Глава 14

***

      Торп прошёл через бесплодный тюремный двор к главному входу, где он забрал свой паспорт и значок, и его выпустили через огромные сетчатые ворота.       Он поднялся по склону к маленькому магазину, где обе чёрно-белые свиньи растянулись в тени его машины, подсунув головы под неё, сразу за передним левым колесом, блокируя водительскую дверь. Торп пинком разбудил их, вызвав испуганное ворчание, в результате чего одна из них смешно ударилась головой о масляный поддон, но в конце концов они обе вытащились из-под двери на жаркое солнце, где затрясли головами и захлопали своими огромными ушами, чтобы стряхнуть с них грязь.       Ксавье завёл машину и поехал прочь от унылого скопления зданий по дороге, которая вела его мимо женского корпуса тюрьмы к шоссе и обратно в город.       Он понятия не имел, поможет ему Боррайо или нет, но если Боррайо и не сделал бы ничего конкретного, то, по крайней мере, он предупредил Торпа об очень важном имени.       Генерал Луис Аскона был одним из сторонников жёсткой линии в Гватемале. Он был ярым сторонником бывшего генерала и диктатора Эфраина Риоса Монтта, который захватил власть в результате переворота в далёком восемьдесят втором году. Риос Монтт был возрождённым евангелистом, чьё правосудие по принципу «око за око» привело к одному из худших периодов нарушений прав человека в истории страны. За время его недолгого правления — до того, как он тоже был свергнут в результате госпереворота — гватемальцы умирали и исчезали тысячами.       Аскона был самым агрессивным генералом Монтта, его «мечом справедливости», всегда обнажённым и всегда окровавленным. Он сыграл ключевую роль в период жестоких репрессий, время, которое люди, пережившие его, запомнили как la violencia .       И Риос Монтт, и Луис Аскона были горячими сторонниками в предвыборной кампании недавно избранного президента. Они снова были в фаворе.       Задумавшись, Торп не замечал «хвоста» до тех пор, пока не проехал несколько миль по ровной прямой дороге департамента и не выехал на более крупное центральноамериканское шоссе, которое быстро поднималось в гору и вилось среди холмов к юго-востоку от города.       Это был черный Jeep Cherokee с затемнёнными стёклами, излюбленный автомобиль сил безопасности, который приобрёл такую дурную славу, что использование его для слежки само по себе было сигналом.       Маловероятно, что «хвост» пытался оставаться незаметным. Запугивание было первым шагом в «гражданском контроле». Если человек, которому предназначалось сообщение, не понимал намека, сообщение подкреплялось, использовался более строгий тон. Но в этот раз у силовиков не хватило терпения.       Между Торпом и «чероки» находилось несколько машин, поскольку шоссе становилось всё более извилистым. Глядя в боковое зеркало, Торп видел, как «чероки» постоянно выруливал на приближающуюся полосу, как будто собирался проехать на обгон, — манёвр, который не был бы чем-то необычным, поскольку гватемальцы были возмутительными водителями, нетерпеливыми и безрассудными, и шли в лоб. Столкновения были обычным явлением на горных дорогах. Но «чероки» не собирался проезжать мимо; он просто хотел быть уверенным, что Торп знает о его существовании.       Ремонт дороги закрыл один из поворотов серпантина для единственной полосы движения, хотя рабочей бригады нигде не было видно, как и не было флагмана, который помог бы водителям решить, какое из направлений движения будет иметь доступ к единственной полосе движения в любой момент времени. Вопрос о полосе отвода решали самые смелые водители, и как раз в тот момент, когда Торп приближался к единственной полосе движения, грузовик занял право проезда для встречного потока транспорта.       Машина впереди Ксавье уступила, и Торпу и всем авто позади него пришлось прижаться к внешнему краю обрыва как раз в тот момент, когда они приближались к длинному спуску в город, который был виден справа от него.       Прямо под ним располагался новый жилой комплекс, откуда открывался прекрасный вид.       И это была панорама города, по крайней мере, каким он был в прежние времена. Отсюда город казался ещё красивее ночью, когда дым и смог рассеивались в темноте, а их тяжёлый, удушливый сточный туман висел низко над городом и не достигал такой высоты на горной дороге. Но днём жителям пришлось бы оставаться в своем огороженном саду, чтобы избежать этого зрелища удушливого города, любуясь западными вулканами поверх верхушек блестящих бугенвиллей, вьющихся по стенам домов и ограждений. В наши дни только глаза смотрящего и вершины вулканов могли возвышаться над растущим упадком и нищетой города.       Наконец во встречном потоке образовался просвет, и водитель, ехавший впереди Торпа, завёл двигатель и выехал на шоссе, а Ксавье и остальные съехали на тротуар и присоединились к нетерпеливому потоку машин, стремглав несущемуся в долину. «Чероки» оставался с Торпом всю дорогу до города, всегда следуя за ним через одну или две машины.       Но когда Торп свернул на Авенида Ла Реформа в Парке Независимости, «чероки» с рёвом вырулил на соседнюю полосу и остановился рядом с ним на бульваре, так близко, как только мог, не задев его, притормаживая, когда Торп сбавлял скорость, и ускоряясь, когда Ксавье ускорялся, из-за затемнённых стёкол преследующей его машины Торп чувствовал себя странно уязвимым.       Это запугивание привело Ксавье в ярость, но он держал себя в руках, время от времени поглядывая на затемнённые окна, как будто не знал, что ему положено смотреть прямо перед собой, как это делали люди, будто не осмеливались встретиться со зверем лицом к лицу, чтобы не спровоцировать его на что-нибудь ещё худшее, чем издевательства на скоростной трассе.       Возможно, это было из-за его юношеского нежелания уступать страху, а может, так было задумано с самого начала, но когда они уже проехали отель «Камино Реаль» и приближались к перекрёстку, где разделительная полоса позволяла автомобилям пересекать его с другой стороны бульвара, «чероки» внезапно свернул на полосу Торпа, подрезал его, задел задним бампером по переднему крылу и врезался в бордюр, когда Торп нажал на тормоза, чтобы избежать столкновения, заставив две полосы движения с визгом остановиться как раз в тот момент, когда на перекрёстке загорелся зеленый свет.       «Чероки» промчался мимо, едва не врезавшись во встречный поток машин, который двигался только слева от него, и скрылся из виду на бульваре.       Машину Торпа вынесло на полпути к перекрёстку, частично заблокировав встречное движение, его правое переднее колесо уперлось в бордюр.       Ксавье потребовалось мгновение, чтобы снова завести двигатель и отъехать от обочины, уйдя с дороги и вернувшись на свою полосу движения, где другие машины также пытались выровняться после чуть не промахнувшегося при столкновении Торпа с несколькими автомобилями.       С колотящимся сердцем Ксавье оглянулся на автомобилистов слева от него и позади. Все смотрели прямо перед собой, как будто ничего не произошло. Они тоже прекрасно понимали что конкретно видели, и не хотели иметь ничего общего с инцидентом, даже не признавая, что стали невольными свидетелями.       Вход в жилой комплекс «Реформа» находился прямо за светофором, и Торп въехал во двор и припарковался в стороне, под огромным кипарисом.       Ксавье вышел и проверил крыло, которое находилось в худшем состоянии, чем он думал, но не настолько плохо, чтобы он не мог продолжать использовать машину. Он не стал бы менять это авто на другое. Из-за этого инцидента и разобравших его машину детей в Мескитале ему придётся позже заплатить огромный штраф, когда он сдаст авто агентству по аренде.       Когда Ксавье вставил ключ в дверь, чтобы запереть машину, его рука слегка дрожала.       Он взял у консьержа ключ, прошёл через гостиную и поднялся по мраморной лестнице. Наверху он выглянул на балкон и увидел в столовой несколько человек: пару бизнесменов с ослабленными галстуками, пьющих местное пиво, молодую женщину, которую он видел за завтраком, с тарелкой с фруктами, и супружескую пару средних лет.       Он повернулся к своей комнате справа и вошёл.       Окна, выходившие на бульвар, были ещё открыты, как он их и оставил, и комната его уже была убрана.       Солнце стояло настолько низко, что начало исчезать за высокими кипарисами на бульваре, и проникало в окна мягким оттенком позднего вечера. Легкий ветерок шевелил шторы, и шум машин на бульваре превратился в ровный приглушённый гул.       Ксавье снял пиджак и галстук и повесил их в шкаф, где заметил, что остальная его одежда была постирана и возвращена. Он расстегнул манжеты рукавов рубашки, подвернул их, вошёл в ванную и умыл лицо холодной водой с мылом.       Болезненно осознавая, насколько он устал, Торп вытер лицо, избегая смотреть на себя в зеркало. Выйдя из ванной, он подошёл к краю кровати и тяжело сел. Он развязал туфли, отложил их в сторону и откинулся на синее покрывало, глядя вверх на свет на высоком потолке. Он был измотан. Недостаток сна, неуверенность, разочарование и напряжение этих дней истощили его энергию.       Приложив тыльную сторону запястья ко лбу, он подумал о Тейлоре Гейдже, который привёз его осматривать тело Эрики. Без объяснений.       Он подумал о том, что Боррайо сказал о Джоне Бейне, что его собираются использовать в качестве козла отпущения.       Торп мог понять, когда один гринго убивает другого — это было изящное преступление. Только одно беспокоило Торпа.       Если Бейн знал что-нибудь существенное о том, во что ввязалась Эрика, и если то, во что она вляпалась, на самом деле касалось генерала Луиса Асконы, разве Аскона не боялся, что Бейн заговорит? Как только они объявили о его аресте, они вряд ли смогли отказать ему в доступе в консульский отдел посольства. Как только они обнародуют арест, им придётся представить, по крайней мере, видимость надлежащей правовой процедуры, в ходе которой Бейн получит возможность поговорить с представителями посольства и рассказать им свою историю. Неужели Аскона действительно собирался это допустить?       И ещё Джим Фосслер.       Торп собирался перестать обманывать себя насчет Фосслера. Не было никаких причин, по которым он должен был остаться жив. Джим стал жертвой неудачного выбора времени, был таким же расходным материалом, как бездомная собака, и, вероятно, не получил большего внимания, чем она.       Что это была за страна, где подобное могло происходить в абсолютной тишине, а Торп лежал здесь, в меняющемся свете позднего вечера, и думал о них, как если бы он вспоминал сюжет криминального фильма.       Он даже не осознавал, что потерял ход мыслей, когда его настиг сон.

***

      — Ксавье, милый, проснись!       Он резко открыл глаза, подскочив на кровати, и рефлекторно схватил невидимого визитёра за тонкую руку. В мозгу словно разом взорвались тысячи ярчайших бликов, острой болью впиваясь в пробуждающийся от кошмарных снов разум.       Господь его раздери!       Она здесь. Она приехала.       Уэнсдей мягко сжала его плечо, ободряюще внимательно глядя в лицо манящими как космическая бездна глазами.       — Милый, тебе приснился кошмар. Я с тобой. Все хорошо, — её прохладная ладошка мягко заскользила по его горячей щеке, принося облегчение не только его страждущему телу, но и пульсирующему от усталости сознанию.       Торп оглянулся, приподнявшись на кровати. Уэнсдей, восьмым чудом света возникшая в его гостиничном номере, сидела рядом на кровати.       — Уэнс! — он одним рывком притянул её к себе.       Она здесь. С ним. Ничего более для него не было значимее и важнее.       Он стиснул её родное лицо ладонями и, как умирающий от жажды, припал к знакомым губам своими, ища в них утешение и покой. Она — целительный бальзам для его тела. Его немеркнущая любовь. Его ночной свет. Его чудесная Уэнсдей.       От аромата её кожи, усиленного его горячим дыханием, откровенное желание беззвучной молнией пронеслось по телу. Ксавье резко опрокинул Уэнсдей на спину, всей тяжестью своего тела вдавливая девушку в смятую постель.       Он хотел не только её тело. Все эти долгие, наполненные пугающими странностями дни она была нужна ему. Она — его второе дыхание, его запасное сердце. Ксавье протяжно выдохнул, изо всех сил сжимая Уэнсдей руками.       Дыхание её мгновенно сбилось, она чуть отстранила Торпа на расстояние вытянутой ладони, не отпуская, держа Ксавье за плечи, и пристально на него посмотрела. Она улыбалась, но вместе с привычной иронией в её дерзкой улыбке были сейчас и грусть, и нежность, а в ярких черных глазах разгорались красноватые блики желания.       Он в смятении от выражения её карих глаз, торопливо провёл рукой по её прохладному, напряженному лицу, пропуская сквозь пальцы завитые от влажного воздуха локоны.       Весь его мир сузился до ощущения знакомого тела, под кожу вошедшей нежности, впечатанной расцветающими отметинами страсти на женских губах и беззащитной хрупкой шее.       Обхватив Уэнсдей одной рукой за острый подбородок, другой завёл её руку за голову, чтобы она не двигалась, одновременно раздвигая её послушные ноги коленом. Его шорты едва удерживали рвущуюся наружу, напряженную плоть.       — Моя Уэнсдей, — выдохнул Ксавье, глядя в бездонные глаза жены. Её зрачки в секунды становились всё больше и темнее.       Она тоже это чувствовала. Она тоже его хотела.       Его губы захватили её рот, пробуя её на вкус, принимая её. Торп прижался к Уэнсдей всем телом, пульсирующим от возбуждения членом ощущая податливую мягкость живота Уэнсдей. Он как безумный покрывал мелкими поцелуями женское лицо, веки, щёки, линию подбородка. Он так мечтал о ней. Так её жаждал. Так её хотел. Сейчас.       — Я здесь, — успокаивающе шептала она, обнимая его за плечи и ответно прижимаясь к ему. — С тобой, милый.       — Ох, миссис Торп, ты появилась так вовремя, — Торп провел носом по её щеке, задыхаясь от огненной лавой растекающегося по артериям желания.       — Без тебя мне было невыносимо, — выдохнула она, хватаясь за его спину. — Потому я и приехала.       От её признания искра безумной страсти разгорелась мощнее, превратившись в бушующее пламя, напалмом выжигающее все дурные мысли Ксавье.       Он никогда не мог устоять перед чарами Уэнсдей.       Подняв руку, Ксавье погладил жену по щеке тыльной стороной ладони. От этой слишком нежной, почти интимной ласки у Уэнсдей вырвался протяжный стон, выдающий силу надвигающегося наслаждения, наполнивший его сердце гордостью. Её зрачки расширились до предела, делая взгляд нереально красивым. В чёрных зеркалах женских глаз Ксавье четко видел отражение собственной страсти и вожделения.       С привычной уверенностью, он быстрым движением расстегнул молнию её джинсов, грубой лаской спуская плотную ткань по вздрагивающим белоснежным ногам, следом покрывая тонкими поцелуями теплеющую кожу. Отбросил её одежду прочь и вернулся к женской груди, настойчивыми пальцами лаская кожу через тонкое плетение кружевного чёрного белья. Она, почувствовав дрожащие, нетерпеливые пальцы Ксавье на своем теле, выгнулась в его руках, подобно живому луку, и он ощутил, как жена затрепетала, охваченная непреодолимым желанием.       Ксавье любовался её лицом, мрамором щёк, окрасившимся розовым румянцем. Она улыбнулась и облизала губы. Торп издал что-то вроде короткого победного рыка и торопливо стянул с неё трусики. Он был больше не в состоянии ни сопротивляться, ни подавлять мутившее его разум желание. Он снова привлёк жену к себе.       — Не спеши, милый, — прошептала она. — Дай нам время побыть счастливыми.       Охваченный страстью Ксавье в ответ сжал Уэнсдей в объятиях. Он отодвинул тугую резинку своих шорт, освобождая член, и сдвигаясь плотнее к ней, готовый взять её сразу.       — Да? Нет? Уэнсдей… — Торп смотрел в её темные-темные глаза и видел в них отражение его собственных потребностей и желаний.       — Да… — кивнула она. — Милый мой… Да!       Он погрузился в неё одним плавным, настойчивым толчком.       — О, Боже! — застонала она на выходе, и Торп в ответ зарычал от наслаждения. — Уэнс!       Он ворвался поцелуем в её рот, и его язык был настойчив; Торп входил в неё, каждым новым резким толчком прогоняя свои страхи и кошмары. Забываясь в её любви и собственном вожделении. Она тоже металась, объятая страстью. Требовательная. В этом неистовстве она не уступала ему, отвечая толчком на толчок, движением на его движение, открываясь глубже и глубже.       — Уэнсдей! — охнул он и отпустил все тормоза, входя в неё снова и снова, теряя себя и отдаваясь её могущественным чарам.       Она вытягивала его из тьмы. Она исцеляла его. Она — свет его жизни. Грех его персонального Ада. И его бессмертная душа.       Задыхаясь от надвигающегося оргазма, Уэнсдей прижалась горячим, влажным лбом к его вздымающейся груди, переводя дух, и обнимая его крепко-крепко.       На них снова и снова обрушивался Девятый вал любви, той огромной, волшебной пылкости, которую они познали много лет назад. Их снова сплели воедино узы плоти, дарящие им экстаз блаженства и лакомые воспоминания, — те связи, что продолжали притягивать их друг к другу через время и расстояния.       Руки Уэнсдей сами собой обнимали его, её стройные ноги капканом оплетали его талию, а потом ему вспомнились некогда привычные движения — но теперь в них было что-то новое и волнующее. Торп чувствовал — хотя она ещё не могла ему ответить — властное прикосновение его губ к её устам. Потом к её шее, плечам…       Его поцелуи становились всё более страстными, как будто он желал жадно выпить её кровь.       Последние его страхи рассеялись.       Его любимая, его женщина, созданная для него, снова была с ним. С ней всё было естественно, просто и прекрасно. Принадлежать ей, замереть в её объятиях, отдаться на волю её страсти и вдруг осознать со страхом и ослепительной радостью, что они слились, воедино, чувствуя разрывающую его изнутри агонию экстаза…       Он плавно вышел из неё, не выпуская из своих объятий, с легкой головой и тяжелым насытившимся телом, и земля снова встала для него на свою ось.       — Вау. Это было… — рассмеялась она тихим, щекочущим его нутро смехом. — …так быстро, милый!       Он покачал головой и, приподнявшись на локтях, взглянул в её прекрасное лицо.       — Можем повторить! — Торп легко поцеловал её. А после, возвращаясь на грешную землю, чуть нахмурил светлые брови.       — Ты в порядке? — Уэнсдей обеспокоено приподняла красиво изогнутые брови и положила ладонь на его щеку.       Он кивнул, наконец-то возвращаясь в жестокую реальность.       — А ты? — не желая напрягать девушку своими волнениями, спросил он.       — М-м-м… — она извивалась под ним, прижимаясь животом к его насытившемуся члену.       Ксавье одарил Уэнсдей порочной, плотской ухмылкой. Он знал, что она пыталась ему сказать. Это был их язык, который он понимал с полуслова.       — Ваша настойчивость впечатляет, миссис Торп, — усмехнулся Ксавье, кивком головы отбросив все дурные мысли. Он быстро поцеловал Уэнсдей в губы и, прежде чем она успела что-то сказать, легко поднялся. Встав на колени в конце кровати, схватил Уэнсдей за тонкие лодыжки и резким движением притянул девушку к себе. — Садись, — сказал Торп, и Уэнсдей сразу повиновалась.       Её волосы чуть прикрывали полуобнаженную грудь, и, не сводя с неё глаз, Торп осторожно раздвинул Уэнсдей ноги. Она откинулась на локти, её грудь в ажуре чёрного кружева поднималась и опускалась, а дыхание снова участилось. Её губы были приоткрыты. Похоже, она не до конца понимала, что Ксавье собирался делать, но была заинтригована.       Он ласкал её, сжимал в своих объятиях, и, когда она, словно сраженная молнией, вдруг в изнеможении замирала, он не уставал любоваться её гибким, распростертым, таким прекрасным телом. Полуприкрытые веки Уэнсдей излучали какой-то загадочный блеск, из приоткрытого рта выпархивало неуловимое прерывистое дыхание.       — Невозможно быть такой красивой, Уэнсдей, — пробормотал Ксавье, покрывая нежными поцелуями внутреннюю сторону её бедра. Он глядел на неё сквозь ресницы, наблюдая за реакцией жены на его смелые ласки. Оценивая, как она смотрела на него.       — Нравится? — на секунду прервавшись, выдохнул он, а затем снова погрузился в её теплую плоть, настойчивым языком лаская мягкие женские складки.       — Ах! — вскрикнула она. Он знал, что всё происходящее было в её вкусе — она сама, их долгий секс и он. После того, что Ксавье проделал с ней раньше, она сильно завелась. Он раздвинул ей ноги и, удерживая на месте, продолжая яростно работать языком и губами.       Уэнсдей извивалась на простынях, дрожала, но Торп был настойчив и не отступал.       — Нет… Ксавье, подожди, милый… О, да!       Он воспринял это как сигнал — пора вводить палец. Она стонала и падала на кровать, выгибаясь упругой дугой, и тогда Торп решился добавить огоньку, дразня её самое ароматное и сладкое местечко, снова и снова обводя языком самый чувствительный плотный бугорок.       Она была уже на подходе, её ноги напряглись до предела…       "Давай же, Уэнс, отпусти себя", — мысленно умолял он её, усиливая напор своего рта и проникая в неё пальцами до предела.       Она выкрикнула его имя, и её спина выгнулась над кроватью, а дрожь пронеслась по женскому телу волнами, накрывая её одна за другой. Ксавье вытащил пальцы и с плотоядной улыбкой, не выдержав, слизал с них сладковатый вкус своей женщины. Наклонившись, он уткнулся носом в ещё подрагивающий живот Уэнсдей, пока она перебирала пальцами его волосы.       — Я еще не закончил с тобой, — зашептал он и опустился на пол, стаскивая её с кровати и сажая на себя, без промедления плотно нанизывая на дрожащий в предвкушении член.       Она ахнула, расслабленная и горячая, сразу начав ёрзать, и Ксавье стиснул её талию ладонями.       — О, малыш, — выдохнул он, обнимая её, баюкая голову и осыпая нежными поцелуями лицо Уэнсдей. Двинул бёдрами, и она схватилась за его плечи. Глаза у неё сделались совсем огромные и ошалелые. Ксавье чуть приподнял девушку, отведя бедра, и снова вонзился в неё резким ударом.       — Боже, — простонала она. И Торп перехватил её вскрик своим поцелуем, медленно двигаясь туда-сюда.       Уэнсдей сжала его бедрами, плотнее вбирая в себя его член. Они словно перекатывались друг на друге. Двигались медленно. Восхитительно.       Она откинула назад голову, обнажая тонкое горло, её рот был широко открыт в беззвучном крике наслаждения.       — Уэнсдей, — впился он ей в шею, целуя.       Они двигались без устали. Вместе. В неистовом, ярком блаженстве.       Предрассветная мгла, полудрема, в которой они пребывали в эти сумеречные часы, предшествовавшие дню, придавали Уэнсдей давно забытую дерзость. Она ни за что не проявила бы её, придя в себя окончательно… В такие минуты она бывала более веселой, не такой смятенной. Обольстительной демоницей прижималась она к нему, и в свете зарождающегося дня Ксавье видел перед собой опасный блеск её глаз цвета адских глубин, фарфоровое сверкание её открывающихся в улыбке зубов. Он чувствовал, как дождём падал на его лицо теплый шелк её волос, чувствовал легкое прикосновение её прелестных губ, тысячами поцелуев приникающих к его губам.       — Я люблю тебя, Уэнсдей, — его очередное признание прозвучало как привычный вздох, и в который раз его сердце пропустило удар, когда в ответ она обвила руками его шею.       — Я тоже люблю тебя, Ксавье.       Она вдруг открыла глаза, и они несколько долгих как сама вечность секунд смотрели друг на друга. Она жарко целовала его губы, глаза, осыпала поцелуями всё его горячо любимое лицо, и он уступал, доверившись ей, предоставляя ей одаривать его наслаждением.       Ксавье движением рук заставил её обхватить свои бедра ногами, обеспечивая тем самым себе возможности для манёвра, а ей большую глубину ощущений и свободу действий. Он слышал, как у его груди гулко и неровно бьется её сердце, словно у маленького обезумевшего зверька. И он время от времени ласково касался её горящих кармином губ лёгкими, успокаивающими поцелуями. Но, несмотря на то, что страсть буквально пронизывала его, заставляя дрожь судорогой наслаждения пробегать по спине, он не давал исступлению полностью одолеть себя.       Волна их общего экстаза нарастала. Поднимаясь изнутри их горячих тел всё выше и выше. Торп видел, что Уэнсдей вся была охвачена этой сладострастной борьбой, что целиком отдалась ей, и он без устали продолжал её. Эти легкие судороги, что пробегали по женскому телу, эти нетерпеливые подергивания её губ и трепет её груди в момент короткой передышки заводили его наслаждение ещё сильнее…       И вдруг он услышал, как застучали её стиснутые зубы — это был знак того, что она выходит из своего напряжения, и тогда он снова повёл её к сияющим берегам оргазма, всё дальше и дальше от ледяной бездны своего отчаяния. Ксавье рассмеялся, увидев, как она вдруг поднесла руку ко рту, чтобы приглушить вырывающийся из груди стон. У неё иногда случалось такое трогательное целомудрие… В минуту наивысшего исступления малейший шум, шелест, шорох будто пугал её… Словно она боялась быть застигнутой врасплох, боялась выдать свою уязвимость.       И вот они оказались на гребне удовольствия. Любовь к ней переполняла его душу, и теперь Торп требовал, чтобы всё, что тело Уэнсдей сулило ему, было бы воздано. Теперь он уже не щадил её больше и оба они испытывали одинаково страстное желание достичь поскорее очарованного пика наслаждения.       — Ну же, милая, давай, — зарычал он, впиваясь зубами в её тонкую кожу, и она закрыла глаза и бесстыдно закричала, выплескивая в крике всю себя. — Ааа!       Подхваченные сильной, штормовой волной, отрешенные от всего мира, они приступом одновременно настигли оргазма и, тесно сплетенные, вместе выбрались на вершину экстаза; он — неожиданно пылкий, в напряжении последнего натиска страсти, она — обессилевшая, утопающая в беспредельном блаженстве, восхитительная…       Ксавье прижался лбом к её мокрому лбу, шепча её имя, и тело Уэнсдей вновь и вновь ввергало его в мучительно-сладкий водоворот оргазма.       Потом, низвергнутый на землю, он аккуратно поднял её на кровать, и они лежали в объятиях друг друга. Торп увидел, как Уэнсдей машинально зализывает тыльную сторону ладони, которую искусала в минуту исступления, и этот животный жест снова взволновал его.       Он видел в своей женщине грешницу или одновременно святую. Грешницу — потому, что только с ней отрывался в пучине похоти и порока, а ангела — чтобы быть ею безмерно любимым с нерушимой женской преданностью. А Уэнсдей, как истинная женщина, легко ломала его планы, ибо для неё не было с ним ни греха, ни святости. Она была и оставалась его личной Богиней.       — Так лучше? — сдерживая рвущийся наружу восторг и восхищение ею, спросил Торп, утыкаясь носом во влажную шею Уэнсдей.       — М-м-м…       — Пойдем в душ или ты хочешь немного поспать?       — М-м-м.       Ксавье широко ухмыльнулся.       — Миссис Торп, поговорите же со мной.       — М-м-м.       — Это все, на что ты способна?       — М-м-м.       — Идём, я унесу тебя в душ.       — Подожди, — слабо запротестовала она.       — Что?       — Как ты, милый? — наконец, сконцентрировавшись, спросила она.       Торп не смог сдержать самодовольной улыбки.       — Теперь отлично.       — Ох, Ксавье. — Уэнсдей укоризненно покачала головой и протянула руку, чтобы погладить его по лицу. — Я говорила о твоём дурном сне. Ты метался и стонал во сне, когда я приехала.       — Это просто дурной сон, малыш! — сказал вслух он. А про себя подумал: "Вот же дерьмо". Он не хотел волновать Уэнсдей лишними заботами.       Яркие видения того недавнего ночного ужаса мелькнули в его памяти, заставляя сердечную мышцу сжиматься судорогой отчаяния. Ксавье прижал Уэнсдей ближе к себе, прячаясь от реальных кошмаров, утыкаясь лицом в её шею.       — Сейчас все хорошо, — пробормотал он. — Уэнсдей, не напоминай мне, — он легко поднялся, зашёл в ванную и открыл кран, наполняя мраморную емкость водой.             Ксавье вернулся в спальню, и заметив как внимательно жена смотрит на него, молча лёг рядом и закрыл глаза, мысленно поблагодарив небеса за то, что она здесь: нежная, понимающая, целая и невредимая.       — Прости, милый, — охнула Уэнсдей и сама обняла его, проводя руками по его отросшим волосам и спускаясь вниз по мужской спине. — Иди ко мне.       Уэнсдей пристально посмотрела на него.       — Что такое? — улыбнулся Ксавье.       — Я подумала, как сильно соскучилась по тебе.       Его сердце замерло — в её голосе было столько нежности и тепла.       — Ты говоришь так, словно я уехал месяц назад, — попытался отшутиться Ксавье, стараясь скрыть волнение.       — Так и есть, агент Торп, — усмехнулась она. — День без тебя всё равно что неделя в одиночестве.       Торп привлёк жену к себе, всей кожей чувствуя согревающую его душу волну тепла, исходящую от неё.       — Ты же приехала на несколько дней? — прошептал он, нежась в ласке её горячего тела.       — Я улетаю завтра утром, — она посмотрела на него так, словно была виновна в каком-то ужасном преступлении.       Нет, так не пойдет. Он знал, как уговорить её остаться ещё ненадолго.       — У меня есть один выдающийся аргумент, чтобы ты задержалась, малыш, — Ксавье убрал ей за ухо выбившуюся прядь волос и тихо, с ударением, добавил: — И в сотый раз — я очень люблю тебя.       За нежными поцелуями они почти не различали доносящийся из соседней комнаты аромат жасмина и тихий звук наполняемой водой ванны.       Торп осторожно оттянул её нижнюю губу и провёл указательным пальцем по тонкой горячей коже — сверху вниз, между полных грудей, по вздрагивающему животу, ниже… — В ванне тебе это точно не понадобится. — он взялся за тонкое кружево лифчика обеими руками и медленно потянул чашечки вверх. — Подними руки.       Уэнсдей охотно, не сводя с него сияющих глаз, подчинилась, и Ксавье стянул с неё топ и уронил его на пол.       — Я думала, мы просто примем ванну, — желание просочилось хрипотцой в её голосок.       — Сначала я хочу ещё раз как следует тебя испачкать. Я безумно соскучился.       Он наклонился и бережно поцеловал её. Уэнсдей отозвалась с восторгом, её пальцы путались в его в волосах, и уже в следующее мгновение они забыли обо всем на свете.       Уэнсдей запрокинула голову, и из её горла вырвался стон. Её реакция ускорила его, и в этот раз он быстро кончил в неё. Отдуваясь, притянул жену к себе, и они лежали потрясённые и удовлетворенные, глядя в потолок…       — Чёрт, вода! — вдруг воскликнула Уэнсдей и попыталась сесть. Торп, смеясь, удержал её.       — Не уходи.       — Торп, ванна! — она в притворном ужасе посмотрела на него сверху вниз.       Он широко улыбнулся.       — Расслабься, ничего страшного. — Торп перекатился на неё, снова прижал к смятым простыням, быстро целуя. — Сейчас закручу кран. — впервые за последние дни он чувствовал приятную расслабленность, когда встал, двигаясь в ванную, и выключил воду. За то время, что они веселились в постели, ванна, конечно, переполнилась.       Уэнсдей прошлепала за ним и с удивлением взирала на пол.       — Видишь? — Торп показал ей на слив, куда утекала сбежавшая вода.       Уэнсдей улыбнулась, и он поднял её на руки, и вместе с девушкой, смеясь, забрался в ванну. Сам собрал её длинные волосы в тугой пучок, но отдельные завитки опустились на её мокрое лицо. Уэнсдей выглядела прелестно.       "И она вся моя!" — подумал Торп в восхищении.       Они сидели в противоположных концах переполненной ванны.       — Протяни ногу, — шутливо приказал он, и она подняла левую ногу. Ксавье взял её и начал осторожно массировать изящную ступню большими пальцами.       Уэнсдей закрыла глаза и, как и раньше, откинула голову назад на край ванны, тихонько выдыхая горячий воздух.       — Тебе нравится? — прошептал он.       — Да, — простонала она.       Ксавье потянул губами её маленькие пальчики и, внимательно наблюдая за женской реакцией, поочерёдно поцеловал каждый, а потом легонько прикусил зубами мизинец.       — Ааа! — снова застонала она, и её глаза распахнулись.       — Так?       — М-м-м… — Торп снова начал массировать её ступню, и Уэнсдей в блаженстве закрыла глаза. — Я видела Алекса в городе, — как можно беззаботнее начала она.       — Правда? Мне кажется, у него там есть дом.       — Он был с Гуди.       Ксавье замер, и Уэнсдей сразу открыла глаза.       — Что ты имеешь в виду?       — Я была в бутике напротив ювелирного магазина. Я видела, как он вошел один, и подумала, что он, должно быть, покупает батарейку для часов. Но потом Алекс вышел вместе с Гуди. Она смеялась над чем-то, что он сказал, и он поцеловал её в щеку и ушёл.       — Может быть, Гуди помогала ему выбрать кольцо? Уэнсдей, они просто друзья.       — Но, мне кажется, Алекс здорово запал на Гуди. К несчастью.       В сущности, Торп давно знал, что его шефу очень нравилась кузина Аддамс. — Хотя я понятия не имею почему, — усмехнулся он.       — Гуди — красавица, — с ноткой несогласия, словно прочитав его мысли, сказала Уэнсдей.       — А я рад, что это ты свалилась ко мне сюда. — Торп снова начал ласкать её ногу, пересчитывая поцелуями пальчики левой, а затем взял её правую ногу и начал процесс заново.       Уэнсдей снова откинулась назад, и они забыли и о Гуди, и об Алексе, и обо всех на этом свете…

***