Глава 21

***

      Шестая Авенида была единственной авеню, по которой можно было проехать с юга города на север, прямо по старым узким улочкам даунтауна , не совершая пробежек в ту или иную сторону, чтобы попасть в парк, или железнодорожную станцию, или общественное здание, или более крупную главную улицу, сливающуюся при косом подходе, или церковь, или один из многочисленных памятников города. Она вела прямо, как стрела, к Национальному дворцу в Центральном парке.       Однако, неуклонно продвигаясь на север, авенида 6а вносила одно существенное изменение в свой внешний вид. На калле 18 проспект уменьшался в размерах от бульвара с разделительной полосой до узкой улицы в стиле старого света, многолюдной, с медленным движением, заглушаемой дизельными выхлопами автобусов и автомобилей, зажатой продавцами на тротуарах и пешеходами, оглушаемой криками, клаксонами и ревущими двигателями, в нескольких кварталах от центрального железнодорожного вокзала страны и второго по величине продовольственного рынка, улица была известна своей базарной атмосферой.       На одном многолюдном участке, простирающемся на пять или шесть кварталов, улица разделена серединой: две полосы движения с одной стороны шли на восток, а две полосы движения с другой стороны простирались на запад. Между авенидами 8а и 6а середина была засажена большими деревьями, ветви которых изгибались над улицами, создавая туннель приятной тени.       Тротуары были плотно заставлены торговыми палатками, ларьками, сделанными из надуманных каркасов из тонких шестов, на которые были наброшены большие ткани, оставляя открытыми только витрины, с которых продавцы выставляли и продавали свой товар. Задние части киосков были обращены к улице, чтобы защититься от шума и маслянистых выхлопов транспорта, превращая тротуары между передней частью киосков и передней частью магазинов в тесный коридор сумеречной тени.       Когда тротуары стали непроходимыми, пешеходы высыпали на улицы, идя вместе с потоком машин за киосками, что ещё больше усиливало заторы и неразбериху.       Торп припарковался в переулке недалеко от железнодорожной станции и начал своё сложное путешествие по адресу, который дал ему доктор Биндо Сальвиати.       У него было почти три четверти часа, чтобы убедиться, что за ним не следят. Он не посчитал дополнительные меры предосторожности чрезмерными.       Помимо слежки за ним со стороны Гейджа, было несомненно, что и Питтнер тоже следил за ним. Был инцидент с джипом «Чероки», любезно предоставленный гватемальскими силами безопасности; то есть генералом Асконой. И, наконец, был Боррайо — рысь вечных интриг. Казалось нелепым полагать, что все эти люди были достаточно заинтересованы в том, что делает Торп, чтобы следить за ним, но, с другой стороны, было бы наивно думать иначе.       Из переулка, где он припарковался, Ксавье вернулся к улице 18 недалеко от железнодорожной станции, повернул направо и начал медленно бродить по улице.       Улица 18 была основным торговым районом для большей части населения Гватемалы, которое жило чуть выше черты бедности. Сюда приходили солдаты и домработницы, чтобы купить продукцию отечественного производства, а также одежду и обувь тайваньского производства из пластмассы и синтетических волокон. Товары, продаваемые здесь, были такого отличительного качества, что о человеке, носившем дешевую или безвкусную одежду, можно было сказать, что он сделал свои покупки в «Бутике на улице 18».       Торп останавливался у каждого второго стенда, осматривал товары, разговаривал с продавцами.       Он повернулся в противоположную сторону и заглянул в витрины магазинов, застеклённые грязью и сажей, в большинстве из которых стояли товары, которые, казалось, никогда не убирались с полок для замены более новыми товарами. Ходил взад и вперед, взад и вперед, от ларьков к витринам, он медленно двигался по слегка поднимающейся вверх улице, по мрачным торговым коридорам с запахами человеческого пота, смешанными с дешевыми духами, готовящейся едой, клубами древесного дыма и старой одежды, запахи кислых фруктовых корок и кожуры, которые были выброшены в сточные канавы, чтобы они гнили в жару засушливого сезона, и случайные осадки фекалий, оставленные собаками или детьми.       Во время этой беспорядочной прогулки он старался точно отметить ориентиры и адрес, по которому он должен был встретиться с доктором Грахедой. Он нашёл дом и прошёл мимо, продолжая неторопливое движение по улице.       Каждый раз, когда Торп поворачивал с одной стороны тротуара на другую, он оглядывал толпу, надеясь заметить лицо, которое он видел раньше, или рубашку, или платье, или что-нибудь из этого сзади. Особое внимание он уделял женщинам. Он помнил, что Фосслер сказал о своем «хвосте», и достаточно видел Литу, чтобы знать, что Гейдж нанял сверхъестественную группу наблюдателей.       Уклонение казалось безнадежной задачей.       Культура слежки была ему незнакома, а это означало, что Торп ничего не мог принимать как должное, ничего не отвергать как непригодное для работы в группе наблюдения. Он мог бы уклониться от одного «хвоста» или одной команды, но ему нужно было быть очень умелым, чтобы уйти от нескольких, которые, по его мнению, преследовали его. Для начала ему пришлось заставить их идентифицировать себя. Ему пришлось сузить «игровое поле», устранить как можно большую часть толпы и переместиться в такое место, где шпионы были бы более заметными и чтобы их было бы легче идентифицировать.       Торп начал искать церковь.       Это был его старый резервный помощник, который он использовал, чтобы выкурить «хвост», который не был бы удовлетворен просто знать, что он вошёл в церковь, и ждать на улице его возвращения. Если «хвост» захотел бы узнать, с кем тот там встречается, то ему пришлось проследовать за Торпом внутрь.       Идти было недалеко.       Над деревьями посередине, на другой стороне улицы, слева от себя Ксавье увидел колокольню.       Торп ускорил шаг и направился прямо к ней.       Перейдя улицу, Ксавье протиснулся между машинами, замершими в пробке, прошёл под деревьями на средней полосе, которая сама по себе была не шире тротуара, а затем перешёл на другую сторону улицы прямо перед очередью автобусов, которые только что тронулись с остановки в квартале отсюда.       Это само по себе задержало бы одного «хвоста» и даже устранило бы его, если бы Торп проник в церковь достаточно быстро. Но некоторые из них будут следовать за ним группами, по одному на каждой стороне улицы, ожидая, что он воспользуется движением транспорта как щитом.       В конце концов они снова соберутся вместе, поэтому было важно, чтобы он добрался до церкви до того, как тот, кого он оставил, догнал того, кто подобрал его, когда он перешел дорогу. Несколько минут наедине в церкви имели решающее значение. Чтобы получить преимущество, Торп перешел улицу как раз перед тем, как оказаться параллельно церкви.       Сантуарио-де-ла-Саграда-Мадре был большим, но не размером с собор, и был построен из огромных плит и блоков тесаного известняка, его серые поверхности были покрыты пятнами и разводами от десятилетий дождливых и засушливых сезонов, а также изрытыми и закопченными от кислотных токсинов современных бензиновых и дизельных двигателей. Широкий тротуар перед церковью был усеян крытыми тряпками палаток торговцев и сидящими старухами, которые расстелили свои шали на потрескавшемся цементе, чтобы продавать свечи и цветы под палящим солнцем, у подножия ступенек, идущих к дверям церкви.       Торп поспешил сквозь толпу пешеходов и торговцев, мимо старух, поднялся по ступенькам и оказался в прохладной тени притвора, который находился прямо за тяжелыми деревянными дверями, распахнутыми в город.       Он огляделся и сделал это достаточно быстро, чтобы понять, где расположены исповедальни, и, прежде чем его глаза успели хотя бы привыкнуть к полумраку внутри — ещё одно преимущество этого простого маневра, Ксавье поспешил к правой стороне церкви и последовал, укрытый её стеной, вперед.       Торп нашёл одну из двух кабинок, по одной в каждом боковом проходе, и быстро подошел к ней.       Еще две удачи: священник не принимал там исповеди, а дверь исповедальни была забрана решеткой. В одно мгновение Ксавье оказался внутри, дверь закрылась, и он заглянул сквозь решетку. Быстро осмотрел неф . Две женщины, вот и всё, обе сидели в задней части церкви, впереди никого не было.       Некоторое время никто не входил, и единственным звуком, который мог слышать Торп, было приглушенное эхо уличного движения и его собственное затрудненное дыхание за деревянной решеткой. В здании пахло восковыми свечами, камнем и старыми деревянными скамьями. Где-то далеко, в одном из трансептов , хлопнула дверь, и гулкое эхо разнеслось по высоким сводам церкви.       Вошла пожилая женщина, но он видел её снаружи, под ступенями. Она с трудом шла, неся в своей шали охапку свечей, которые затем расстелила по одну сторону дверей в притворе . Продавать здесь свечи было запрещено, но она знала, что пройдет некоторое время, прежде чем священник обнаружит её, а пока она была вдали от солнца и рядом с людьми, которым требовались её товары.       Затем какой-то мужчина взбежал по ступенькам на крыльцо и резко остановился. Он был гватемальцем, и ему нужно было принять решение. Он отошел в тень, чтобы принять его.       Особенность церквей в том, что у них несколько входов. Парадные двери, конечно, а затем, в зависимости от их конструкции, обычно ещё две, по одной в каждом направлении, в проходе, который пересекался перед алтарём, и затем часто другие, которые вели в коридоры по обе стороны нефа и которые огибали его и выходили во внутренние дворы или на тротуары в задней части церкви. Важно было то, что всегда было несколько выходов.       Если бы «хвосты» были разделены на группы, один или несколько из них немедленно отвлеклись бы, чтобы попытаться найти эти выходы снаружи церкви, в то время как человек, который следовал за Торпом, ждал бы в притворе. В какой-то момент одному из них пришлось бы принять решение либо обыскать окрестности церкви, либо отказаться от этого, либо оставить одного человека в притворе, в то время как остальные рассредоточились по тротуарам.       В церковь вошла индианка в ребозо с ребёнком на руках. Она не была старой. Это была не Лита. Она остановилась и купила свечу у пожилой женщины, которая только что пришла со своим товаром, а затем подошла к одному из подсвечников в задней части церкви, недалеко от Торпа, где зажгла только что купленную свечу. Затем она прошла к скамьям в задней части нефа и села. Она опустилась на колени, словно собираясь помолиться, но её голова была склонена не так низко, как у женщин, уже находившихся там.       Вошёл ещё один мужчина. Он также был гватемальцем. Не обращая внимания на пожилую женщину, он не заметил мужчину, ожидавшего в тени притвора, когда тот прошёл в дальний конец нефа и сел на скамьи последнего ряда. Он не притворялся, что молится, а просто сидел и смотрел в переднюю часть церкви, его глаза сканировали пространство, ожидая, пока привыкнут к темноте.       Торп посмотрел на часы.       Он мог добраться до обувного магазина менее чем за минуту от фасада церкви. У него было тридцать пять минут, чтобы всё обдумать. Единственное, чего он боялся, это того, что человек в тени входной двери не будет удовлетворен исчезновением Торпа и решит его искать. Исповедальня была плохим местом для серьезного укрытия. Но Ксавье не думал, что они сделают это. Если бы они хотели его убить, они бы это сделали. Но поскольку они хотели только выяснить, с кем он встречается, поиски укрытия были бы контрпродуктивными. Торп поспорил бы, что нет, а затем вернулся в исповедальню, чтобы посмотреть, кто выиграет пари.       Он ждал тринадцать минут, пока никто не двигался, когда услышал шаги, доносящиеся по боковым проходам со стороны алтаря.       Шаги перекрывались: два человека, по одному, шли вдоль каждой стороны нефа рядом со стенами. Он увидел человека, стоявшего напротив него, гватемальца, одетого в костюм без галстука, с расстегнутым воротником рубашки и расстегнутым пальто.       Тот двигался относительно быстро, поскольку смотреть было особо не на что. Шаги человека, стоявшего на той стороне церкви, что была со стороны Торпа, становились громче, поскольку он слегка отставал от своего партнера, который, когда он проходил мимо исповедальни на противоположной стороне, полностью проигнорировал это. Однако мужчина со стороны Торпа не удержался и провел рукой по поверхности решетки — праздный юношеский жест, его пальцы издали мягкий стук, пройдя в дюйме от лица Ксавье.       Когда двое мужчин достигли задней части церкви, человек в тени притвора вышел, чтобы поговорить с ними. Они завели дискуссию у входной двери, разговор, который привлек внимание человека, сидевшего на задней скамье на противоположной стороне церкви.       Он посмотрел на них, затем быстро перевёл взгляд обратно вперед.       Разговор у входной двери был оживленным: человек из тени ударил указательным пальцем в грудь человека, который находился на противоположной стороне нефа. Мужчина, который провёл пальцами по решетке перед лицом Торпа, нервно выглянул наружу, на яркий солнечный свет, надеясь избежать наказания. Их голоса повысились, местное ругательство прозвучало один раз, второй, а затем трое мужчин поспешили из притвора, их головы исчезли за верхним рядом каменных ступенек за дверью церкви.       Торп посмотрел на индианку.       Она не двинулась с места, но заметила своего конкурента напротив. Однако мужчина напротив нефа встал, как только остальные скрылись из виду, и поспешил к алтарю. Он вышел из прохода трансепта на противоположной стороне церкви, и через несколько мгновений Торп услышал, как вдалеке глухо хлопнула дверь.       Индианка ни секунды не шевелилась, но затем позволила себе осмотреться. Казалось, она колебалась, решая что делать. Затем, к удивлению Торпа, она снова слегка склонила голову и стала ждать.       Торп снова посмотрел на часы. Прошло ещё семь минут. У него было пятнадцать минут, чтобы добраться до обувного магазина. Он хотел дать себе немного дополнительного времени.       Устремив взгляд на индианку, он открыл дверь исповедальни.       При щелчке засова она опустила голову, словно в более пылкой молитве, и он не сомневался, что её глаза напряглись, когда она попыталась увидеть дверь исповедальни.       Он открыл его и вышел.       Торп посмотрел на неё. Её фигура стала каменной.       Он закрыл дверь исповедальни и прошел в заднюю часть церкви, обогнул скамьи, а затем вернулся к центральному проходу, пока не оказался в ряду позади индианки.       Он вошёл и обогнул женщину стороной, пока не увидел её затылок. Вытащив из-за пояса пистолет, он наклонился вперед и поднёс ствол к покрытой шалью голове женщины, а другой рукой твердо удержал её за плечо.       — Señora, ten cuidado! — он прижал ствол к её виску. — Sabe que es este?       Она кивнула.       Приставив пистолет к женскому виску, он обнял её и осторожно раздвинул складки шали, открывая наушник.       — Con permiso , — сказал он и медленно вытащил рацию из шали.       По-испански он приказал ей встать и пойти с ним.       Они подошли к проходу, а затем вместе прошли значительное расстояние до хора, где свернули налево и вошли в проход трансепта. Еще через пять-десять метров они подошли к двери. Через боковые окна Торп мог видеть, что он выходит во двор с кустарниками, небольшим фонтаном и коваными воротами, выходящими на улицу 18.       Торп развернул женщину и посмотрел на неё.       Она была старше Литы, но ещё молода, её овальное индейское лицо бесстрастно смотрело на него, тёмные глаза были широко раскрыты, но не возбуждены.       Торп спросил её, есть ли у неё часы.       Она кивнула, и он наклонился и отдернул рукав её блузки. Это были черные пластиковые часы Swatch. Гейдж!       По-испански он сказал ей, что пришел в церковь по предварительной договоренности. Сообщил, что его люди следят за выходами и что после его ухода он хотел, чтобы она подождала десять минут, прежде чем уйти. Ксавье сказал ей, что она будет в безопасности, если сделает то, что он сказал, подразумевая, что альтернатива была бы рискованной. Она снова кивнула.       Торп взял её за руку и подвел к скамейке у стены коридора, лицом к окну, выходившему во двор.       Он спросил, где люди, которые с ней работали. Она сказала, что в машине был мужчина. Торп попросил её описать его, что она и сделала. Она сказала, что он был за углом, со стороны рынка, на противоположной стороне церкви от ворот внутреннего двора.       — Кто ещё?       — Мужчина в футболке с Бэтменом. На руке у него была кожаная куртка, чтобы спрятать рацию.       — Кто ещё?       — Это всё.       Торп протянул руку, взял женщину за запястье и отодвинул её рукав стволом автомата.       — Десять минут, — сказал он.       Девушка кивнула в последний раз.       Торп толкнул дверь и вышел во двор.       Это заняло четыре минуты.       Оставалось одиннадцать минут.       Пересекая двор, Ксавье заткнул автомат за пояс и повесил рацию на пояс за металлический зажим, прикрывая их обоих своим пиджаком.       Он на мгновение задержался у кованых ворот, наблюдая за переполненным тротуаром сначала в одном направлении, затем в другом.       Движение транспорта по эту сторону медианы шло слева от него, и Торп следил за его темпом, ожидая, пока светофор в квартале от него не выпустит скопление легковых автомобилей, автобусов и грузовиков. Затем он распахнул ворота, вырвался из двора, через тротуар, сквозь удивленных пешеходов и мимо продавцов, и вылетел на улицу, едва миновав переднюю часть первого грузовика.       Он ушёл с дороги ещё до того, как водитель успел посигналить.       С колотящимся сердцем Ксавье стоял на разделительной полосе всего за мгновение до того, как движение на западных полосах движения замерло. Торп двигался быстро, прорезываясь между бамперами машин, глотая маслянистые, едкие выхлопные газы, едва избежав попадания под мотоцикл, мчащийся между киосками и потоком машин, прежде чем нырнуть под брезентовую часть киоска, торгующего кожаными изделиями и погрузился в толпу, текущую в тусклых сумерках тротуара.       Он быстро направился к адресу, который дал ему Сальвиати, увидел его, подошел, прошел мимо него и вошел в магазин рядом с ним.       Это был магазин бытовой техники, в основном телевизоры, пять или шесть телевизоров включали один и тот же канал, трое продавцов смотрели «Правильную цену».       Один из них направился к нему, но Торп отмахнулся от него, отошёл к группе наборов, всё ещё лежащих в картонных коробках, и приковал взгляд к тротуару.       Он дышал так, будто пробежал марафон. Трое клерков переглянулись, а затем один из них, самый крупный из них, слегка расставив руки в стороны, нахмурившись, направился к нему.       — Qué paso? — сказал он, и двое других последовали за ним.       Торп вытащил рацию, включил её для устранения помех и позволил им взглянуть на автомат, застрявший у него на поясе. Он полез в карман, достал свой значок и протянул им. Они не были достаточно близко, чтобы прочитать это, но они знали, что это такое, и знали, что это значит. Они все одновременно остановились, и Торп снова устремил взгляд на тротуар.       Казалось, прошёл час, но прошло всего шесть минут. Никто не проходил по тротуару в футболке с Бэтменом. Никто из тех, кто выглядел так, словно кого-то искал, не проходил мимо. Торп повернулся к трём клеркам позади него, и шесть глаз уставились на него. Они не хотели иметь с ним ничего общего; они только хотели, чтобы он ушёл.       - Cinco minutos más , — сказал он, глотнув воздух.       Здоровяк приподнял подбородок в полупоклоне, и затем все они снова сделали вид, что интересуются «Подходящей ценой», а Торп снова обратил свое внимание на улицу.

***

      Торп вышел из магазина бытовой техники с чувством «всё или ничего» и через пятнадцать секунд вошёл в мрачный обувной магазин Монако по соседству.       Магазин представлял собой дешевое подвальное заведение с грубо сделанными деревянными столами, заваленными кучами спутанной обуви и сандалий всех мыслимых видов. В заведении был высокий потолок и отсутствовал свет, так что единственным освещением было бледное отражение света от тенистого тротуара снаружи. Здесь пахло старьем и неиспользуемостью, но несколько усталых на вид людей стояли тут и там в его сумеречных, унылых окрестностях, перебирая прилавки с обувью.       За столами был центральный проход, и Торп мог видеть дверь в дальнем конце.       Он направился к нему, неторопливо, небрежно глядя на людей вокруг него. Все они проигнорировали его, несколько клиентов, один или два сотрудника, которых можно было отличить от клиентов только потому, что они не выглядели такими усталыми. Торп был невидим для всех.       Он добрался до задней двери, которая на самом деле представляла собой лишь решетчатые ворота, и толкнул её, выйдя в закрытый двор, заполненный преимущественно банановыми деревьями, влажными клумбами с цветами, саговыми пальмами и несколькими старыми мимозами, увитыми виноградной лозой. Выложенная плиткой тропа исчезла в джунглях растительности, а в начале тропы, сразу за цементом слева от него, были воткнуты в землю три шеста, каждый с перекладиной наверху и огромным зеленым попугаем на перекладине. Из каждого бруска торчал ржавый горизонтальный диск, усеянный кусками темнеющих фруктов и несколькими орехами. Птицы моргали ему, яркие и аномальные, как изумруды. Сразу слева от него внешняя деревянная лестница вела на балкон, окружавший двор второго этажа.       Внезапно Торп услышал то, что, по его мнению, было звуком кожаной подошвы ботинка по песчаному цементу позади него.       Он повернулся как можно небрежнее и увидел ещё одну лестницу, ведущую на балкон на противоположной стороне двора. Под лестницей двое гватемальцев обернулись, чтобы посмотреть на него, оба с широко раскрытыми глазами, тяжело дыша, застывшие.       Один из мужчин, постарше, стоял прямо, прямо из-под наклона восходящей лестницы, засовывая что-то за пояс брюк, под кожаную куртку. Другой мужчина, более крупный и молодой, наклонился и смотрел на Торпа из-под лестницы через открытые стояки. Ноги его были раздвинуты, а между ног лежал лицом вниз третий человек, кровь из его головы текла из-под нижней ступени. Торп мог видеть черно-желтую эмблему Бэтмена на спине белой футболки умирающего.       — Subes la escalera , — сказал мужчина в куртке, указывая на лестницу позади Торпа. Ему было трудно контролировать свой голос, насыщенный адреналином.       Торп посмотрел на него и кивнул, ещё раз взглянул на человека, истекающего кровью на песчаном цементе, подтвердил себе, что это действительно футболка с Бэтменом, развернулся и начал подниматься по деревянной лестнице. Позади него завизжал один из попугаев, и Торп вздрогнул. Затем он услышал, как они тащили тело по песчаному цементу на другой стороне двора.       Лестница давно потеряла свой последний слой краски из-за смены сезонов солнца и дождя, и теперь рука Торпа скользила по деревянным перилам, посеревшим и расколотым. Чутье подсказывало ему, что автомат должен быть в руке, но по какой-то причине он этого не сделал, как будто что-то другое подсказывало ему, что, если он не сдастся, если он сам не пойдет на насилие, произойдет ещё некоторая надежда предотвратить ещё больше этого.       Достигнув вершины лестницы, он остановился.       Деревянный балкон полностью окружал колодец двора. Торп подавил желание посмотреть вниз, чтобы увидеть, куда они тащили тело, как будто следы волочения на песке были видны с того места, где он стоял. Он мог пойти в любом направлении, в любом случае мог полностью обойти балкон туда, откуда начал. Повернув налево, Ксавье пошёл по секции над дверным проемом, через который только что вошёл.       Не успел он сделать и дюжины шагов, как в десяти футах перед ним из дверного проема вышел мужчина.       На нем были классические брюки и белая рубашка без галстука, длинные рукава которой были закатаны до локтей. В правой руке он держал «узи», который висел прямо у него на боку. Торп услышал, как позади него открылась ещё одна дверь, прямо наверху лестницы, и оглянулся, чтобы увидеть женщину, тоже с «узи».       — У Вас есть пистолет, — сказал мужчина по-английски с сильным акцентом. — Будьте добры, вытащите его из-за пояса и положите на пол. А ещё сотовый. — в предвкушении он поднял свой «узи» на Торпа.       Торп двинулся медленно и сделал, как ему сказали. Он услышал, как женщина подошла к нему сзади, когда он присел, положил пистолет на пол, отцепил телефон и положил его рядом. Как только он выпрямился, она забрала пистолет и сотовый.       — Сюда, пожалуйста, — сказал мужчина.       Он двинулся к Торпу и открыл дверь, которая находилась примерно на равном расстоянии между ними двумя справа от Ксавье. Мужчина толкнул дверь и отступил назад, чтобы позволить Торпу войти первым.       Торп вошёл в единственную длинную комнату длиной с обувной магазин под ней.       В дальнем конце были высокие окна, распахнутые на шум и загрязненный воздух улицы 18. Посередине Ксавье мог видеть верхушки деревьев, а чуть правее от него находился Сантуарио-де-ла-Саграда-Мадре.       Перед высокими окнами в пустой комнате одиноко стояли старый диван, низкий стол и несколько разных стульев. У одной стены стояла кухонная плита, у другой — стол с деревянными стульями и «шкафы» из сложенных друг на друга деревянных ящиков. У другой стены стояли три кровати с матрасами, лежащими на деревянном полу.       Доктор Арес Грахеда встал с одного из стульев вокруг низкого стола и дивана и подошёл к нему через комнату. На нем был двубортный костюм без галстука, пиджак висел расстёгнутым. Костюм нуждался в чистке и глажке.       — Я понимаю, что Вы справились с этим очень изобретательно, — сказал он. — Мне жаль, что мне пришлось просить Вас сделать это таким образом. Пожалуйста, подойдите и сядьте.       Торп ничего не сказал.       Он последовал за Грахедой туда, где тот сидел один. В комнате сильно пахло глубоким смолистым ароматом кофейных зерен, как будто сами стены впитали масло из собранных стручков, и мешковины, в которой они хранились. Голый деревянный пол местами потёрся до блеска от десятилетий хождения складских ног.       — Я зову их Иосиф и Мария, — сказал Грахеда о мужчине и женщине, которые привели Торпа в комнату и теперь стояли за его спиной из поля зрения. Доктор улыбнулся явно вымышленным именам. — Однако они не помолвлены и не особенно религиозны, хотя Иосиф когда-то был иезуитом. Пожалуйста, давай сядем и поговорим. Хотите кафесито, мистер Торп?       — Я бы не отказался, да, — сказал Торп.       Грахеда сам подошёл к кухонной плите, достал из деревянных ящиков две кофейные чашки и налил кофе из чайника, стоявшего на плите.       — Я не думаю, что Вы рисковали своей жизнью, чтобы прийти сюда повидаться с нами, мистер Торп, — сказал Грахеда, когда он взял чашки и направился обратно к Торпу. — Но я могу заверить Вас, что остальные рисковали своей жизнью, чтобы прийти сюда, чтобы увидеться с Вами, — он протянул одну из чашек Ксавье.       Чашки были большими, разного размера, каждая со сколами и трещинами. Торп взял предложенную ему и поставил на низкий деревянный столик.       Грахеда сел на один из стульев с прямой спинкой напротив Торпа. Он скрестил ноги и поставил чашку на колено, придерживая её одной рукой, а другой погладил щетину один или два раза. На мгновение он посмотрел на Торпа с выражением двойственности. Его индейские глаза за плоскими линзами очков в проволочной оправе были почти восточными, щетина аккуратно подстрижена, черные волосы с прядями преждевременной седины были причёсаны и выглядели довольно элегантно. На самом деле он был очень красивым мужчиной.       — Я прошу прощения за то, что солгал Вам позавчера утром, — сказал Грахеда без предисловий. — Конечно, Вы должны понимать, что мне пришлось быть осторожным.       — С каждым разом я начинаю понимать всё больше, — кивнул Торп.       На лице Грахеды быстро промелькнула неуверенность. Торпа это устраивало. Он был рад, что кто-то кроме него самого испытал на себе скользкую текстуру двусмысленности.       — Я предполагаю, что Вы знаете, что Эрика Миллер не умерла, — сказал доктор Грахеда.       — Мне бы очень хотелось знать, почему Вы делаете такое предположение, — сказал Торп. — Кажется, я встретил здесь чрезмерное количество людей, которые хотят быть умными со мной.       — Кто были люди, преследовавшие Вас? — проигнорировал его вопрос Грахеда.       — Я не знаю.       Грахеда посмотрел на Торпа так, как будто ожидал, что Ксавье начнет его расспрашивать. Казалось, он хотел знать, о чем думает Торп, даже не спрашивая его. Ксавье ждал. Он не мог ничего добиться, задавая вопросы. Грахеда позвал его, Грахеда вёл эти переговоры.       — Эрика скрывается, — просто сказал врач. — И я тоже, по состоянию на вчерашний день, — теперь он впервые отпил кофе.       — Я познакомился с Эрикой почти два года назад, когда она впервые начала работать с индейцами на севере Уэуэтенанго. Доктор Сальвиати и я — Вы встречались с доктором Сальвиати. — Грахеда улыбнулся. — Он старый друг, очень хороший человек с личной философией, которая не требует от него радикального мышления. Я восхищаюсь этим. Его подход к жизни, его философская установка уже завершена, и теперь ему остается только прожить её, и он делает это, я бы сказал, честно.       Грахеда поднял плечи: — Ну, я менее развит интеллектуально. Я никогда не могу решить, должен ли я стремиться быть хорошим христианином, любить своих врагов и молиться за тех, кто меня преследует; или я должен быть хорошим капиталистом — есть несколько молодых врачей, которые хотят, чтобы мы с Биндо открыли новую больницу, конечно, в зоне 15 — здесь, в Гватемале, можно заработать очень хорошие деньги на первоклассном медицинском обслуживании богатых ладино; или должен ли я быть хорошим революционером — возможности для самореализации там безграничны, в конце концов, это третий мир, и массы сильно страдают, демократия — это обман, правительство коррумпировано; или… Ну, Вы понимаете, что я имею в виду. Однако до этого момента мне удавалось быть не более чем врачом, делающим некоторые вещи, которые, по моему мнению, хороши, но которые, по мнению моего правительства, не патриотичны и контрпродуктивны для их собственных целей, — доктор Грахеда улыбнулся и склонил голову набок. — У нас есть подлинные разногласия, у этого правительства и у меня, по поводу моей работы.       Торп сидел спиной к двери длинной комнаты, лицом к окну.       Хотя Грахеда старался казаться расслабленным, Торпу показалось, что он чувствует себя не в своей тарелке, как если бы Арес был здесь гостем. У Ксавье сложилось впечатление, что тот не спал на этих кроватях, не готовил на этой плите и не читал газеты, разбросанные перед ними на столе. Грахеду, похоже, не сильно устраивали обстоятельства в комнате или тот образ жизни, который они подразумевали — и который Торп всё ещё пытался оценить, и у Ксавье также не сложилось впечатления, что доктор являлся частью обычных дел этой комнаты. Торп задавался вопросом, как много рассказали Аресу хозяева дома, и знает ли он, что произошло всего несколькими минутами ранее с человеком в футболке с Бэтменом. И ещё ему было интересно, как Гейдж отреагирует на это.       Грахеда отпил немного кофе. Это был хороший кофе, а не café basura — дрянной кофе, в котором трава и ветки были перемолоты с зёрнами низкого качества, единственный кофе, который могли себе позволить бедняки. В Гватемале большая часть хорошего кофе шла на экспорт. Грахеда, казалось, наслаждался напитком, как будто это было особое удовольствие.       — Я встретил Эрику в Уэуэтенанго, — сказал он. — Мы с Биндо работали там, как я вам уже говорил, и она сопровождала одну из женщин-чуджей из Сан-Матео. Я лечил женщину и дал ей лекарство, на реакцию которого потребовалось несколько часов, за которыми мне нужно было следить. Женщина осталась в больнице. Эрика спала на одном из старых диванов в фойе. Я был впечатлен тем, насколько — надеюсь, это не оскорбительно — она была непохожа на американку. Ей просто было очень комфортно находиться там, где она была, и делать то, что она делала. Я спросил её, не хочет ли она поужинать со мной в одном из кафе недалеко от больницы. Мы сразу же стали хорошими друзьями. Иногда, когда я приезжал в Уэуэтенанго из столицы, я брал дополнительный день и заезжал в Сан-Матео, чтобы повидаться с ней перед возвращением. От Хуэхью до Сан-Матео около пятидесяти четырех миль, но всё это по грунтовым дорогам, так что это займет некоторое время. Обычно я останавливался на ночь. Мы много разговаривали во время этих поездок, а затем она начала навещать меня, когда приезжала в столицу. Так мы стали хорошими друзьями.       Он сделал ещё один глоток кофе, а затем допил его залпом и поставил кружку перед собой на стол. Арес ни разу не посмотрел на Иосифа и Марию, а уделял всё своё внимание Торпу. За окном движение транспорта усилилось, выхлопные газы поднимали горячий воздух к окнам, а иногда звук автомобиля или грузовика раздавался поразительно громко.       — Около полугода назад, — продолжил Грахеда, задумчиво поглаживая щетину рукой, — Эрика очень нерешительно спросила меня, слышал ли я когда-нибудь истории о том, как люди похищают детей, маленьких детей, младенцев. Я сказал: да, к сожалению, время от времени это делалось, я знал такие истории. По её словам, нет, это было не случайное похищение, а организованная ситуация: группа людей крала младенцев и продавала их в определенные детские дома, которые очень слабо соблюдали правила усыновления. Теперь факт состоит в том, что в две тысячи двадцатых годах, здесь, в Гватемале, была ликвидирована очень профессиональная организация похитителей детей. Несколько правозащитных организаций продолжали получать сообщения о краже младенцев у индейцев в высокогорье. Во время La violencia в начале две тысячи двадцатых годов в высокогорьях осталось до двухсот тысяч военных сирот, и многие из них просто исчезли. В те годы многие люди в США, Израиле и Европе усыновляли маленьких гватемальских младенцев при весьма подозрительных обстоятельствах. Это было очень просто, почти как купить гватемальского попугая, только проще, потому что это «животное» не нужно было помещать на карантин. Как выяснилось, в этих операциях участвовали некоторые правительственные чиновники, армейские генералы, даже некоторые женщины, связанные с этими генералами. Очень большой скандал. Когда всё закончилось, конечно, ничего не было сделано. Из новостей всё выветрилось, на смену этому пришли новые скандалы, люди продолжили жить своей жизнью.       Грахеда вдруг стал мрачным и потерял свой прежний философский вид.       — После того, как я покинул Университет Джонса Хопкинса, я проходил стажировку в крупной больнице в Балтиморе. Мне выпало несчастье быть одним из нескольких врачей, которые сформировали команду, которая работала с группой детей, среди которых почти год «циркулировала» группа растлителей малолетних, Вы знаете, одна из тех организаций, которые держались в секрете. Контактировали друг с другом в компьютерных сетях, и в чьих домах были найдены коробки с отвратительными фотографиями, а также имена и количество людей, с которыми они делились этими вещами и этими детьми. — Грахеда остановился и уставился на кипу газет на маленьком столике перед ними.       — Ну, — сказал он, его глаза застыли, пока он вспоминал. — Понимаете, мне пришлось внести коррективы в своё понимание природы человека. Я уже делал это более или менее постоянно на протяжении всех студенческих лет, чтобы попытаться оправдать политическую и моральную систему здесь, в этой стране. Знаете, природа жестокости… такие вещи, с которыми люди иногда пытаются бороться…       Внезапно он посмотрел на Торпа, как будто что-то привлекло его внимание, и он вспомнил, где находится и историю, которую рассказывал.       — Извините, — сказал он.       Казалось, он собирался извиниться за свою бессвязность, но затем улыбнулся про себя, выпрямился в кресле и коснулся своих очков в стальной оправе — бесконечно малое изменение на переносице.       — Как Вы, возможно, знаете, насилие резко возросло за последние восемь или десять месяцев, иногда напоминая людям о La violencia, заставляя всех опасаться, что те времена могут легко вернуться снова. Исчезновений и убийств становится всё больше, ко всеобщему ужасу и трепету, плохие воспоминания оживали, как кошмары, которые вышли из наших снов, обрели плоть и заползли в наши кровати вместе с нами в темноте.       — Ну, во весь этот скрытый ужас Эрика пришла, возможно, с какими-то своими плохими воспоминаниями, и внезапно эта история об украденных младенцах стала для неё важнее всего на свете. Она слушала рассказы рыдающих матерей; она разговаривала с отцами, которые, даже при своём мужественном наследии, не могли сдержать слёз по украденному ребенку. Эрика впервые в жизни столкнулась лицом к лицу с чем-то, что побудило её к большему состраданию, к большему негодованию, может быть, даже к большей любви, чем та, которую она испытывала к своим собственным несчастьям.       — А потом, конечно, она сделала очень глупую вещь. Она начала сама расследовать эти слухи, приезжала в Гватемалу, наводила справки, ходила к людям, задавала вопросы. Всё это, конечно, нарушало одно из самых первых правил Корпуса мира, согласно которому их люди должны держаться подальше от любых политических или социальных потрясений. И только после того, как она потревожила это осиное гнездо и осы зажужжали над её головой, она пришла ко мне.

***