Глава 12

***

      Торп пошёл обратно через лачуги, вниз по склону к полосе отвода железной дороги, через пути и вверх по тропам, которые вились через убогие дома на другой стороне. Жара была удушающей, прогорклые запахи нищеты наполняли воздух, а цикады пели в увядающих сорняках. К тому времени, как он достиг насыпи, где тонкое перечное дерево обозначало положение его машины, пыль запеклась на его ботинках и прилипла к штанам сухими ручейками, где он пропотел сквозь материал.       Его машина всё ещё была там, но мальчики, которым он заплатил за её защиту, исчезли, как и хромированные диски колёс, и длинная блестящая полоса, тянувшаяся по обеим сторонам машины. Ксавье проверил дворники. Они тоже исчезли. И украшение капота. Считая себя счастливчиком, он отряхнул штаны, отпёр машину и сел в неё. Опустив окна, чтобы выпустить накопившееся тепло, Торп завёл двигатель, развернул машину и поехал обратно в город.       Если верить словам доктора Грахеды относительно двух мужчин в штатском, Торп предположил, что те были агентами DIC. Служба G-2, вероятно, не прибыла бы в компании двух офицеров национальной полиции, скорее, они пришли бы в компании солдат или военных, плохо замаскированных под гражданских лиц — невероятно глупый фарс, который случался слишком часто. С другой стороны, за последние двадцать месяцев всё в Гватемале изменилось так резко, армия и национальная полиция стали настолько тесно переплетены, что Торп сомневался, что кто-нибудь действительно знал их юрисдикцию или вообще заботился о сохранении правил. Каждое ведомство и департаменты внутри этих ведомств были маленькими вотчинами. Интриги были их единственной общей чертой, а войны за влияние велись постоянно. Было невозможно угадать, кто находится на подъёме, а кто на закате, пока признаки перемен не становились настолько явными, что было слишком поздно что-либо предпринимать, кроме как стоять в стороне и наблюдать за резнёй, сопровождавшей каждую смену власти.       Это было ещё одной причиной для Торпа связаться с Эфроном Боррайо.       Торпу повезло, что он оказал Боррайо большую услугу в обмен на помощь в задержании обезумевшего колумбийца. Услуга оказалась большей, чем на самом деле предполагал Торп. Он знал нью-йоркского бизнесмена, который открывал производственное предприятие в Гватемале, и рекомендовал ему Эфрона Боррайо как человека, который мог бы организовать эффективную операцию по обеспечению безопасности компании. Боррайо превратил это разовое назначение в постоянный второй доход, который приносил гораздо больше, чем его должность капитана в DIT. Так продолжалось четыре года, пока нью-йоркский бизнесмен не ввязался в политическую перепалку с правительством и не закрыл свой бизнес.       Но Боррайо был бесконечно благодарен Торпу, и однажды, когда он проезжал через Нью-Йорк по пути в Вирджинию на специальный антитеррористический курс, оплаченный Государственным департаментом, он позвонил в местный винный магазин и отправил Торпу ящик бордо.       Даже если история Эрики была слишком щекотливой, чтобы Боррайо мог в неё вмешиваться, Торп мог, по крайней мере, рассчитывать на его первоклассный совет. И если бы силы безопасности расправились с Фосслером, Боррайо, скорее всего, знал бы об этом.       Настоящая загадка смерти Эрики, помимо вопроса о том, почему её вообще убили, заключалась в том, почему её тело вернули обратно в Гватемала-Сити. Иностранцы и раньше пропадали во внутренних районах Гватемалы, действительно исчезали. Почему индейские женщины пошли на такой рискованный путь, вынося тело белой женщины из своего убежища? Можно ли вообще верить этому рассказу? Почему военный комиссар Соломы не похоронил её на местном кладбище, вместо того, чтобы погрузить на грузовик с овощами и отвезти в Уэуэтенанго? Почему в отчёте, сопровождавшем её тело в Гватемалу, говорилось, что её привёз доктор Грахеда? Почему Отдел идентификации в зоне 6 написал дополнение, в котором указал на несоответствие между тем, как тело было доставлено в их офис, и тем, как оно было доставлено в отчёте? И раз они — кем бы они ни были — вернули Эрику в Гватемала-сити, как хотели, почему они оставили её в безвестности, спрятали в морге как JD? А кто сказал Фосслеру, что Грахеда — личный друг Эрики?       Ни один из этих вопросов, казалось, не поднимался единым фронтом. Казалось, что в смерти Эрики участвовало так много различных группировок, что невозможно было сказать, что это было вызвано каким-то одним намерением. Торп не мог поверить, что она — каким бы то ни было образом — стала настолько угрожающей или надоедливой для такого большого количества фракций, что ее смерть была бы желательна для всех.       Он посмотрел на свои часы.       Поездка в Мескиталь и обратно заняла у него больше времени, чем он ожидал.       Был почти полдень, неподходящее время для визита к Джанет Питтнер. Он свернул с Диагонали 12 и направился в ресторан Los Cebollines в зоне 9, недалеко от площади Испании. Он быстро поел, запивая еду галло.       Во время еды он наблюдал за пожилым мужчиной, который шёл по противоположной стороне улицы, нагруженный новыми терракотовыми перриллами — огромными дискообразными сковородками для приготовления пищи. Старик привязал их к спине дешёвой, но прочной травяной веревкой и кожаным ремешком, называемым mecapal , который огибал его лоб и крепился с обеих сторон свертка на спине. Его груз и возраст были так велики, что он мучительно медленно продвигался по голой грунтовой тропинке под эвкалиптами. За то время, которое потребовалось Торпу, чтобы поесть, старик успел пройти всего полтора квартала, даже опираясь на посох, склонив голову и прижавшись шеей к мекапаль, не отрывая взгляда от пыли у своих ног. Обливаясь по́том, он часто останавливался, а однажды даже ухватился за ствол эвкалипта и опустился на одно колено, чтобы облегчить нагрузку на шею. Но через некоторое время он с трудом поднялся и продолжил путь.       Это была грустная метафора истории Гватемалы.       По всей стране Торп и все, кто удосужился обратить на это внимание, видели, как на этих маленьких людей ложится огромное бремя, и каждое их усилие становится метафорой истории их народа. Именно эта фигура, одинокого индейца, борющегося с тяжёлым бременем, должна была быть изображена на каждой денежной единице страны, а не прекрасный кетцаль с изумрудным хвостом. Подобно кетцалю, который мог жить и петь только на свободе, беззаботный покой, который символизировала эта птица, был почти утрачен. Но страдание было повсюду. Уродство выжило там, где погибла красота. Дело в том, что страна вечной весны исчезла, а её место заняла страна вечных страданий.       Ксавье вышел из ресторана и поехал в Зону 10, подъехав к подъездной аллее Джанет вскоре после часа дня.       Её садовник, ещё один старик, похожий на того, которого только что видел Торп, подстригал траву возле первого двора ручными ножницами, работая руками и коленями под фламбоаной. Торп заговорил с ним, когда он вошёл, прошёл через первый двор, открыл кованые ворота и вышел на переходную дорожку. Он позвонил в дверь, и ответила одна из горничных Джанет, узнала его по вчерашнему вечеру и впустила его в зал.       В комнате было прохладно и уютно, и она казалась довольно просторной благодаря высоким двойным дверям, которые были распахнуты в ухоженный внутренний двор и на тенистую веранду дома, окружавшую её. Ксавье вышел за дверь, где легкий ветерок время от времени шевелил растения и звенели медные бабочки. Слева от него, чуть дальше по веранде, росла большая джакаранда, в которой висело около дюжины маленьких плетёных клеток, в каждой из которых было конфетти из крошечных попугайчиков пастельных тонов, чьи пронзительные голоса аккомпанировали звону медных колокольчиков, создавая атмосферу почти монашеского покоя.       Торп подошёл к кустам жакаранды, чтобы посмотреть на птиц, и не успел он подойти к клеткам, как понял, что дерево находится как раз напротив того места, где, должно быть, была ванна Джанет. Следующим окном, расположенным под прямым углом к нему, было широкое арочное окно спальни Джанет. Через высокие открытые окна ванной он слышал плеск воды. Этот звук не был чем-то необычным в Гватемале, где умеренный климат благоприятствовал непринужденной жизни, а окна, выходящие на охраняемые внутренние дворы, чаще всего были открыты. Открытые внутренние дворы, открытые дверные проемы, открытые окна. Доносились звуки, запахи и благоухание. Часто можно было заглянуть внутрь домов, хотя и не очень хорошо, потому что в Гватемале жизнь в тени была видом искусства.       В душевой, высокое окно которой было ближе всего к нему, звук воды остановился. Повернувшись лицом к клеткам, Ксввье настроил зрение на другую глубину и увидел, как Джанет вошла в полуденный полумрак своей просторной комнаты, вытираясь полотенцем, которое затем отбросила в сторону. Он видел её обнаженную спину и бёдра, смутные отблески изогнутых поверхностей, проблески, казавшиеся ещё более эротичными из-за их сумрачной неубедительности. Высокое зеркало для переодевания на подставке отбрасывало блики света, и Торп увидел, как Джанет раз или два прошлась взад-вперед, прежде чем он отвернулся от клеток и вернулся к открытым дверям беседки, где сел на обтянутую кожей скамью на веранде.       По его часам не прошло и пятнадцати минут, как Джанет вышла из дверей беседки в простом платье из тонкого хлопка цвета яичной скорлупы, настолько тонком, что было видно, что ей следовало бы надеть белье. Она извинилась за то, что заставила его ждать, а он извинился за то, что в очередной раз пришёл раньше, чем позвонил. Её волосы были только что причесаны, хотя ещё слегка влажные. На ней не было косметики, и в ясном полуденном свете он увидел, что её бледная кожа в этом не нуждается.       — Привет. Ты ел? — непринужденно спросила она, слегка встряхнув головой, чтобы распустить волосы.       Они оба стояли.       Ксавье кивнул. — Привет. Да, я только что пообедал.       — Тогда как насчёт чего-нибудь выпить?       — Джин с лаймом был бы кстати.       — Дай мне минутку, — сказала она и скрылась в доме.       Через мгновение она вернулась с напитками.       — Проходи и садись, — сказала она и опустилась в кресло напротив Торпа, повернувшись спиной к внутреннему двору, привлекательному портрету в белых тонах, на фоне арок веранды и зелёных листьев саговых пальм. Тёплый полуденный воздух был наполнен ароматом искуственно выведенных апельсинов, которые густо росли вокруг фонтана.       Ксавье стало интересно, что имел в виду Гейдж, когда сказал, что Джанет — лучший друг, чем любовница. Из уст такого старого сатира, как Гейдж, это было интересное наблюдение.       — Прошлой ночью я провёл некоторое время с Тейлором Гейджем, — сказал Торп, и приятное, предвкушающее выражение на лице Джанет внезапно исчезло.       — Откуда, черт возьми, ты его знаешь? — спросила она, явно ошеломлённая.       — Я встретил его много лет назад в Нью-Йорке. Я знаю его не очень хорошо, насколько можно узнать человека за пару дней. Но Джим Фосслер встретил его здесь и снова связал нас, когда я приехал.       — Как случилось, что Фосслер с ним познакомился?       — Я не знаю. В этом часть моей проблемы. Фосслер, похоже, тоже пропал из виду.       В глазах Джанет отразилось удивление.       — Я думала, у тебя будут новости об Эрике, — сказала она коротко, возможно, немного настороженно, как будто ей пришло в голову, что мотивы присутствия Ксавье там были подозрительными.       — Извини, я ничего о ней не знаю. Прошлой ночью ты просила меня перезвонить тебе, — напомнил он ей. У него, конечно, были и другие причины, но она вела себя так, словно забыла о своём приглашении, и он недоумевал почему.       — Ой. Вот почему ты пришёл? Потому что я это сказала?       — Да.       Она отпила напиток и посмотрела на него.       — Ты сказала, что не можешь разговаривать в присутствии бывшего мужа…       — Не называй его так, — перебила она, но затем спохватилась и попыталась скрыть своё раздражение, не придав значения этому обращению. — Я уверена, что он хотел бы забыть об этом, — неуверенно улыбнулась она.       — Ты сказала, что считаешь, что с исчезновением Эрики что-то не так, что ты не собираешься ждать «дипломатической выходки» Питтнера, что хочешь «вмешаться в это» сама. И ты сказала, чтобы я перезвонил тебе.       Торп использовал её собственные слова, чтобы подчеркнуть кажущуюся потерю памяти. Он не собирался спускать её с крючка.       Она кивнула, и на её губах заиграла удивлённая улыбка от того, что он процитировал её.       — Да, я так и сказала, не так ли? Думаю, я действительно была на взводе, — теперь она казалась смущенной. — Я разговаривала с Питтом. Я ужасно разозлилась на его… вялость. Его чёртова медлительность. Это подачка Госдепартамента. Знаешь, он так чертовски осторожен, что предпочитает ничего не предпринимать.       — Тогда ты общалась немного за пределами обычной беседы.       — Обычной беседы, — сказала она. — Больше похоже на выход эмоций из-под контроля.       Торп задавался вопросом, много ли она знает о том, чем на самом деле занимался Питт. — Как долго вы были женаты?       — Восемь… восемь лет, — сказала она, как будто это было слишком долго.       — Что он делает в посольстве?       — Политический отдел, как он сказал. Я прочитала описание вакансии, но это всё, что я о ней знаю. Я не создана для такой жизни. Слово «легкомысленная» Питт чаще всего использовал, говоря о моём недостатке дипломатической смекалки. Но он любил меня, бедняга. До сих пор любит, — добавила она немного смущённо. — Это я развелась с ним.       Торп не мог решить, то ли она притворяется, то ли они с Питтнером действительно жили такой разобщённой жизнью.       Джанет посмотрела на него мгновение, прежде чем спросить: — А что сказал тебе Гейдж?       Должно быть, она надеялась, что это прозвучало, как небрежный вопрос.       — Я не уверен, что он был настолько полезен. А чем он вообще занимается?       — Ты не знаешь?       — Не думаю, что я когда-либо слышал, чтобы он об этом говорил, — Торпу очень нужно было понять, кто что о ком знает.       — Он «независим и обеспечен». Я никогда не знала, чем он занимается. Думаю, у него был богатый отец. Раньше он притворялся, что занимается импортом латиноамериканского антиквариата, который отправляет дилерам на север. Но это была чушь собачья. В Латинской Америке полно таких людей, как он, людей, которые постоянно ни с кем не связаны. Это культура, которая позволяет людям находиться в подвешенном состоянии. Люди, которые не могут или не хотят найти себя, или которые бегут от ответственности. Я знаю многих людей, которые живут здесь в горячей надежде, что они достаточно далеко от цивилизации, чтобы от них никогда ничего не требовалось.       — Как долго ты знаешь его?       — Пять лет, — Джанет слегка улыбнулась ему. — Тебе сложно разобраться, кто мы такие здесь, внизу?       Торп ничего не ответил.       — Ты был в доме Гейджа? — неожиданно спросила Джанет.       — Нет.       — Что ж, ты кое-что упустил. Сеньор Гейдж пришёлся тут по душе, — сказала она, и Торп не мог не заметить легкую нотку кислого винограда в её интонации. — Он живет с местной девушкой… совсем ребёнком, на самом деле. Ей сейчас не больше восемнадцати.

***

      — Ее зовут Марилита, — сказала Джанет. — Но он называет её Литой. Она на самом деле очень красивая. Она была с ним почти два года, по-моему, играя «Генри Хиггинса» . И я могу тебе сказать, что ему это не подходит. Он сам не такой уж и искушённый, — казалось, Джанет хотела обуздать своё легкомыслие. — Но за этой девушкой стоит потрясающая история, и считаешь ты его растлителем малолетних или нет, зависит от того, как ты посмотришь на мрачный выбор, который предлагает жизнь в такой стране.       Джанет помешала напиток пальцем, взяла лайм, выжала его, бросила обратно в джин и промокнула пальцы салфеткой.       — Она сирота?       — Она была такой, когда Гейдж встретил её. Её «история», к сожалению, не так уж и редка в высокогорьях, где армия наводит ужас, — Джанет сделала глоток джина и на мгновение поколебалась, прежде чем продолжить.       — Она жила в маленькой деревне под названием Охо-де-Агуа, «Око Воды», в северо-западном департаменте Эль-Киче. Её отец был простым фермером-милпа , как и все остальные, чем и зарабатывал себе на жизнь. Когда ей было пятнадцать, её и родителей посреди ночи разбудила группа солдат, которые схватили девочку и затолкали в грузовик, припаркованный в нескольких метрах от их входной двери. Когда её отец попытался остановить их, солдаты выстрелили ему в сердце в упор. Крики её матери разозлили этих парней, и они начали бить женщину по лицу прикладами винтовок, оставив её истекать кровью рядом с мертвым мужем. Марилиту отвезли в ближайший военный гарнизон.       — Но её мать осталась жива. Пожилая женщина, истекающая кровью, обезумевшая от страха за свою дочь, сумела пробраться ночью в соседнюю крошечную деревушку, где два брата Марилиты тоже занимались сельским хозяйством. Пожилая женщина рассказала им, что произошло. Они отправились в гарнизон пешком в течение часа и прибыли туда на рассвете. Комендант гарнизона сказал, что такой девушки там нет. «Но, кстати, — сказал он, — Разве я не узнаю в этих двух мальчиках партизанских шпионов?» Итак, два брата были схвачены и взяты под стражу.       — Солдаты «допросили» их, используя метод, известный как el capucho, «капюшон». Руки юношей связали за спиной и заставили встать на колени на землю. На головы им надевали нейлоновые капюшоны, туго затягивали их на шею, а в капюшон распыляли инсектицид через небольшое отверстие в верхней части. Это сильнодействующее вещество коммерческого класса, и при контакте оно обжигает лица, глаза и губы. А когда они задыхались, у них сразу же обожгло горло и легкие. Когда они теряли сознание, их обливали ведрами воды, пока они не приходили в чувство. Их допросили. За неправильные ответы el capucho применили снова. Это продолжалось долго, не знаю сколько, но я слышала, что солдат учат затягивать процедуру, чтобы продлить страдания. Лица парней распухли до неузнаваемости. У них были судороги, легкие кровоточили, капюшоны и одежда были пропитаны кровавой рвотой. Когда им показалось, что они не смогут вынести еще одного приема инсектицидов и воды, они «признались». Конечно, они лгали, чтобы спасти свою жизнь. Они сделали отметки на листе бумаги, на котором коменданте услужливо записал их «признания». Их языки распухли и наполнили рты; они не могли говорить.       — «Так я и думал, — сказал комендант, просматривая «признания». Солдаты вывели парней на улицу и отрубили им головы мачете, потому что они были «шпионами», — Джанет остановилась, чтобы глотнуть джина. Она на мгновение отвела взгляд в сторону, во двор, а затем повернулась и продолжила.       — Солдаты продержали Марилиту в плену три дня. Когда они закончили с ней, она не могла сама выйти из гарнизона. Она не могла даже встать. Без всякого страха или стыда, что кто-нибудь увидит, что они с ней сделали, солдаты отправились в Охо-де-Агуа и привезли оттуда трех вдов с носилками. Испуганных старух отвели в гарнизон, где заставили положить Марилиту на носилки и отнести обратно в деревню.       — Мать Марилиты умерла в тот день, когда её привезли из гарнизона. Обезумевшая от горя и гнева, Марилита проявила мужество. Вопреки желанию всех жителей деревни, она подала официальное заявление главному комиссару деревни, который был связующим звеном гражданского патруля с армией. Это был безнадёжный, глупый поступок. Конечно, по закону это было её право, но люди знали, что лучше не обвинять армию в зверствах. Она сама вынесла себе смертный приговор.       — В ходе проведённого «расследования» и было установлено, что Марилита солгала. Были обнаружены следующие «факты»: её отец погиб в результате несчастного случая на собственном кукурузном поле; жёны пропавших братьев рассказали, что парни, как и многие другие мужчины, оставили свои семьи, чтобы поработать в течение сезона на кофейных фермах вдоль мексиканской границы в Сан-Маркосе; а что касается обвинений солдат в изнасиловании, то было хорошо известно, что Марилита сама ради кого угодно раздвинет свои ноги.       — Девушка была ошеломлена этой ложью и огорчена тем, что жители деревни и даже её овдовевшие золовки были слишком напуганы, чтобы встать на её защиту или хотя бы сказать правду. Она замкнулась в себе. В этот момент появился Гейдж — он всегда бродит по сельской местности — услышал её историю, обнаружил, что она живёт одна, единственный выживший член большой семьи, изгоем в деревне, и привез её в Гватемалу. Я понимаю, что потом был длительный период её эмоциональной реабилитации. Прошло некоторое время. Он записал её в старшую школу, и она получила диплом. Затем он записал её в Национальный университет Сан-Карлос. Сейчас она учится там.       В ходе рассказа истории Марилиты голос Джанет потерял нотки прежней дерзости. Это было такое повествование, которое действовало как на рассказчика, так и на слушателя. Как и в случае со Священным Писанием, вы не можете честно относиться к рассказам о моральном оскорблении и оставаться равнодушными.       — То, что происходит между ними в интимном плане, является предметом многочисленных сплетен, — добавила она, и заметно было, что эта информация не доставила ей никакого удовольствия.       — У девушки не было других родственников?       — Ни одного. И жители деревни были рады избавиться от неё. Живя в одиночестве, как обесчещенная Эстер Принн, она постоянно напоминала им об их трусости и жестокости.       Джанет отпила из своего стакана.       — Во всём этом есть одна увлекательная побочная история, которую мне хотелось бы считать апокрифом, но на самом деле в ней тоже есть доля правды. За последние два года двое солдат, ворвавшихся той ночью в дом Марилиты, были уволены из армии. Они отслужили свой срок. Один из них занялся продажей часов и японских радиоприемников в ларьке на улице 6-А Зоны 1; другой пошёл работать к своему двоюродному брату на стоянке всего в нескольких кварталах от Банко Метрополитано. Не так давно они оба были убиты с разницей в две недели. Есть свидетель второго убийства. По его словам, убийцами были гватемальская женщина и «крупный» рыжый мужчина. Свидетель рассказал репортёру газеты, что стреляла женщина. Она подошла прямо к жертве и что-то сказала ему, а когда он встревоженно отреагировал, выстрелила мужчине в лицо. После того, как он упал, она наклонилась и выстрелила в него ещё дважды. Она бросила пистолет «большому» мужчине, и они разошлись в разные стороны. Это было ночью. Расследование, конечно, ни к чему не привело.       Торп подумал о том, как Лита прижимала его к своей обнаженной груди, подумал о том, как она себя чувствовала и как пахла; он подумал о том, как она робко стояла рядом с ним во дворе средневекового морга Макабео.       «Таков путь многих народов Гватемалы… Они умирали долгое время. Lo siento Mucho».       — Интересная история, да? — тихо спросила Джанет.       Торп кивнул. Он также не считал эту историю апокрифом. В мире Тейлора Гейджа это полностью соответствовало логике его образа жизни. Торп на мгновение задумался, пытаясь сформулировать вопрос, не выдавая больше, чем он узнал.       — Я понимаю, что Эрика работала на AID .       Джанет кивнула.       — Верно. Она работала над каким-то проектом по сбору данных, связанным с диверсификацией сельскохозяйственных культур. Знаешь, пытаются заставить индейцев выращивать что-то помимо кукурузы.       — Она когда-нибудь работала там с медицинскими работниками?       Джанет нахмурилась.       — Американские или иностранные волонтёры, работающие с индейцами, врачи, специалисты здравоохранения, дантисты…       Джанет покачала головой и скрестила ноги в коленях, поправляя юбку.       — Я не знаю, — сказала она. — Должно быть, так оно и было.       — Ты не возражаешь, если я осмотрю её комнаты?       — Думаю, нет, — сказала она. — Но если ты собираешься что-то искать… я имею в виду, я не думаю, что ты много найдешь.       — О чем ты?       — Ленивый мистер Питт тебя опередил.       — Он рылся в её вещах?       — Не он, а какие-то люди из посольства. И они не копались в её вещах. Они забрали их. Практически всё. Убрали всё в комнатах, коробки с её вещами. Мне стало не по себе. Я не могла быть там, когда они это делали. Это было похоже на то, что она была мертва, они убирали «личные вещи». Я оставалась здесь, в беседке, и смотрела, как они расчищают её комнату, — сказала она, глядя через двор на другую сторону фонтана.       — С ними была гватемальская полиция?       — Нет. Только сотрудники посольства.       — Они были из консульских учреждений?       Она пожала плечами, а затем сказала: — Ну, я так не думаю. Я узнала одного из парней, который однажды был здесь, чтобы забрать Питта, когда мы ещё были женаты. Тогда он сказал, что работал с Питтом, так что, думаю, он был из политического отдела.       Политический отдел. Снова.       — Когда ты в последний раз видела Джима Фосслера?       — Вчера, в понедельник утром. Эрика должна была вернуться домой в субботу вечером. К вечеру воскресенья я забеспокоилась и позвонила в отель в Панахачеле, где она должна была остановиться, а затем и во все остальные отели. Ничего не удалось выяснить. В ту ночь я не сомкнула глаз, а в понедельник утром не выдержала и позвонила Питту в посольство. Он сказал, что зайдет. Но прежде чем он приехал, снова зашел Фосслер. Я была очень расстроена и рассказала ему всё. Я не думаю, что он понял, о чём я говорила, и действительно ли было о чем беспокоиться, или я была просто странной женщиной. Я была очень взволнована. Думаю, у него было право так подумать.       — Что он сказал?       — Он сообщил, что собирается поговорить с несколькими людьми и свяжется со мной, если что-нибудь обнаружит.       — Ты сказала Питту, что Фосслер приходил?       — Да.       — И что он предположил?       Джанет бросила на Торпа раздраженный взгляд.       — Насколько я могла судить, ничего. Послушай, — сказала она, вытирая салфеткой пот со стакана и наблюдая за тем, что он делает, как ей казалось. — Питт… неразговорчивый. Может, я и «легкомысленная», как он говорит, но я не строптивая мегера. Если бы Питт был хотя бы наполовину человеком, в нашем браке не возникло бы никаких проблем, с которыми мы не смогли бы справиться. Я имею в виду, что я такая же гибкая, как любая другая женщина. Я могу смириться с обычными человеческими причудами. Я не стремлюсь к совершенству. Но я требую от партнера человеческих качеств. Питт… Чёрт возьми, он был настоящим сфинксом! Если я собираюсь выйти замуж за кого-то, я хочу иметь возможность с ним разговаривать. Я не могу вести диалог одна; мне не нужен кто-то рядом, с кем я не могла бы говорить, — Джанет остановилась, как будто спохватилась перед тем, как разразиться тирадой жалоб, которые были слишком знакомы и стали скучными и ненавистными даже ей самой.       — А как насчёт Эрики? — спросил Торп, благоразумно избегая личной жизни Джанет. — Она часто ходила на свидания?       — На самом деле, это была одна из областей, к которой Эрика относилась немного сдержанно. Она не болтала об этом.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, мы жили вместе, и когда вы близки, когда вы знаете друг друга так же хорошо, как мы, вы говорите о таких вещах, как женщины.       — Но она не стала откровенничать?       — Ровно настолько, чтобы дать мне понять, что это не мое дело. Она была такой, очень любезным человеком, правда, но она установила границы фамильярности. Она провела черту и ожидала, что у меня хватит ума не переступать её. Но мы были близки, и… ну, я… эта её скрытность поначалу причиняла мне небольшую боль. Мы были как сестры. Сестры делятся такими вещами. Разговаривают. — Джанет начала массировать свою скрещенную ногу сразу за коленом, у линии подола. — Но через некоторое время я поняла, что это связано с её характером, а не с отсутствием взаимопонимания между нами. Это было не «наше». Это было лично её.       — Но она часто ходила на свидания?       — Не часто.       — Ты знала кого-нибудь из мужчин, с которыми она встречалась?       — Нескольких.       — Они были американцами?       — Да. Двое парней, с которыми я познакомилась, были сотрудниками её отдела в AID. Не думаю, что она встречалась с кем-то из них больше двух раз.       — Она когда-нибудь общалась с гватемальскими мужчинами?       — Я не знаю.       — Тебе не кажется необычным, что она так мало общалась с мужчинами? Она была красивой женщиной.       Джанет посмотрела на него. — Была?       — Прости.       Джанет не сразу отвела от него взгляд, пытаясь прочитать смысл его оговорки.       А затем тихо выдохнула: — Что ж, будучи мужчиной, я полагаю, ты думаешь, что это необычно, но факт в том, что наличие мужчины не относится к одной из основных пищевых групп. Мы можем жить здоровой жизнью и без вас.       Торп пропустил эту фразу мимо ушей.       Мужчины, по-видимому, не были той темой, которую любили обсуждать ни Эрика, ни Джанет. Он допил остатки джина и поставил стакан на грубый деревянный стол перед собой. — Ты была терпелива и очень помогла мне, — сказал он, вставая.       На лице Джанет отразились удивление и немалое разочарование. То ли она рассчитывала на более продолжительную словесную перепалку, то ли просто хотела побыть в компании. Несмотря на её довольно светскую репутацию, Ксавье считал её женщиной, умело скрывающей свое одиночество, которое не было слишком глубоким.       Она раздвинула ноги, наклонилась вперёд, поставила свой бокал рядом с его и тоже встала. Лицо её было серьезным, и она некоторое время молча смотрела на него, скрестив руки на груди.       — Если бы ты знал что-то… важное, ты бы сказал мне, не так ли?       — Что ты имеешь в виду?       — Вчера вечером я говорила довольно смело. Я имею в виду, когда сказала, что пойду искать Эрику самостоятельно. На самом деле, мне не хватит смелости сделать это в одиночку. Не в этом нестабильном политическом климате. Американцы никогда не знают наверняка. Иногда просто то, что ты — гражданин США, автоматически даёт тебе карт-бланш на всё, что угодно. Иногда это и единственная причина, по которой тебя могут убить на месте. Никогда не знаешь, когда ты в опасности, а когда нет. Я прожила в этой стране долгое время, но никогда раньше не видела её такой. Всё не так, как раньше; я никогда не была уверена в том, во что ввязываюсь. — она тряхнула волосами, чтобы снова распустить их. — Я не собираюсь ничему учиться у Питта, пока всё это не закончится.       Торп посмотрел на неё.       Её слова снова изменили его отношение к ней. Он не ожидал, что она так быстро и полностью откажется от своего самоуверенного поведения. Она смотрела на него прямо, выражение её лица было на грани страха.       — Как только я пойму, что здесь происходит, я дам тебе знать, — сказал он. — Но на твоём месте я бы не стал на это особо рассчитывать. Я вряд ли смогу что-то придумать в одиночку.       — Послушай… — сказала она, протягивая к нему руку так же, как накануне вечером. — Если я могу тебе помочь… Я имею в виду, я знаю, как сориентироваться… Позволь мне помочь.       Ксавье не сомневался в её искренности и не отверг её предложение с ходу. В отличие от Беннетта Питтнера, он не стал сбрасывать со счетов оценки Джанет того, что происходило вокруг неё. Она не настолько пресытилась жизнью, чтобы перестать воспринимать жуткое как обыденное. В Гватемале сохранять чувствительность к безумию было немалым достижением.       — Я ценю твое предложение, — сказал он. — Возможно, мне придётся им воспользоваться.

***