знал, что она мертва. Я сказал ему вчера утром, когда он был здесь.

***

      Доктору Аресу Грахеде было чуть больше тридцати. Его густые индейские волосы образовывали довольно низкую линию волос на лбу, и, хотя они были аккуратно причёсаны и подстрижены, тяжелая волна свисала романтическим завитком над глазами. У него были темные глаза, одновременно сострадательные и непоколебимые, и прямой нос с ярко выраженными ноздрями, как у майя. Однако рот у него был европейского типа, с ямочкой в ​​центре верхней губы. Его очки в стальной оправе придавали ему вид человека, находящегося на грани юности.       Он сидел перед Торпом, положив локти на стол, сложив руки вместе, наклонившись вперёд, и во время разговора иногда поглаживал свою красивую щетину, как задумчивый человек. Рукава его лабораторного халата были слишком длинными, и он подвернул их дважды, обнажив белые манжеты мятой рубашки. Руки у него были, как у пианиста, с длинными пальцами и аккуратно наманикюренными ногтями.       — Я был в Уэуэтенанго, помогая моему другу-хирургу, который работает там в главной больнице, — начал рассказывать он. — Если Вы знаете, это больница на улице 6-а, по дороге в Гватемала-Сити. У него было запланировано несколько операций, и я приехал, чтобы ассистировать ему. В некоторых случаях нам нравится, когда ассистируют знакомые врачи. Этот человек — итальянец, офтальмолог. Он помогает мне здесь, в Мескитале, и в больнице Рузвельта, и я езжу туда. Мы всё ещё убираем человеческие останки, оставшиеся после эпидемии кори.       Он смотрел на Торпа сквозь линзы в проволочной оправе. — Вы знаете об эпидемии?       Торп кивнул.       — Знаете, как это было ужасно?       — Я читал об этом.       Грахеда откинулся на спинку стула, достал из кармана рубашки шариковую ручку, вытащил стержень и сделал пару пометок в блокноте.       — В соседнем департаменте, в Киче, за один месяц эпидемии умерло более тысячи детей, — сказал он. — Только в одном департаменте. Одна тысяча. Можете ли Вы представить тысячу маленьких тел, уложенных в ряд на дороге? Или тысячу крошечных гробиков? Корь. — он пожал плечами. — Просто корь, вот и всё, что это было. Многие благотворительные организации из Европы и Соединенных Штатов выделили деньги правительству Сересо на закупку вакцины и вакцинацию детей в рамках проекта ускоренной иммунизации. Вакцины было получено много, но этого было недостаточно, и большая её часть всё равно испортилась. Оно не было должным образом охлаждено. Оно хранилось на складе здесь, в городе. Оно даже не дошло до сельской местности. Более того, исчезли два миллиона долларов. Министерство здравоохранения обвинило USAID , а USAID обвинило Министерство здравоохранения. Конечно, проводится расследование. Одна тысяча детей. Просто тяжелое течение болезни, вот и всё. Очень, очень печально.       Хотя его история была горькой, поведение Грахеды не отражало никакого отношения к его рассказу. Когда он снова начал рисовать ручкой, на его губах оставалась безмятежная улыбка, как будто он верил, что коррумпированные люди, которые внесли большой вклад в эту катастрофу, были глупыми детьми, которых можно только пожалеть за их ужасное невежество. Он отодвинул стул и повернулся боком к Торпу, его профиль находился прямо в центре окна позади него. Он скрестил ноги, посмотрел на цветной плакат с изображением венерических заболеваний на стене напротив и покачал головой.       — Ну, в Уэуэтенанго тоже были смертельные случаи, — сказал он. — Сотни и сотни. Но было также много, слишком много случаев, когда дети выживали… если не считать затяжной инфекции в глазах. Это не такая уж редкость, но там, где есть современные медицинские учреждения, с этим можно бороться. Однако здесь… есть только одно лечение.       Грахеда выглянул в окно.       — Либо вы позволите им сохранить зрение и дадите инфекции распространиться по всему организму, что в конечном итоге убьет их. Либо вы устраните источник инфекции. Отправьте этих детей обратно в их семьи в сельской местности, чтобы они продолжали жить в бедности… слепыми. Мы проводили дни и ночи, удаляя крошечные гниющие глазки и выбрасывая их. «Не унывайте, мама… Мы спасли жизнь Вашему ребенку».       Грахеда наблюдал за чем-то из окна, часть его лица освещалась косым белым светом. Он протянул руку и провёл рукой по локону, свисавшему со лба, откинув его с глаз и обнажив тёмный полумесяц пота под мышкой своего испачканного лабораторного халата. Он выпрямил ногу и позволил ступне упасть на песчаный пол, когда снова повернулся к Торпу. Он взял крошечную тыкву странной формы и осмотрел её. Он поднял её так, чтобы Торп мог видеть.       — Un pescado! По-Вашему, это похоже на рыбу? — доктор заставил тыкву проплыть к свету и обратно, плавно покачиваясь как в воздушных водах. Затем он снова отложил её в сторону на своем столе, устроив руки перед собой и начал их рассматривать. — Мне это подарил ребёнок, — сказал он. — Конечно, эта девочка никогда не видела рыб… Что она могла знать? Её мать однажды видела похожую на тыкву рыбу и рассказала ей об этом.       Он на мгновение устало опустил голову, затем резко поднял глаза.       — Итак, я был в Уэуэтенанго, помогая своему другу, спасая жизни, как Альберт Швейцер , — продолжил Грахеда, иронизируя над собой с легким оттенком цинизма.       — Было десять часов вечера или половина одиннадцатого. Мы оперировали долгое время, и мой коллега заболел, и ему пришлось прервать операцию. Желудочный грипп поразил его совершенно неожиданно. Он был на Рио-Бука. Я думаю, он там что-то подхватил. В любом случае, я был почти рад этой болячке. Я был измотан, и если бы у него не начались судороги и диарея, я бы, наверное, опозорился, упав в обморок. Они привезли её в больницу, эти ребята.       — Полиция?       — Двое были в форме Национальной полиции, двое — в штатском. Я не знаю, были ли эти двое мужчин в костюмах агентами G-2 или DIG. На самом деле это не имеет никакого значения. Они не потрудились предъявить мне какие-либо удостоверения личности. Я спал на одном из операционных столов — это было лучшее место, — и они просто вкатили её туда и разбудили меня. Когда я встал, они бросили её на стол, на котором я спал. "Вскрытие трупа. Ahorita! "       — Она всё ещё была завернута в rebozo , и от неё воняло гнилой маниокой. Я позвал медсестру, и мы начали. Она была такая… бледная. Я уже привык… к тёмной коже…       Грахеда вытер лицо рукой и вздохнул.       — Это было не особо похоже на вскрытие. Я злился на них. Я сказал им, чтобы они убирались к черту, пока я делаю свою работу, но лейтенант настоял на том, чтобы они все остались. Они всё равно нервничали, ведь на них лежала такая ответственность, смерть белой женщины. По его словам, было очень важно, чтобы они остались, по официальным причинам. Нет, никаких причин не было. Они были всего лишь извращенцами-вуаеристами. — он сглотнул, попытался глотнуть ещё раз, но не смог. — Я пытался сделать всё по-настоящему, методично, но они потеряли терпение. Я крикнул им, чтобы они убирались к черту, и замахнулся на них скальпелем. В тот же миг четыре «узи» взвели курки и поднялись вровень с моим лицом.       Грахеда поднял руки и прижал их к груди, как будто сжимая курносый «узи», и устремил воображаемый ствол и глаза на Торпа. Он постоял в этой позе мгновение, а затем опустил руки.       — Эти ребята, они влюблены в своё оружие. Они любят размахивать им и указывать на людей. Им нравится видеть твое лицо, когда ты внезапно понимаешь, что между напряжением их пальцев и твоей смертью всего лишь небольшой вздох. Поверьте, когда вы находитесь в такой ситуации, это отражается на вашем лице. Забудьте о мужественности. От этого хочется обосраться.       Грахеда уставился на стол.       — Пока мы стояли вот так, замерев, лицом друг к другу, один из них, один из парней в уличной одежде, медленно вытащил ствол своего «узи» и засунул его под подол платья медсестры. Он засунул ствол туда, ну, вы понимаете. Она была ошеломлена. — Арес покачал головой и грустно улыбнулся. — Все эти парни - трусы. Я знал, что они могут подождать. Но позже медсестре пришлось бы заплатить за мою высокомерную агрессивность. И они обязательно расскажут мне, что они с ней сделали. Вот как они это делают. Боже мой!       Он лениво отмахнулся от мухи. — Вы попадаете под своего рода моральную оценку. Ваша подруга была мертва. Медсестре пришлось вернуться домой к мужу и детям. Какое, к черту, это имело значение, если я не проводил вскрытие по всем правилам? У меня были живая и мертвая женщины. Что мне оставалось делать? Медсестра всё это знала. Она была в ужасе от того, что я собираюсь отстаивать свои принципы или что-то в этом роде. Когда я закончил, они увезли тело девушки в полиэтиленовом пакете со льдом. Это всё, что я знаю.       — А как насчет результатов вскрытия?       Грахеда посмотрел на Торпа. — Что насчет этого?       — Что с ней случилось?       Грахеда устало погладил свою бороду. — О, её замучили до смерти.       — Как?       Взгляд Грахеды вернулся к нему, и на его лице появилось выражение легкого любопытства. — Почему ты хочешь это знать?       — Я агент ФБР, — сказал Торп. — Хотя я не считаю пытки общим правилом, я их вижу. Я должен сообщить об этом подробно, как это делает патологоанатом. К сожалению, мне необходимо это знать.       Экзотические глаза Грахеды смотрели на Торпа сквозь линзы его маленьких круглых очков. Он был поразительной фигурой, почти театральной в своём необычном сочетании черт и в манере казаться понимающим и даже принимающим с какой-то болезненной печалью ужасы, которые были обычным явлением в его стране.       — Это очень плохие вещи, — сказал Грахеда. — Эти смерти.       Торп ждал.       — Здесь, в Гватемале, жестокость невообразима, — будто вслух размышлял Грахеда. — Их, знаете ли, этих солдат научили быть бесчеловечными. Они делают всё, что им говорят. Многие из них — всего лишь невежественные дети, запуганные и жестокие. Индейские дети, которых армия похитила на улицах маленьких городов и деревень по всей стране. А ещё в этот бизнес лезут садисты. Каждая смерть — это послание, письмо живым. Людей не просто «убивают» «эскадроны смерти», G-2 или DIG. Мужчин не просто выпотрошат, им отрезают гениталии и запихивают в рот. Женщин не просто насилуют, у них вырывают матки и растягивают им лица. Детей не просто убивают, их тащат по колючей проволоке до тех пор, пока плоть не отвалится от их костей, а их родители вынуждены на это смотреть. Смерть — это не «просто смерть» в моей печальной, несчастной стране.       На мгновение его глаза, казалось, потеряли контакт с окружающим миром, и Торпу показалось, что мысли молодого доктора были далеко от них обоих.       — Она умерла не быстро, — сказал наконец Грахеда. — Это всё, что действительно имеет значение.       Ни один из них не произнес ни слова, и звуки и запахи лачуг и сопутствующих им страданий сопровождали их в молчании.       — Знаете ли Вы, что в отчете Gabinete de Identificación говорится, что Вы привезли её в Гватемала-Сити? — спросил Торп.       Грахеда снова откинулся на спинку стула и поднял брови, как будто предлагая загадку.       — Позвольте мне рассказать Вам, как обстоят дела в Гватемале, — сказал он. — Об истинной важности взаимоотношений между честностью и словарным запасом. Слова здесь — ничто… ничто… меньше, чем ничто. Здесь ложь широко распространена; мы вообще игнорируем язык. Поскольку лжи так много, а слова настолько дешевы, они считаются не более чем статичными в системе, потерявшей уважение к языку. Людей оценивают по тому, что они делают, а не по тому, что они говорят. Вера в целостность языка не входит в уравнение повседневной жизни. Ложь поразила мой народ, как болезнь, и уничтожает его так же верно, как если бы это была чума. К сожалению, то, что говорит полиция или что говорится в её отчетах, ничего не значит. Люди, которым поручено поддерживать мир в моей бедной стране, — убийцы и лжецы. Мне ужасно об этом говорить, но это правда.       — Значит, в последний раз Вы видели её в прозекторской?       — В последний раз, когда я видел её, — любезно сказал Грахеда, — Эти четверо мужчин помещали её в пластиковый мешок для трупов и тащили в один из своих фургонов с черными окнами, а лёд, который они туда бросили вместе с ней, уже таял и капал из мешка розовыми каплями.       Это был жестокий образ, тем более шокирующий из-за мягкого голоса, которым он был произнесен. Грахеда, казалось, был на удивление свободен от горечи. Торпу казалось, что, возможно, единственный способ, которым молодой врач мог удержаться в убожестве Мескиталя, среди пластиковых мешков с детскими глазами, в грязных прозекторских кабинетах моргов, — это попытаться заключить некий философский мир с легкостью отношения к человеческой жестокости.       — Как давно Вы здесь? — спросил Торп, вставая.       — В клинике?       Торп кивнул.       — Три года, — улыбнулся Грахеда. — А кажется целую вечность.       — Кто Вас содержит?       При этом вопросе молодому доктору, казалось, стало не по себе. Он тоже встал, глядя на Торпа через стол. Казалось, он был не уверен в своем ответе всего мгновение, прежде чем ответить.       — Я родом из очень богатой семьи, мистер Торп. — он слегка неловко наклонил голову с ещё одной извиняющейся улыбкой. — Они гордились тем, что у них есть ещё один врач. Мой дед был врачом, мой отец преуспел в… этом бизнесе. Но… они были недовольны такой практикой. К сожалению, настаивая на этом, я вызвал в семье некоторое беспокойство. Боюсь, сейчас я в некотором роде белая ворона… Но они выделяют мне небольшую стипендию. Я пользуюсь ею здесь и дважды в год езжу в Соединенные Штаты, чтобы собрать средства.       Что-то привлекло его внимание, он посмотрел мимо Торпа на дверь и встал.       — Pase adelante , — быстро сказал он.       Торп обернулся и увидел двух покрытых сажей женщин в потёртых индейских одеждах, которые стояли у двери и заглядывали внутрь большими пугливыми глазами. Их лица с глубокими морщинами напоминали засаленные рожи женщин, которые прошли многие километры по шоссе, обочинам и улицам, гримасничая от горячего грохота дизельных выхлопов. У каждой из них были дети: у одной двое, у другой трое, и у обеих по младенцу, завернутому в ребозо.              Грахеда вышел из-за стола и, подойдя к двери, сказал что-то своим мягким голосом на индейском диалекте, пытаясь успокоить женщин, делая вид, что говорит об их детях, о трех малышах, цепляющихся за испачканные юбки своих матерей, их спутанные волосы стояли дыбом, как будто они были напуганы. Мухи скапливались в уголках их глаз и искали тени вокруг влажных ноздрей. Женщины шарахались в стороны, как дикие, загнанные создания, а Грахеда присел на корточки в тонкой тени в нескольких шагах от двери и заговорил с ними, улыбаясь по-своему и выглядя почти таким же застенчивым, как и сами женщины, которые, несмотря на жару, кутались в тяжелые одежды своего народа.       Торп вышел из двери вслед за совершенно забывшим его Грахедой и ушёл. Он знал, что индейские женщины наблюдают за ним, гадая, не принесет ли присутствие Ксавье каким-то образом неприятностей для них. Лучше было уйти. Он подождал, пока снова не свернул на одну из тропинок, ведущих к лачугам, прежде чем обернуться.       Грахеде удалось уговорить одну из женщин позволить ему взглянуть на её младенца, и он с нежностью опустил плечи, слегка приподнявшись с корточек и взглянув на покрытый коркой грязи свёрток тряпок.

***