Глава 22

***

      Как и в конспиративном доме Гейджа, позади Торпа происходили необъяснимые приходы и уходы, у двери, куда его привели, раздавался шёпот, звук шагов — тяжелых, легких, быстрых — передвигающихся по грубому деревянному полу склада, кто-то поставил кофейник на плиту, раздавался лязг дверных задвижек, время от времени приглушённый щелчок оружия. Грахеда не обращал внимания на эти движения и звуки, и Торп не мог решить, была ли концентрация доктора такой, что он не фиксировал на них внимания, или он просто был настолько наивен в отношении вопросов секретности, что не осознавал их возможной важности.       Сам Торп, однако, пытался вслушиваться во все звуки. Сколько человек было задействовано в доме? Сколько из них было женщин? Двое мужчин, убивших человека Гейджа, поднялись наверх и рассказали о произошедшем остальным? Насколько временным было это место и насколько большому риску подвергались эти люди, приглашая Торпа приехать сюда? На последний вопрос частично ответила смерть человека в футболке с Бэтменом.              — На самом деле Эрика была очень осмотрительна в том, как она передавала мне информацию о своих открытиях, — начал Грахеда.       Теперь он сидел, повернувшись почти боком, на стуле, скрестив ноги, одна рука лениво перекинулась через спинку стула, она свисала на запястье, а другая покоилась на бедре. Он был похож скорее на молодого профессора философии, отдыхающего со своими аспирантами, или, возможно, на поэта, болтающего в кафе о Йейтсе или Гарсиа Лорке. Он не был похож на скрывающегося человека или на человека, полностью осознающего шаткость своего положения.              — Когда Эрика пришла ко мне в тот день, я не знал, что она уже вышла далеко за рамки таких простых вопросов, — продолжал Арес, — И никто из нас не понимал, что, придя в мою клинику, Эрика неразрывно вовлекла меня в свою очень опасную кампанию по «что-то сделать» с тем, что она недавно обнаружила.              — Конечно, я уже был на прицеле у силовиков, — пояснил Грахеда. — Не то чтобы обращение Эрики обратило на меня внимание. Я очень откровенно говорил о коррупции в государственных программах общественного здравоохранения. В этом отношении я был «активистом», «провокатором». У меня есть «марксистские» идеи об ответственности правительства перед своим народом, — доктор улыбнулся, поднял руку, покоящуюся на его бедре, и показал два пальца в сторону Торпа, как будто благословляя его.              — Понимаете, здесь, в Центральной Америке, слово «демократ» по-прежнему имеет большое значение. После четырех десятилетий того, как Соединенные Штаты вгоняли в нас несравненные пороки «демократии», предоставляли нам иностранную помощь только в том случае, если мы говорим, что будем бороться с «засильем пороков» с её помощью, предоставляли нам военную технику только в том случае, если мы говорим, что будем бороться с инаковостью с её помощью. …ну, мы знаем, что такое демократия сейчас. Нам пришлось учиться, чтобы ладить с дядей Сэмом. Не имеет значения, что Великая террористическая Угроза сейчас находится в руинах, а её грозная радикальная идеология превратилась в разгромленный призрак. Ваше наследие для нас состоит в том, что мы всё ещё узнаём ультраправых, когда видим их, а если мы его не видим, мы его изобретаем. Слава Богу за эту замечательную демократию, которую вы нам подарили.       Улыбка Грахеды смягчилась, и его рука снова опустилась на бедро. Он задумчиво посмотрел на высокие окна, где, вне поля зрения, в пыли и жаре верано трудилась Гватемала. Грахеда какое-то время молчал, а затем повернулся к Торпу.       — За почти четыре десятилетия, в течение которых вы делились своей добротой со своими маленькими смуглыми братьями из Гватемалы, — тихо сказал он, — Вы не подружились с самыми мудрыми из нас и не научили нас, как строить школы для обучения нашего народа; вы не приняли самых добрых из нас и не научили нас, как строить больницы, чтобы исцелять наших больных. — он покачал головой. — Вместо этого вы сговорились с худшими из нас и научили нас быть подозрительными и ненавидеть. У вас очень странные представления о том, что значит «дружить» с народом.              — Я действительно не думаю, что вы понимаете, что это значит, а если и понимаете, то ваши намерения очень извращены. После четырёх десятилетий вашей «помощи» мы оцепенели от собственных страданий: мы убиваем или «исчезаем» более тысячи наших соотечественников ежегодно; восемьдесят пять процентов из нас живут в бедности; восемьдесят два процента наших детей в возрасте до пяти лет недоедают; восемьдесят процентов из нас не имеют доступа к лекарствам; семьдесят процентов из нас неграмотны…       Доктор Грахеда резко остановился. Он спокойно посмотрел на Торпа, словно внезапно почувствовал глубокую грусть.              — Я прошу прощения. Я искренне извиняюсь. Вина — очень тонкая одежда. Человек, использующий её для согрева, может легко замёрзнуть. Дело в том, что Эрика обнаружила, что женщина по имени Вера Беатрис…       — …Аскона де Сандовал… — продолжил Торп.       Доктор Грахеда в шоке посмотрел на него.              — Я предполагаю, — сказал Торп, — Что генерал Аскона преследует Эрику, потому что она хотела разоблачить причастность его сестры к незаконному приобретению детей для усыновления, процессу, который сам по себе имеет сомнительный юридический характер здесь, в Гватемале. Полагаю, она заручилась в этом помощью Джона Бейна, вероятно, думая, что лучшее лекарство от подобной ситуации — пролить на неё яркий свет прессы, и именно поэтому он исчез. Я предполагаю, что Джим Фосслер узнал обо всём или многом из этого и погиб под перекрестным огнем. Я предполагаю, что Вы помогали ей больше, чем Вы заставляете меня поверить; и я предполагаю, что Вам нужно, чтобы я что-то для Вас сделал, поэтому Вы и пригласили меня сюда. Я также предполагаю, что Вы знаете, где прячется Эрика.       Торп сказал всё это со всей возможной невозмутимостью, что ему становилось всё труднее делать. Он не был уверен, как долго он сможет сдерживать безумие, которое творилось вокруг него, преследуя его, как стая трущобных дворняжек, ожидая, что он либо совершит ошибку, либо приведёт их к чему-то более вкусному.       В отличие от доктора Грахеды, он вовсе не был уверен, что потряс всех своих наблюдателей. Мужчина в футболке с Бэтменом был одним из тех, кому не повезло. Но были и другие, и он не верил, что они с доктором Грахедой вели этот разговор без ведома кого-либо, кроме них самих и охранявших их людей. У Торпа было отчетливое ощущение, что он идет по краю пропасти, а цепные псы приближаются, прямо там, на самом краю света, где начинается тьма.              — Насколько мне известно, — сказал доктор Грахеда значительно трезво, — большинство Ваших предположений верны. Честно говоря, я ничего не знаю о мистере Фосслере. Но я опасаюсь для него худшего. И Джон Бейн тоже, я…              — Бейна задержали агенты DIC Асконы, — перербил его Торп. — Он содержится в тайной тюрьме.       Доктор Грахеда теперь посмотрел на Торпа с чем-то вроде подозрения. Он был явно озадачен тем, что Ксавье располагал такой информацией.              — Откуда ты это знаешь?              — Не будь слишком впечатлён, — сказал Торп. — Или чрезмерно недоверчив. Я наткнулся на большую часть этого благодаря слепой удаче. Пойми, единственное, чего я хочу, — это вытащить отсюда Фосслера, если он жив, и Эрику тоже, если она хочет уйти. — сказав это, Торп почувствовал укол вины.       Никому не было дела до Бейна. Позже американскому посольству стало явно насрать, но совсем чуть-чуть, и только потому, что им пришлось выбрать такую странную дипломатию. Необходимость была слабой мотивацией для их адвокатов.              — Только одно из твоих предположений является просчетом, — сказал доктор Грахеда. — Я ничего от тебя не хочу. — Арес перевёл взгляд на дверь склада, а затем снова на Торпа. — Эти люди… помогают мне. — он понизил голос. — Это очень… сложная сделка. Они вывезут меня из города, помогут мне скрыться от головорезов Асконы, но, в свою очередь, я должен дать им два года. Мне приходится работать с их помощниками, у которых нет врача. У них много персонала, кто-то работает в городах, кто-то в джунглях. Я буду очень занятым врачом, — на этот раз его улыбка была отчетливо печальной, и он поднял руки в притворной беспомощности.              — Меня призвали повстанцы. Ирония здесь в том, что я в буквальном смысле только выигрываю время. Сейчас они спасают мне жизнь, но к тому времени, как я проведу два года с партизанами и смогу вернуться домой, моя жизнь не будет стоить даже одной сигареты. Даже влияние моего отца — причина, я уверен, что я ещё не исчез с лица земли эскадронами смерти — не поможет мне тогда.       — Разве ты не мог бы отправиться в США? Уехать из страны?              — О да, ссылка и депортация всегда возможна, — сказал Грахеда с ироническим выражением лица. — Да, это есть всегда.              — Это единственный способ сбежать от людей генерала Асконы?              — Единственно верный путь.              — Ты, должно быть, сделал что-то большее, чем просто «поговорили» с Эрикой, чтобы получить такой приговор от Асконы.       Доктор Грахеда кивнул.              — Ну, конечно, я это сделал. Но это не имеет значения. Эскадроны смерти посетили многих людей за то, что они сделали гораздо меньше, чем я, чтобы оскорбить генерала. Между «преступлением» и приговором не обязательно существует какая-либо связь. Генерал может хотеть, чтобы кто-то исчез, потому что они украли секреты национальной безопасности или потому, что они подрезали его тем утром в пробке. Ему всё равно. Его оскорбили бы оба жеста.              — Но да, ты прав. Оглядываясь назад, не так уж и странно, что Эрика пришла ко мне с подозрениями в похищении людей в высокогорье. После того, как мы стали хорошими друзьями и приобрели привычку до поздней ночи разговаривать обо всём на свете, однажды ночью я очень воодушевился — мы тоже пили — своими чувствами по поводу положения детей в высокогорье, где я работал. Я начал с темы здравоохранения, а затем перешёл к плачевному положению сирот по всей Гватемале, но особенно в городах, и так далее. Дело в том, что она знала о моем беспокойстве за гватемальских детей.       Доктор вздохнул и отвернулся, и, казалось, впервые ему было трудно контролировать своё волнение.              — Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, не подсознательно ли я втягивал её в это, — сказал он, — Хотя я не могу представить почему, я имею в виду, с какой целью. Видишь ли, я уже собирал данные об исчезновении детей как в городе Гватемала, так и в высокогорье, фактически везде, где я сталкивался с этим. У меня были имена, даты и места… и к каждому экземпляру я прилагал аннотации — иногда абзацы, иногда страницы — к «слухам» об исчезновении конкретного ребенка.       — Теперь, будучи врачом, я знаю, что слухи, понаслышке, не являются научным способом сделать что-то подобное. — продолжил он. — С другой стороны, если бы я был антропологом, социологом, было бы уместно собирать информацию только такого рода. Тем не менее, к тому времени, когда Эрика пришла ко мне и спросила, слышал ли я когда-нибудь что-нибудь о похищениях, я уже накопил значительный архив по этому вопросу и записал сотни инцидентов… вместе со слухами о том, что случилось с ребенком. Итак, у меня было два вида архивной информации: статистическая и антропологическая.       Доктор Грахеда остановился, снял очки и потёр переносицу, больше не притворяясь, что не устал. Когда он вернул очки на лицо и зацепил проволочные дужки за уши, он снова посмотрел не на Торпа, а на одну из стен склада, где от камня отвалился кусок штукатурки.              — Когда Эрика пришла ко мне, она уже совершила ужасную ошибку, — продолжил он. — За ней следил DIC, и имена всех, кого она посещала, вносились в центральный компьютерный файл «подрывных действий». После того, как она пришла ко мне и рассказала, чем занималась, я понял, что был отмечен. У меня уже было две копии моего «архива». Одна здесь, чтобы я мог поработать над ней, и одна с доктором Сальвиати. Теперь я пошёл в копировальную мастерскую и сделал ещё две копии. Я положил одну в свой сейф, а другую отнес матери. Я сказал ей, что в пачке бумаг были старые документы медицинской школы, которые я не хотел выбрасывать, и я положил их на чердак её дома.              — Когда это было? — спросил Торп.       Грахеда задумался. — Должно быть, да, это было в апреле, девять месяцев назад.              — Затем, через три месяца после того, как она рассказала тебе об этом, Эрика была уволена из Корпуса мира и вернулась в Нью-Йорк.              — Всё верно.       — Но ты снова говорил об этом?              — Только раз. На самом деле я вступил в то время, когда довольно много помогал доктору Сальвиати. Я видел Эрику ещё всего два раза, прежде чем она улетела обратно в Нью-Йорк. Однажды мы обсуждали её озабоченность. В прошлый раз мы этого не сделали.       — И тебя посещали люди из DIC?              — Нет. Полагаю, они думали, что всё кончено, когда она покинула Гватемалу.              — Но это не так, потому что она рассказала об этом Джону Бейну.       Доктор Грахеда кивнул. — Да, боюсь, она это сделала.       — И он начал шпионить.       Грахеда кивнул.              — А затем, прежде чем я успел об этом узнать, она вернулась в Гватемалу и устроилась на работу в USAID.              «Да», — подумал Торп. — «И вскоре она стала работать на Беннета Питтнера».              — Ты не знаешь, продолжила ли она расследование истории об украденных детях после возвращения? — вслух спросил он.       — Да, — кивнул Грахеда. — Она снова пришла ко мне. Я почти дошёл до того, что задавался вопросом, не параноик ли я. DIC ко мне не приходили. Возможно, я вёл себя глупо. Возможно, Эрика всё-таки не случайно привела их ко мне. И вот однажды она вернулась и пришла навестить меня в моей клинике в Мескитале. Она сказала, что у неё есть работа в USAID, и она собирается снова работать в высокогорье. Она была очень взволнована этим. Она сказала мне, что собирается разоблачить Веру Беатрис, и что у неё есть для этого документация. Честно говоря, я отнесся к этому скептически. Я предупредил её о том, что она делает. Я сказал ей, что её могут убить за это. «Да-да, конечно», — сказала она, но у неё теперь была очень мощная защита. — Грахеда покачал головой. — Я не знаю, что это значило, и, естественно, она мне ничего не сказала.              — Ты веришь, что у Эрики действительно была… есть… достоверная информация?       — Я не знаю, — устало произнес Грахеда. — С ней… Ты её знаешь? Эрику?       — Нет, я никогда её не встречал.              — Ну, с ней никогда не знаешь. Она может быть удивительно проницательной, умной, а иногда и такой наивной. Она из богатой семьи?       Это был интересный вопрос от Грахеды. Если он не знал, то Эрика, должно быть, никогда ему не говорила, но всё же он догадывался об этом. Он сам был весьма проницателен.              — Да.       — Я так и думал, — кивнул он. — Она никогда не намекала на это, но тем не менее я так и думал.       Доктор Грахеда встал и обошёл свое кресло. Он сделал несколько шагов, довольно лениво, к высоким окнам, и кто-то зашипел в конце комнаты позади Торпа. Доктор Грахеда с улыбкой обернулся и поднял руку.              — Знаю, знаю. Не подходить к окнам! — он посмотрел на Ксавье и слегка закатил глаза. — Это будут долгие два года с моими осторожными друзьями-подрывниками, да? — он направился обратно к Торпу.       Арес подошёл к дивану и сел на его спинку, поставив одну ногу на пол.              — Вообще-то, мои два года с братьями, вот… ну, один год мне, а один год Эрике. Они обеспечивают её безопасность на Антигуа.

***

      Антигуа был знаменитым красивым маленьким колониальным городком примерно в сорока пяти милях к западу от города Гватемала, практически в тени вулканов Агуа, Фуэго и Акатенанго. Торп посмотрел на Грахеду. Доктор был полон сюрпризов, и Ксавье вдруг понял, что догадался о другом.              — Именно ты был ответственен за белую девушку в морге?       — Позволь мне тебе кое-что сказать, — сказал Грахеда, пристально глядя на Торпа. — Мы бы сейчас здесь не сидели, если бы не эта девушка. Если я доживу до ста лет, я никогда не столкнусь с более причудливым явлением счастливой случайности, если это не слишком легкое слово, чтобы использовать его в сочетании с таким ужасным убийством. Всё произошло именно так, как я тебе говорил — даже болезнь доктора Сальвиати. У меня всё ещё кружилась голова от усталости и сна, когда они вытащили девочку из мешка для трупов, перевалили её на стол и сказали, что хотят провести вскрытие. Я чуть не упал на колени от шока. Мне буквально пришлось держаться за край операционного стола, чтобы не упасть. Эти глупые люди посмотрели на меня, но они были слишком тупы чтобы понять, что мне кажется, что я смотрю на кого-то, кого знаю.       Грахеда встал со спинки дивана, не в силах говорить об этом сидя. Он засунул руки в боковые карманы пиджака.              — Я был в шоке, но эти люди этого не заметили. Её лицо было неузнаваемо. В моей голове бушевали мысли: как это произошло? Люди Асконы? Где они её нашли? Зачем они привезли её сюда? Это какая-то извращённая игра, чтобы посмотреть, как я отреагирую, или просто поиграть со мной, прежде чем меня тоже заберут? Прежде всего… могу ли я на самом деле провести вскрытие? Как я могу? И именно тогда, когда я смотрел на неё, я медленно, с запинками осознал, что это вовсе не Эрика.       Доктор Грахеда вынул руку из кармана и провёл ею по щетине.       — Я знал некоторые опознавательные приметы на теле Эрики, — сказал он мягко. — А у этой… молодой женщины… грудь этой девушки была заметно меньше, чем у Эрики. А потом, при ближайшем рассмотрении… я понял. Так. Остальная часть истории продолжается так, как я рассказал тебе, когда ты пришел в мою клинику. Всё произошло именно так, как я тогда сказал.              — Однако я ещё не закончил вскрытие, когда мне в голову пришёл этот план. Мы с Эрикой знали, что мы были очень близки к тому, чтобы быть схваченными DIG, и наше «окно возможностей» уклониться от этого было очень небольшим. Она была напугана и несколько раз звонила мне в больницу в Уэуэтенанго. Я уже говорил с этими людьми, — сказал Грахеда, наклоняя голову в сторону мужчины и женщины в комнате, — И договорился об этом, но я не смог убедить Эрику согласиться с этим. Частью соглашения было то, что они вывезут её из страны. Видите ли, из-за современных компьютеров никто не может покинуть Гватемалу без тщательно продуманного плана побега. Аэропорты, автовокзалы, шоссе, агенты службы безопасности во всех этих местах связаны между собой компьютером, у всех есть списки, и достаточно пары нажатий на клавиатуру, и агенты службы безопасности узнают о вас по всей стране. Однажды. — Грахеда посмотрел на Торпа. — Такая технология в стране, которая не может даже прокормить свой народ.       Он снова направился к окну, через несколько шагов повернулся и вернулся, взглянув на мужчину и женщину у двери.              — Я знал, какой морг в Уэуэтенанго использовался для JD. Убедившись, что её доставили туда, я связался с этими людьми в Гватемале. Я сказал им пойти к этому адвокату, и он предоставит им документы, необходимые мужчине и женщине, чтобы они могли отправиться в Уэуэтенанго, забрать тело своего друга и вернуть его в Гватемала-Сити, где они доставят его в Кабинете для идентификации как JD. Я знал, что сотрудники DIG следят за моргами, и как только появится тело такого описания, они об этом узнают.       — Договорившись об этом, я поехал в Гватемалу, чтобы поговорить с Эрикой о своем плане. Это было в пятницу, и мне потребовалось некоторое время, чтобы найти её, потому что на самом деле они с Джоном Бейном встречались с вашим другом Джимом Фосслером.       — Почему Бейн так испугался? — Торп прервал его. — Когда я разговаривал с Фосслером в следующее воскресенье, и он рассказал мне об этой встрече, он описал, что Бейн был так же напуган, как и Эрика.              — Да, всё верно. К этому времени Эрика передала Фосслеру много информации. В ночь перед встречей Фосслера с ними в дом Бейна ворвались и обыскали. Бумаги, которые он там хранил, были изъяты. А Эрике начали поступать анонимные телефонные звонки, предостерегающие её от истории с Асконой. — Грахеда снял очки и полез в карман в поисках носового платка. Он подул на маленькие линзы и протёр их, проделав это несколько раз с каждой во время разговора.              — Так они поступают, знаешь, DIG, эскадроны смерти. Ты получаешь эти чёртовы звонки. И тогда они могут сбить тебя с дороги, пока ты едешь. Или ты получаешь грубо написанное письмо: «если ты сделаешь это или не сделаешь, мы вырежем тебе язык или выпотрошим тебя», или что там их больные, маленькие умы могут придумать. Всегда предупреждают, иногда предупреждений очень много. Иногда это продолжается месяцами, и некоторые люди всегда думают, что с ними этого не случится, потому что, конечно, иногда этого не происходит. Но часто так и бывает. Это отличный риск, когда они начнут с тобой «общаться».              — В любом случае, я наконец нашел её и рассказал ей, что у меня на уме. Она сразу согласилась. Я думаю, Бейн действительно испугался, и то, что он был в таком состоянии, заставило её задуматься. Итак, мы вдвоем — Бейн об этом не знал — объединили усилия и разработали план, согласно которому она «исчезнет» в Панахачеле.       — Бейн уже попросил её пойти туда с ним?              — Это верно. Но, честно говоря, я не совсем понимаю, о чём идет речь. Если Бейн так боялся за свою жизнь, я не знаю, почему он хотел, чтобы она провела «отпуск» в Панахачеле. Мне это показалось странным, но… — Грахеда пожал плечами.              — А как насчёт отчета, который сопровождал JD в Gabinete de Identificación? — спросил Торп. — Если твои люди подготовили фальшивые документы, почему в отчёте говорится, что ты привёз тело в город?              — Понятия не имею, — сказал Грахеда. — Я могу только предполагать, что именно так работала DIG. Я полагаю, что весь отчёт был перепечатан до того, как тело было отправлено на Главное кладбище, и они вписали в него всё, что хотели.       Грахеда вышел из-за дивана и снова сел в деревянный стул напротив Торпа.              — Ты видишь здесь безумие Гватемалы, — сказал он. — Даже я поддался этому, как бы мне это ни было ненавистно. Одному богу известно, кем была эта девушка. Кто знает, откуда она пришла, какой и где её ждал конец? Я осквернил её личность, это сделали другие, и, возможно, ещё не раз сделают другие, прежде чем закончится этот ужасный спектакль. Это безумное общество. Мы делаем такие вещи… — Грахеда замолчал, его взгляд остановился на разбросанных газетах. Затем он поднял глаза. — Ты много читаешь, мистер Торп? Я имею в виду художественную литературу?              — Немного.              — Ты знаешь романы Генриха Бёлла ?              — Я читал его «Group Portrait with Lady» и «The Clown» .              — Действительно? — Грахеда широко улыбнулся, удивлённый. Он почти рассмеялся. — Как интересно. Я удивлён. Я имею в виду…              — У меня есть степень по литературе, — сказал Торп, которого позабавила реакция Грахеды. — Я не родился полицейским.       На этот раз Грахеда рассмеялся. — Это замечательная вещь, — сказал он. — Что… Ах…              — Мой отец был начитанным человеком, — сказал Торп. — У него была прекрасная библиотека, которая хранится у меня до сих пор, и определенные представления о том, каким должен быть образованный человек. Я получил степень по литературе, что его устраивало, но это было не то, чего он хотел для меня. Он был юристом и хотел, чтобы я тоже стал юристом. Я поступил в юридический факультет и проучился там два года. Но я ушёл от этого. Потом я пошёл в полицию и ФБР.       Грахеда выслушал эту краткую биографию с выражением восторга.              — Какая удивительная история, — сказал он. — Я рад это слышать.       Он посмотрел на Торпа, улыбаясь, в его глазах всё ещё было удивление. Потом он взял себя в руки.       — Итак, хорошо, ты знаешь этого человека, Генриха Бёлла. Что ж, однажды я прочитал интервью с Бёллом, в котором его спросили, считает ли он письменную историю ложью. Он сказал: «Нет, возможно, это не ложь, но это скорее повествование о неточностях, поскольку его невозможно точно восстановить, и поэтому оно содержит неправду». Бёлль сказал, что, по сути, истина — это «собранная» вещь. Что её нельзя найти ни в одном месте, ни в одной книге, ни в точке зрения одного человека, ни в свидетельстве одного человека, ни в истории одного правительства. Он подразумевал, что это были лишь частицы истины. Их нужно было собрать, сопоставить, чтобы получить нечто большее. Я много думал об этом после того, как это прочитал. Это такая очевидная вещь, но пока кто-то не скажет это прямо, кажется, что ты этого не осознаешь. Мне кажется, что слишком часто мы идём по жизни, держа в руках только частицы, думая всё время, что обладаем всем.              — Бёлль сказал, что докопаться до истины очень трудно, потому что документы, которые мы собираем вместе, чтобы установить истину, сами по себе могут не быть правдивыми с самого начала. Он говорил, что мы знаем, что правительства и государственные деятели лгут друг другу, и что эта ложь иногда фиксируется — конечно, как правда — в документах, которые мы затем собираем, не осознавая их обмана, как множество частиц, и с самыми благими намерениями в тело «истины», которая на самом деле вовсе не является истиной. — Грахеда на мгновение посмотрел на Торпа.              — И вот оно, — сказал он. — Смерть и воскресение Эрики Миллер настолько переплетаются со смертью «JD», что мы, возможно, никогда не узнаем «собранную истину» Бёлла. Скорее всего, это невозможно будет обнаружить даже через тысячу лет. Мы, ты и я, являемся главными героями этой истории, истории, которая ещё не закончена, и даже мы не знаем части истины, которые входят в нашу сферу компетенции. Фактически, ты сейчас здесь, пытаясь расшифровать ложь, которую тебе сказали, в поисках истины. Мы даже способствовали лжи… или, прости меня, по крайней мере, я. Действительно, позорно то, что привычный обман может сделать с людьми, даже с целыми народами, такими как гватемальцы… или американцы.       Торп посмотрел на доктора Ареса Грахеду.       Он был одинок в этом огромном пустом складе, в отличие от Торпа, как не были одиноки даже Мария и Иосеф, даже несмотря на то, что они бросили свою судьбу за пределами приемлемого общества, против своего правительства и жили как изгои в закоулках, джунглях и изолированных деревнях. Он был не грустным персонажем, а меланхоличным, и Торп считал, что понимает источник довольно кривой серьезности доктора.              — Ты любишь её? — неожиданно спросил Торп.       Грахеда ответил не сразу, но его красивое лицо, казалось, перестало быть притворным, и он посмотрел на Торпа настороженным взглядом.              — Неужели это так заметно?              — Нет, не очень, — улыбнулся Торп. — Ты хорошо притворяешься. Но мне нравится верить, что у меня есть способность видеть в мужчинах нечто большее, чем просто очевидное.       Арес кивнул.       — Ты тоже молодец, — сказал он. — Да, мой друг, я люблю её. Трудность в том, что, видишь ли, я знаю тщетность переживания эмоций, которые более характерны для мужчины вдвое моложе меня. У меня даже не хватает невинности, чтобы быть обманутым собственными эмоциями.       — Она знает о твоих чувствах?              — Если и знает, то очень жестоко признает это.              — Жестоко?       — Что, я сказал это «жестоко»? — Грахеда впервые выдал неловкость по отношению к самому себе. — Должно быть, я сдулся. Что ж, оговорки по Фрейду часто трудно признать, — он задумался на мгновение, прежде чем продолжить. — Мы трахались, периодически, но я считаю, что это именно то, что было, — банальный половой акт. Сексуальность Эрики очень сильна; она наслаждается этим полностью, своими чувствами, как человек наслаждается вкусной едой или трубкой опиума. Я бы даже сказал, что она наслаждается этим в глубине души, интеллектуально, возможно, даже как экстатическим переживанием, — Арес слабо улыбнулся и покачал головой. — Но она не вкладывает в это всего своего сердца. Не со мной, и — я говорю это с грустью и надеюсь, что без всякой нечестности, чтобы компенсировать боль моего собственного разочарования, — я сомневаюсь, что она когда-либо делала это с кем-то другим.       Торп ничего не сказал.       Его подмывало поговорить с этим человеком о Эрике Миллер, о том, что он сам знал и подозревал о её жизни, но что-то заставило его сдержаться. Возможно, это была его собственная неуверенность в том, что он на самом деле знал о ней. В конце концов, всего за последние два дня он узнал то, чего не знал раньше, и подозревал, что, проведя год, разговаривая с людьми или даже с самой Эрикой, он никогда не докопается до сути. Никто никогда этого не делал.       Люди могут говорить о ком-то только с личной точки зрения в настоящий момент, в данный момент времени, признавая свои ограничения, признавая, что они вполне способны изменить свои убеждения завтра. Но, возможно, это было бы слишком преувеличением, оправданием трусости. Существовала вполне реальная возможность того, что доктор Грахеда уже знал Эрику Миллер лучше, чем Торп, даже не зная некоторых наиболее важных фактов. Если Торп и научился чему-то за эти годы, так это тому, что факты зачастую имели очень мало общего с тем, «о чем на самом деле думают люди».              — Эти люди согласились вывезти Эрику из страны, — сказал доктор Грахеда, меняя тему. — Я говорю тебе это, потому что знаю, что ты приехал сюда, чтобы забрать её домой.       — Нет, — поправил его Торп. — Я пришёл только для того, чтобы убедиться, что она жива. Она хочет вернуться домой?              — Я знаю только то, что сейчас она пытается спасти свою жизнь. При желании эти люди могут сказать тебе, куда, на каком пограничном переходе они планируют её доставить, и ты сможешь её там забрать. Я сам не знаю фактов по этому поводу. Было достаточно сложно организовать с тобой эту встречу. Эти люди остаются в живых, не рискуя. Любая договоренность с ними должна быть между вами и ими.       У Торп не было поручения Дженнифер Миллер вернуть её дочь. У него не было никакого поручения от полицейского управления Нью-Йорка, чтобы что-либо сделать. Это был вопрос личной ответственности. Что касается Фосслера, то Ксавье был в растерянности.              — Эти люди знают что-нибудь о Фосслере? — спросил Торп.              — Я уже спросил. Ничего.       Фосслер словно испарился. Это был своего рода «исчезновение», которое всегда приписывали «эскадронам смерти».              — А как насчет американского посольства? — спросил Торп. — Я не понимаю, почему Эрика не обратилась к ним, чтобы защитить свою жизнь. Я понимаю — возможно — почему она не хотела вовлекать их в дело Веры Беатрис. Она не единственная американка, которая скептически относится к тому, что Госдепартамент США может и будет делать в отношении подобных вещей. Но я не понимаю, почему она не позвонила в посольство, зная, что её жизнь в опасности. Большинство людей ради спасения своих жизней сделали бы многое, чего в противном случае они бы не сделали.       Его особенно заинтересовал ответ доктора Грахеды на это.       Торп опасался, что ответ может заключаться в обстоятельствах, которые, как он знал, должны были оставаться в секрете, — относительно недавнем приёме Эрики на работу Питтнером. Если была какая-то другая причина, Грахеда должен знать об этом. Если её не было, Арес должен быть в неведении по этому поводу.              — Я думаю, тебе следует спросить об этом в посольстве, — сказал доктор Грахеда. — Я не знаю, — он колебался. — Полагаю, тебя не нужно предупреждать…       — Нет, — сказал Торп. — Я знаю.       — Тогда что ты хочешь сделать?              — Эрика хочет, чтобы я забрал её на пограничном пункте? — спросил Торп. — Она захочет вернуться в Нью-Йорк? Было бы полезно, если бы я мог поговорить с ней.       — Я знал, что ты это скажешь, — доктор Грахеда кивнул. — Я пытаюсь договориться об этом. Они начинают жаловаться, что я прошу больше, чем мы изначально предполагали. Для них всё сопряжено с риском; они всегда подвергаются риску. Это изматывающий образ жизни, эмоционально изматывающий. Я не знаю. Я пытаюсь это устроить.       Торп посмотрел на Грахеду и понизил голос.              — Маленькая девочка, которая привела меня в твою клинику. Она выполняла для тебя какие-нибудь другие поручения… относительно этого… Относительно Эрики?       Глаза доктора Грахеды встревоженно зашевелились, но он остался спокоен.              — Нет. Почему? Ты видел её?              — Нет, я её не видел, — сказал Торп. — Можем ли мы встать и поговорить? Мне нужно размять ноги. — Ему хотелось уйти от стола, от дивана и стульев, которые легко можно было подключить к сети.              — Конечно, конечно, — кивнул Грахеда и, встав, обратился к мужчине и женщине, сказав им, что они хотят постоять лишь немного, что они устали сидеть.       Они отошли от небольшой коллекции мебели в центре огромной комнаты, подошли к одной из каменных стен, а затем от неё, к точке, примерно на равном расстоянии между стеной и мебелью, и встали вместе на голый деревянный пол.              — Джанет Питтнер получила сообщение вчера поздно вечером у себя дома, — сказал Торп.       Он и Грахеда стояли бок о бок, лицом к окну.       — Это послание доставил ребенок, маленькая девочка. — Торп процитировал сообщение дословно.              — Боже, — выдохнул Грахеда. — Нет. Могу вам поклясться, что эти люди никогда бы не позволили Эрике этого сделать. Это исходило не от неё.              — Джанет Питтнер клянётся, что это был почерк Эрики.              — Меня не волнует, что она клянётся, — сказала Грахеда. — Это исходило не от Эрики.              — Я не знаю, почему кто-то ещё захочет это сделать, — сказал Торп. — Я не знаю, кто захочет меня во что-то вовлечь. Я ни для кого не представляю особой угрозы.              — Этим людям это будет строго запрещено, — сказал Грахеда. Ему ещё предстояло назвать, кем были «эти люди».       Торп мог только предполагать, что он работал с одной из многочисленных партизанских группировок, которые упорствовали в Гватемале, несмотря на тридцать лет жестоких армейских операций по борьбе с повстанцами.       — Хорошо, хорошо, — сказал Торп. — Мне нужно было знать. Я буду осторожен с этим.       Доктора Грахеду, похоже, не успокоило признание Торпом его убеждений. Ксавье посеял в сознании доктора зерно сомнения, о чем он сожалел, но которое также кое-что рассказало Ксавье об обстоятельствах, в которых оказался доктор.       Возможно, он не был так уверен в своих друзьях-партизанах, как хотел, чтобы в это верил Торп, или даже как ему хотелось верить самому.       Торп постепенно осознавал, что в Гватемале никто не может быть уверен ни в чём, даже в том, как работает собственный разум.

***