Глава 27

***

      Они поехали в близлежащую Зону Вива, где лучшие рестораны города были разбросаны среди дорогих отелей, дорогих магазинов и эксклюзивных бутиков. Торп с Джанет зашли в китайский ресторан, одно крыло которого представляло собой огромную отреставрированную рухлядь, приютившуюся среди кокосовых пальм и освещённую изумрудными ландшафтными огнями. Парковка была заполнена.       Торп попросил место в столовой с самыми большими окнами, но за столом подальше от них. Они заказали напитки и закуски, и пока Джанет наблюдала за парковкой и единственным входом в ресторан, Торп прошёл в небольшую прихожую рядом с туалетами.       Он взял с полки под телефонами блокнот, написал на листе бумаги «DESCOMPUESTO» и втиснул его под корпус второго телефона рядом с тем, которым собирался воспользоваться.       Ксавье сделал несколько звонков в Белиз-Сити, прежде чем дозвонился до собеседника, которого искал. Он навёл справки, проверил данные, получил подтверждения, перепроверил всё и повесил трубку.       Его следующая серия звонков была местной. И снова ему пришлось сделать несколько звонков, прежде чем он добрался до желаемой вечеринки. Этот разговор был короче, чем в Белиз-Сити, но требовал некоторых пояснений. Когда Торп был удовлетворен, он повесил трубку и посмотрел на часы. Всего звонки заняли семнадцать минут.       Торп позвонил ещё раз, но никто не ответил. Он больше не стал звонить Питтнеру. Ксавье вынул табличку из-под соседнего телефона и вернулся в столовую.       — Я начала задаваться вопросом, — сказала Джанет, когда Торп сел.       — Что случилось? — спросил он, немедленно наполняя свою маленькую тарелку разнообразными закусками. Ксавье внезапно почувствовал голод.       — Я видела только один фургон, — сказала она, кивнув в сторону парковки. — Тёмный, прямо напротив Ровера. Он прибыл, когда ты возвращался к телефонам. Никто не вышел из него или что-то в этом роде. Водитель просто сидел там.       — Были новые посетители с тех пор, как мы пришли? — джин у него в стакане был водянистый, и лёд таял всё время, пока Торпа не было.       — Молодая пара американцев у бара; четверо европейцев у окна; гватемалец и англоязычная женщина слева от меня, позади меня; и два гватемальских бизнесмена здесь, — сказала Джанет, беря свой стакан и поднимая указательный палец вправо.       В целях безопасности они не разговаривали в «лендровере», поэтому Торпу пришлось рассказать ей то немногое, что он хотел, чтобы она знала о том, что произойдет дальше, прежде чем они покинут ресторан.       — Я решил не заходить в Residencial Reforma за остальными своими вещами, — сказал он. — Это только вызовет вопросы, создаст впечатление, что мы собираемся сделать что-то другое, что у нас есть план. Будет лучше, если они подумают, что мы ждём инструкций.       Торп сделал паузу, чтобы откусить несколько кусочков креветок и просмотреть свой мысленный контрольный список. Он не хотел говорить Джанет ни слова лишнего. Ей нужно было знать ровно столько, чтобы действовать в рамках плана. Кроме того, всё ещё оставалось так много гибкости, что на данный момент он сам не мог предсказать ничего, кроме общих моментов.       — Когда ты уезжаешь из города, — спросил Торп, — Мирта по-прежнему приходит и открывает дом каждый день?       — Да, она так делает. Но там особо нечем заняться. Я просто хочу, чтобы кто-то был там каждый день, регулярно.       — Хорошо, прежде чем мы уедем отсюда, я хочу, чтобы ты позвонила ей и сказала, что уезжаешь на пару дней и, вероятно, уйдешь до её приезда утром. Она спросит тебя, куда ты идешь?       — Может быть. Обычно я ей говорю.       — Хорошо, делай всё, что кажется естественным, но скажи ей, что едешь в Панахачель.       — Если я хочу убедиться, что «они» получили сообщение, почему бы мне просто не позвонить ей из дома? — спросила Джанет. — Если телефоны прослушиваются, как ты думаешь, они возьмут трубку.       — Но ты бы так не поступила, если бы подозревала, что телефоны прослушиваются, и не хотела, чтобы они знали, не так ли? — Торп съел ещё одну креветку, фаршированную крабовым мясом. — Не волнуйся. Она передаст сообщение.       Они покончили с закусками и напитками, а затем, перед самым уходом, он попросил Джанет позвонить Мирте.       Когда она встала, чтобы уйти, Ксавье сказал: — Думаю, я пойду туда с тобой.       Джанет одарила его странным взглядом. — Конечно, хорошо, — сказала она.       Звонок был кратким, они вернулись к своему столику, заплатили и вышли в дымное зеленоватое сияние — безнадёжный результат ландшафтного дизайна в городе, быстро тонущем под волнами обедневших иммигрантов. Они сели в «лендровер» и направились обратно к дому Джанет. Торп наблюдал за тем, как движется тёмный фургон, который вёл себя так, как будто водитель знал, что в их движении нет никакой срочности.       Завернув за последний угол на подходе к дому Джанет, они увидели машину, припаркованную перед коваными воротами.       Тейлор Гейдж стоял, прислонившись к крыльцу.       Джанет ничего не сказала, но в янтарном сиянии, исходящем от циферблатов на её приборной панели, Торп увидел бесстрастное выражение лица женщины, готовящейся к тому, что, как она явно ожидала, будет стрессовой встречей. Она нажала на пульт дистанционного управления на воротах, и когда они открылись, въехала на подъездную дорожку, ведущую во внутренний двор, обнесённый стеной.       Ксавье вышел из «Лендровера» с дорожной сумкой в руках и обошёл машину сзади, туда, где Гейдж поднимался по дорожке, как решительный водяной буйвол. Он нёс большую папку из плотной бумаги, нетерпеливо похлопывая ею по ноге.       — Давно не виделись, — сказал он Торпу. На нём было то, что должно было быть его деловым костюмом в эти зимние дни, в жару Центральной Америки: парадные брюки и белая гуаябера, торчащая наружу, плохо скрывающая его оружие.       — Я сомневаюсь в этом.       Гейдж фыркнул и повернулся к Джанет, которая приближалась, роясь в сумочке в поисках ключа от системы безопасности. Она остановилась. — Привет, Гейдж, — как можно более равнодушно сказала она.       Тейлор ухмыльнулся ей и кивнул. — Джанет.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она.       — Время делать ставки, — Гейдж снова хлопнул конвертом по ноге.       Джанет повернулась к нему. — Делать ставки? — в её голосе слышался яд. Когда она заговорила, Торпа поразил тот факт, что он ничего не знал об их отношениях после их романа. Ни один из них никогда не упоминал об этом, и это упущение внезапно насторожило его.       — Джанет, если бы ты могла пока воздержаться от своих сучьих выходок, я думаю, мы все получили бы от этого больше пользы, — сказал Гейдж. — Хорошо?       Она отвернулась, подошла к воротам внутреннего двора и отперла их, затем вышла в коридор и выключила сигнализацию.       — Я ценю, что ты перезвонил мне, — сказал Торп, позволяя Джанет продолжать работу без них.       — Я не понимаю, почему ты не мертвее дерьма, — осклабился Гейдж, глядя на Торпа.       — Мне бы не помешала небольшая помощь, — усмехнулся Ксавье. — Я думал, в этом и была идея, что ты собираешься мне немного помочь.       Гейдж поднял конверт. — Давай, заходи. У меня для тебя кое-что есть.       Когда они вошли внутрь, Джанет уже прошла на кухню, и они слышали, как она убирала еду, которую Мирта приготовила для неё и Торпа, и которую они не съели вечером. В том, что она делала, было столько же нервной энергии, сколько и практичности.       Гейдж и Торп остановились в гостиной, а Тейлор подошёл к стеклянным дверям и выглянул во двор. Он не торопился, рассматривая вид, хлопнул конвертом по ноге и подошёл к попугаю, который был занят поеданием орехов кешью.       Тейлор остановился и посмотрел на птицу, которая его проигнорировала, и сказал: — Проклятая птица. Я ненавижу эту птицу, — а затем, всё ещё оглядывая комнату, подошёл к бару со спиртным, бросил конверт на диван и налил себе чистый стакан и пару щедрых порций любимого бурбона Беннетта Питтнера. — Что-нибудь из этого? — спросил он Торпа, держа бутылку.       Торп покачал головой. Он предположил, что прошло много времени с тех пор, как Гейдж был здесь.       — Чувствуй себя как дома, Тейлор, — огрызнулась Джанет, входя в комнату. — Что ты хочешь?       Гейдж опустился на диван рядом с барной стойкой, в то время как Джанет подошла к одному из кресел, стоявших спинкой ко двору, села и скрестила ноги. Ксавье остался стоять, хотя и поставил дорожную сумку рядом с кожаным креслом у входа в гостиную.       Гейдж проигнорировал Джанет и переключил свое внимание на Торпа.       — Я подозреваю, что ты встречался с партизанами этим утром во время того фиаско на улице 18 калле, не так ли, — прямо сказал он.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что мои люди нашли нашего человека с перерезанным горлом примерно через час после взрыва автомобиля, — сказал Гейдж. — Партизаны всегда перерезают себе глотки, потому что эти тупые говнюки так настроены, как боевики, — он покачал головой при этой мысли, как будто существовали менее броские, менее кровожадные способы убийства. — Но то, что они были в городе. Это что-то новенькое. Городские ячейки были раздавлены довольно долго, но теперь они свободно передвигаются по улице 18. Это что-то новенькое, — он сидел на диване как минотавр, с мощной грудью и узкими бедрами.       — Генерал думает, что это партизаны помогают ей, — сказал он. — И он выпускает на волю своих плохих парней. Взрыв. Он кричит, что боевики снова превращают наш мир в войну. Он поднял полицию на ноги, практически объявив осадное положение. В завтрашних газетах будут статьи об этом, о том, как генерал собирается жёстко расправиться с этим новым всплеском терроризма, с «иностранными диверсантами».       — Ты хочешь сказать, что я должен быть осторожен? — спросил Торп. — Ты думаешь, я не знаю, кто на самом деле подложил бомбу в машину?       — Да, ей-богу, я думаю, ты действительно не знаешь, кто подложил бомбу в машину. Это именно то, что я думаю.       — Почему?       Гейдж сделал глоток бурбона, быстро допил напиток и поставил стакан на край ведра с ликером.       — После того, как ты оставил меня прошлой ночью, — сказал Гейдж, — Z сделал все возможное, чтобы найти твоего друга Фосслера. Я сделал это так, как вы делаете здесь, в Гватемале. Сначала больницы, потом морги. Я начал со своими людьми в западном нагорье, потому что именно в этом направлении направлялись Бейн и Эрика, и я догадался, что именно туда Эрика отправилась после того, как покинула Бейна. Я подумал, может быть, Фосслер пошёл за ней.       Он встал с конвертом, подошёл к стулу неподалеку от Джанет и зажёг стоящую рядом лампу.       — Садись, — сказал он.       Торп так и сделал, и Гейдж передал ему конверт.       Это были снимки из морга, дешёвые театральные фотографии, какими обычно бывают цветные снимки из морга, вроде рекламных фотоснимков, которые раньше размещали вместе с плакатами у кинотеатров, когда Technicolor только вступал в свои права.       Джим Фосслер выглядел хуже всего: его худое обнажённое тело, изможденное смертью, синяки болезненно-фиолетового цвета, засохшая кровь всё ещё с бордовым оттенком, выжженные глаза не так ужасно отвратительны, как можно было бы себе представить. Но были и другие раны, которые поражали воображение.       Торп просмотрел все фотографии, их было девять, а затем положил их обратно в конверт. Гейдж вернулся к стойке со спиртным и налил себе ещё и немного виски.       — Снимки были сделаны в Чаджуле, Эль-Киче. Именно там партизаны настигли его, — сказал он, поворачиваясь, засовывая одну руку в брюки, а в другой держа бокал, как будто он был на коктейльной вечеринке. — Те же люди, с которыми ты подружился сегодня утром. Вот кто убил Фосслера. — Гейдж посмотрел на Торпа. — Доктор Арис Грахеда, — сказал он. — Он исчез. Это тот, к кому ты ходил?       Торп чувствовал себя так, словно попал в какое-то жуткое шоу, в котором каждый эпизод, каждая новая сцена была чуть более гротескной, чем предыдущая. Фотографии Джима Фосслера казались выходящими за рамки приличий. Гейдж носил их повсюду с омерзительной беззаботностью, с добродушным безразличием похлопывая ими по ноге.       — Грахеда хитрец, — продолжил Гейдж. — Маленький богатый пердун, который играет на этой «внутренней борьбе». Клянусь Богом, если бы у меня было по доллару за каждого из этих проклятых идеологов, с которыми я сталкивался за все годы работы здесь, я мог бы уйти на пенсию хоть завтра в Женеве. А Грахеда — худший из них. Он просто балуется этим. — Гейдж указал стаканом на фотографии, направляясь обратно к французским дверям. — Вот что из этого получается. Он и его компания взяли Эрику к себе, потому что она — лучшее, что случилось в их маленькой борьбе за последние тридцать лет. Её используют, и она не имеет ни малейшего представления о том, во что, чёрт возьми, ввязалась. Она собирается опубликовать эту «документацию» об Асконе, и партизаны добьются от неё такой известности, какую вы и представить себе не можете. «Дети черного рынка: девушка из Американского корпуса мира раскрывает правду о Гватемале». Эй, это будет грандиозно.       — К чему ты клонишь? — спросил Торп.       Ему было трудно даже сосредоточиться на том, о чем так яростно говорил Гейдж. Он думал о Мари Фосслер, и о «Гва-те- чёртовой-мале» Дистала, и о его словах что «Фосслеру следовало бы убраться оттуда, пока он ещё мог дышать», — замечании, которое Торп в то время пропустил мимо ушей с тайной снисходительностью, как неосведомленную чрезмерную реакцию.       Гейдж продолжал расхаживать, жестикулируя своим напитком, глядя на Торпа и вскидывая голову, чтобы подчеркнуть свои слова.       — Я хочу сказать, Торп, что, по-моему, она понимает, что к чему, и ты из кожи вон лезешь, чтобы помочь ей в этом. Мой сценарий: она собирается отдать тебе эти файлы. Они очень действенный материал. Это громкая история, потому что Аскона Контрера — наш человек в Гватемале. Праведные левые, как обычно, будут возмущены: «Правые США предоставляют миллионы иностранной помощи монстру». Я думаю, она собирается заявить об этом, и её будут восхвалять как святую, защитницу бедных людей, борца за свободу морали, дитя самоотверженности нью-эйдж, весь этот гвалт, который только американская пресса может устроить правильно, с причмокивающими губами на фотографиях этой Мадонны современной доброты — она не только хороша, она подходящим образом выглядит, все будут восхищаться с затуманенными глазами… и тогда кто-нибудь скажет: «Я люблю тебя». Поднимет занавес и заглянет за кулисы медицинского шоу. «Материалы», которые у неё есть об Асконе, будут тщательно изучены серьезными журналистами, и они обнаружат, что всё это пропитано партизанской черной пропагандой. Девку подставили. Её обманули. Но на этом дело этим не закончится. Какой-нибудь репортер соберётся покопаться в её личной жизни. Они узнают, что она проделала путь от одного конца Центральноамериканского перешейка до другого, что она хитра, коварна и увлекается наркотиками.       Гейдж стоял посреди комнаты с пустым стаканом, рукой в ​​кармане, его лицо немного покраснело от декламации своего «сценария», а приклад пистолета выпирал из хвоста его гуаяберы. — У этого есть все задатки настоящей сенсации, друг мой. И ты прямо в центре этого дерьма.       Торп некоторое время молча смотрел на Гейджа.       Ему показалось, что Тейлор был на удивление близок к тому, чтобы изменить свое отношение к Эрике. Непочтительность, с которой он только что говорил о ней, серьезно противоречила его прежнему отношению к ней. Кому из этих двух образов Гейджа Торп должен был поверить? И кого Тейлор пытался переубедить? Торпа или самого себя.       В комнате было тихо, если не считать негромкого потрескивания, с которым попугай разламывал орехи кешью.       Торп взял конверт с фотографиями и поднял его.       — Кто это сделал?       Гейдж уставился на него, как будто не верил, что Торп упустил всю суть своего изложения.       — Кто сделал это?! Господи, чувак, ты что, не слышал ничего из того, что я только что сказал?       — Я всё это слышал, — сказал Торп. — Я просто хочу услышать, как ты это скажешь.       — Я же говорил тебе, партизаны.       — Почему?       — Послушай, — Гейдж указал на конверт из манильской бумаги, — Фосслер был хорош, Торп, он отлично сделал свою работу, он проработал всё домашнее задание, Он уже взялся за аферу с документами… Я предполагаю, что это так, но, по-моему, он что-то сказал об этом Эрике, она пошла прямиком к Грахеде, и Фосслера заткнули. Они были почти дома, почти на месте. Они не собирались допустить, чтобы что-то вроде вмешательства Фосслера испортило всё в последнюю минуту.       — Почему они просто не вывезли её самолетом из страны? -спросил Торп. — Это было бы достаточно просто.       Гейдж покачал головой. — Нет, когда ты так долго работаешь над операцией, ничто не может быть «достаточно простым». Я должен признать, что для этих парней это сложно, настоящий прогресс по сравнению с тем, чем раньше была их борьба за гроши и десять центов, но это благодаря таким парням, как Грахеда. Они образованы. В прошлом партизанами были индейцы, доморощенные и необразованные, но с большим мужеством. Время идёт, времена меняются. Грахеда и некоторые из его окружения — новое поколение. Они не несут глупую либеральную чушь. У них более разумные планы и более разумные способы их реализации. Они знают всё о дезинформации; они знают всё о бесполезности «партизанской» войны в том виде, в каком она была раньше. Они медленно переходят в политическую сферу. Если они не смогут победить генерала Аскона этой армии огнестрельным оружием, они сделают это словами и идеями. Настоящие войны впереди, и вести их будут не оружием, а мозгами. Это первый этап. Это будет интересно.       Торп вспомнил девушку из Гватемалы, которая проводила его со склада, где он разговаривал с Грахедой; он помнил её идеальный английский без акцента. Он вспомнил свою дискуссию с доктором Грахедой о взглядах Генриха Беллья про тело истины.       Оглядываясь назад, Торп мог видеть, что эта дискуссия лежала в основе всей игры с Эрикой, и, возможно, она позволила ему получить самое ясное понимание того, что произошло в эти несколько беспокойных дней.       Торп сидел в луже света, которую падала лампа через его плечо, и смотрел на Гейджа, смотрящего на него из середины комнаты, на человека, который жил и зарабатывал себе на жизнь совершенно за пределами приемлемых норм поведения общества. Он действовал в зоне моральной свободы и во многих отношениях был лишь более примитивной версией Беннета Питтнера.       — Что, чёрт возьми, ты пытаешься сделать? — Гейдж бросил вызов. — Думаешь, ты сможешь сидеть здесь и придавать смысл всему этому? Думаешь, ты здесь что-нибудь придумаешь?       Он посмотрел на потолок и покачал головой, как будто не мог поверить в происходящее. Затем он опустил голову и направил пустой стакан на Торпа. — Помнишь, что я сказал о Питтнере как о человеке, которому приходилось лгать, чтобы сохранить самоуважение? О своём эгоцентричном горе, — он мотнул головой в сторону Джанет, не глядя на нее, — Всякую ерунду? Я начинаю задаваться вопросом, не сделан ли ты из одной и той же ткани. Ты не можешь выбросить из головы эту историю с Фосслером, не так ли? Как будто ты мечтаешь трахнуть какую-то проклятую женщину. Срань Господня!       Торп поднял конверт.       — Где он сейчас?       Гейдж уставился на него; он кипел. Упрямство Торпа явно раздражало. — Он едет сюда, его кто-то везёт.       — Из Чаджула?       — Верно. Из Чаджула.       — Спасибо, — сказал Торп, вставая. — Спасибо, что пришёл, принес фотографии и рассказал мне обо всем.       Гейдж стоял как вкопанный посреди комнаты, всё неожиданно оборвалось, вежливое предложение Торпа о том, что ему пора уходить, было гораздо худшим оскорблением, чем если бы Ксавье ударил его. Тейлор одарил Торпа улыбкой, улыбкой, которая на самом деле была вовсе не улыбкой, а чем-то таким, что позволяло ему сдержать гнев.       — Ты чертов дурак, Торп, — сказал он тоном, который должен был сойти за спокойный, но в котором слышалась хрипотца, выдававшая напряженное горло. Он посмотрел на Джанет и, проявив, вероятно, колоссальное самообладание, сумел не сказать того, о чем он думал.

***

      Гейдж вылетел из дома, и ни Торп, ни Джанет не двинулись с места, чтобы последовать за ним.       Снаружи фонтан плескался слишком тихо, чтобы его можно было услышать, и от него можно было легко отвлечься тихим цоканием попугая, поедающего кешью всего в нескольких футах от него.       Торп посмотрел на конверт из манильской бумаги, свисающий у него в руке, и уронил его на пол. Он чувствовал себя слишком онемевшим и старался не обращать внимания на нарастающую тошноту в желудке.       — Мне очень жаль… — начала Джанет. — Я не… — она замолчала, казалось, осознав тщетность попыток сказать что-либо осмысленное. Она не стала продолжать, но протянула руку и выключила лампу между ними, которую Торп включил, и они сразу же погрузились в мягкий топазовый свет других ламп. Вздохнув, она откинула голову на спинку стула.       — Весь дом регулярно прибирают, не так ли, Джанет, — сказал Торп. — Не только эту спальню, но и все места.       Она ничего не сказала, но сидела, как будто окутанная мрачным молчанием старых и знакомых разочарований, неудач, которых больше нельзя было избежать с помощью перенаправленного энтузиазма и энергичного отрицания, но которым, в конечном счете, пришлось противостоять, как пустым разочарованиям от того, что, наконец, произошло. Стать историей её жизни.       — Я не понимал… — задумчиво размышлял Торп, — До какой степени ваши жизни стали взаимозависимыми, вы трое, до тех пор, пока Гейдж не сказал что-то о Питтнере. Я понял, что Питтнер не управлял домом. Гейдж не сказал бы таких вещей…       — Но не из уважения.       — Нет, просто потому, что это было бы невыгодно для бизнеса.       — Очевидно, Гейдж где-то проболтался, — пожала плечами Джанет.       — Немного.       И снова долгое время было слышно только журчание фонтана и пение попугая, щелкающего орехи кешью.       — Мы долго распутывались, — продолжила она. — Каждый из нас по-своему. Мы почти подошли к концу. Это продолжалось слишком долго, для нас троих. Это сложно… Чёрт, мы тоже этого не понимаем.       Торп не хотел этого слышать.       Он не хотел слушать ничего исповедального; он не хотел об этом знать. Он хотел сосредоточиться только на том, чтобы выбраться из Гватемалы вместе с Эрикой Миллер, если та захочет уехать.       — Как давно ты знала, что Питтнер работал в разведке?       — Годы, — сказала она. — С самого начала Питт многим делился со мной. Не реальными сведениями, а реалиями своей работы, эксцентричностью того, как ему приходилось жить. Я думаю, он сделал это, потому что ему становилось тяжело вести двойную жизнь. Он больше не хотел быть наполовину тем, кем он был. Таким образом, этот дом стал его убежищем. Он убедился, что он «чистый», и продолжает это делать.       — Почему?       — Потому что развод особо ничего не изменил. Между нами, я имею в виду. Он часто здесь бывал.       — А как насчет Гейджа и Питта?       — Они были большими друзьями, близкими друзьями… и врагами… задолго до того, как я вошла эту историю, — она села в кресло. — Мне нужно выпить. А тебе?       Торп кивнул, а Джанет встала и вышла из комнаты на кухню.       Когда она вернулась, у неё было два стакана со льдом и ломтиками лайма. Она подошла к барной стойке и смешала джин с тоником. Протянула бутылку Торпу, а затем подошла к попугаю, встала у его жёрдочки и наблюдала за ним, держа свой бокал.       — Какие у них отношения в данный момент? — спросил Торп. — После всего, что произошло между ними — между вами — на чём вы остановились?       Джанет продолжала смотреть на птицу, наполовину отвернувшись от него. Она отпила из своего бокала, а затем протянула руку к птице, которая быстро наклонилась и злобно укусила её за палец. Джанет отпрянула назад, её указательный палец согнулся вдвое, по тыльной стороне ладони уже текла кровь.       Она ничего не сказала, только сжала пальцы в кулак, пытаясь прикрыть рваную рану большим пальцем. Она повернулась и пошла на кухню, и Торп услышал, как она включила воду. Ящик стола открылся и закрылся, а затем Джанет вернулась в комнату с влажным бумажным полотенцем, намотанным на палец. Она вернулась к своему креслу, поставила бокал на стол между ними и начала разматывать пластырь.       — Это была моя вина, — спокойно сказала она. — Я делала так раньше. У меня был ещё один попугай, тот, что был до этого, и он позволял себя гладить. Та птица была у меня уже давно, а эта ещё молодая, — она сосредоточилась на том, чтобы намотать клейкую ленту на палец. — Они такие красивые, что хочется к ним прикоснуться.       Она закончила с повязкой, и когда повернулась, чтобы снова взять свой напиток, Ксавье заметил, что в глазах у неё были слезы, а на одной щеке блестела влажная дорожка.       — Не думаю, что они виделись довольно давно, — сказала она. — Я знаю, что давно не видела их вместе.       — Что значит «довольно давно»? — Торп не думал, что слезы имели какое-то отношение к укусу попугая.       — Месяцев пять, я думаю. Сегодня вечером я впервые увидела Гейджа за… по крайней мере, довольно долго.       Торп быстро подсчитал, что это было примерно в то время, когда Эрику уволили из Корпуса мира и она покинула Гватемалу.       — Как много ты знаешь об их рабочих отношениях?       — Я вообще ничего об этом не знаю, — сказала Джанет. — Я действительно не знаю. Я же говорила тебе, я не разбираюсь в деталях. Только то, что они занимаются одним бизнесом; у них есть кое-какие дела друг с другом.       Торп не поверил ей, но, похоже, это не имело значения. Они все лгали. Лучшее, на что он мог надеяться, это на то, что в какой-то момент ему улыбнется удача. Его больше всего беспокоило молчание Питтнера.       — Похоже, ты испытываешь искреннюю привязанность к Эрике, — сказал Торп.       — Да, испытываю.       — Почему?       Джанет поднесла стакан к губам и выпила джин. — Это чертовски сложный вопрос.       — Я не считаю, что это так необычно, конечно, не так необычно, как отношения между вами четырьмя. Я подумал, что тебе может показаться немного неловким иметь близкую подругу, у которого одновременно были романы с твоим бывшим мужем и твоим бывшим любовником.       Джанет откинулась на спинку стула и скрестила ноги.       — Я бы поставила свой последний доллар на то, что рано или поздно тебе пришлось бы это сказать, — сказала она. — Это просто чертовски соблазнительно, — она размазала донышко запотевшего бокала по колену, оставив темное пятно на платье. — Это скорее вызывает в воображении образы морального разложения, не так ли?!       Некоторое время она сидела молча, а Торп ждал, его ноздри уловили резкий запах сгоревшего мусора, которым атмосфера, казалось, была особенно насыщена этим вечером.       — Я продолжала искать что-то, что имело бы смысл, — сказала она. — Я имею в виду «отношения». И когда я нашла это, то была удивлена, что это было что-то… что-то больше похожее на дружбу. Это совсем не обязательно связано с сексом. Это не так взрывоопасно, но в чем-то более глубоко.э, — она медленно покачала головой. — Я поняла, что для меня не так важно — по крайней мере, когда дело доходит до этого — что происходит между ними и Эрикой. Но вот что я могу вам сказать, что бы ни происходило… Питт и Гейдж обманывают сами себя. Мужчины всегда занимаются такими вещами, как будто они лунатики, с закрытыми глазами, их разум путает сон и реальность, а все их железы работают сверхурочно. Они думают, что не спят, и ведут себя так, будто не спят, но их мозг спит. Я могу тебе пообещать, что Эрика — единственная, кто знает, что, чёрт возьми, здесь происходит.       Торп колебался лишь мгновение. — Ты знала, что у Питта был роман с Эрикой?       — Я была в этом уверена.       — Ты представляла, чего это ему стоило?       Она посмотрела на Торпа. — Чего это ему стоило?       — Для него это был рискованный поступок.       — Опасный, ты имеешь в виду, для его карьеры?       — Да.       Джанет кисло улыбнулась и снова отвернулась. Она посмотрела на попугая, на его круглый красный глаз, немигающий и словно неживой. — Питт никогда не пошёл бы на такой риск.       — На этот раз он выкрутился.       — Он сказал тебе это?       — Мы говорили об этом.       Джанет посмотрела сквозь топазовый свет на картину над камином: пурпурные вулканы, нависающие над пышным пейзажем, которым Гватемала наслаждалась, когда она заслуживала называться Страной Вечной Весны.       — Что он сказал о ней?       Торп колебался.       — Он сказал, что любит её?       — Я не уверен, что это было именно так. Я не могу сказать, правда.       — Возможно, это как-то связано с половыми железами, — с сарказмом сказала она. — Эрика производила такое впечатление почти на каждого мужчину, который её встречал. Я знала много симпатичных, даже красивых женщин, которые не вызывали такой реакции у мужчин. Это нечто большее, чем просто физическая привлекательность. Похоже, они чуют, что у неё всегда течка.       Торп выпил свой джин с лаймом. Джанет смешала его с таким крепким напитком, что он почувствовал смолистый аромат, когда пил.       Его взгляд упал на конверт из плотной бумаги, который он уронил на пол. Его подташнивало. Ему придётся сообщить об этом в консульский отдел посольства, хотя там, вероятно, уже знали. И он отправит сообщение в офис Питтнера, хотя они, вероятно, тоже уже знали. Тем не менее, он должен был пройти через ходатайства. Ходатайства будут очень важны, когда это появится в газетах.       — Когда мы доберёмся до Кобана, — сказала она, меняя тему, — Как мы установим с ней контакт?       — Мы пойдем туда, где продавались свечи, — сказал Торп. — Они нас найдут.       Она посмотрела на него. — Кажется, ты в этом уверен.       — Ты можешь на это рассчитывать, — сказал он. Ксавье посмотрел на свои часы. — Нам нужно выехать рано утром, до рассвета.       — Это займет всего лишь три часа пути, может быть, три с половиной.       — Да, знаю. Но нам нужно начать до рассвета.       Она посмотрела на него мгновение, а затем кивнула. — Хорошо.       — Полагаю, у тебя есть механический будильник.       Джанет снова кивнула.       — Я бы хотел поставить его на пять часов. Нам пора ложиться спать. Уже почти одиннадцать. Значит, у нас есть пять часов сна.       — Отлично. Я закрою дверь, включу систему безопасности и разбужу тебя в пять.       Торп наклонился вперед в своем кресле.       — Я думаю, что это моя последняя попытка в этом, Джанет. Я хотел бы сделать это особым образом.       — Особым способом?       — Да, давай. Я помогу тебе запереть дверь.       Торп допил свой напиток и поставил пустой стакан на стол.       Он последовал за Джанет по дому, заперев парадные ворота и включив систему безопасности, а затем ворота на подъездную дорожку и внутренний двор и их системы безопасности, которые были подключены к окнам и дверям дома. Это заняло несколько минут, но недолго, а затем они выключили свет, оставив один включенным в подъезде и переднем дворе. Торп взял дорожную сумку и свой пустой стакан, когда они выключили свет в гостиной, и прошел на кухню.       — Я собираюсь ещё выпить, — сказала Джанет. — Ты хочешь ещё?       — Да, это было бы хорошо, — он знал это, что какое-то время ему не удастся уснуть.       Джанет наполнила стаканы льдом из холодильника, а Торп нарезал на барной стойке ещё ломтики лайма. Он наблюдал за ней, пока она наполняла стаканы из другой коллекции бутылок со спиртным в кладовой. Он положил ломтики лайма в стаканы, а затем они выключили свет на кухне и пошли по коридору в первую спальню, принадлежавшую Джанет.       — У тебя в телефоне тоже есть будильник, — сказала Джанет, остановившись в дверном проеме. — С таким же успехом ты мог бы его установить.       — Я думаю, нам обоим лучше спать здесь, — сказал Торп. Он был рядом с Джанет, когда она получила сообщение от Эрики через Мирту. Если это была подстава, он ничего не мог с этим поделать, но если это было не так, он не собирался упускать это из виду.       — Ты собираешься спать со мной?       Торп толкнул дверь в её комнату, которая, как он увидел, была очень похожа на его комнату, находящуюся за углом. Сбоку располагалась гостиная с камином и парой кресел и диванов перед ним. Окна, выходившие во двор, были теми самыми, через которые он раньше видел её обнаженной после душа.       Оказавшись в комнате, он повернулся, запер дверь и выключил свет. Голубовато-зеленое сияние исходило от ландшафтного освещения среди папоротников и пальм во дворе.       — Давай! Мне нужно в душ, ради Бога, — сказала она.       — Со двора будет достаточно света.       — Что?       — Это осторожность, — усмехнулся Торп. Он мог сказать, что она не была уверена, было ли в этом какое-либо намерение, кроме осторожности. Это была её проблема.       Она подошла к своей кровати и поставила стакан на столик рядом с ней.       В комнате было достаточно света, чтобы видеть, как передвигаться, хотя он был приглушенным и голубоватым, с очагами теней.       Джанет начала раздеваться возле своей кровати. Это не было длительным процессом. Её платье упало на пол, она сняла трусики, вот и всё. Она направилась в ванную.       — Оставь дверь открытой, — сказал Торп.       — Ради бога, я хочу в туалет, — сказала она.       — Хорошо, просто оставь дверь открытой.       Она неподвижно стояла в дверях, и он знал, что до неё наконец дошло, что он делает.       — Ты хочешь заткнуть мне рот кляпом? — спросила она. — Хочешь надеть на меня наручники в душе?       — Нет. Если ты просто оставишь дверь открытой, — сказал он, отворачиваясь от неё и подходя к дивану.       Ксавье взял подушки, отнес их к двери спальни и бросил рядом с дорожной сумкой. Поставив стакан на пол рядом с подушками, Торп снял с пояса пистолет-автомат и положил его рядом с джином. Когда он начал разуваться, он услышал шум фонтана за открытыми окнами и звук шагов Джанет, идущей в ванную.       В комнате было жарко, и время от времени дуновение ветерка, доносившееся из окон со двора, было густым и пропитанным резким дымом.       Ксавье разделся до шорт и сложил одежду рядом с собой на полу. Переставив подушки, он, наконец, разместил их так, что думал, что сможет на них спать, и откинулся на спинку сиденья в голубоватом свете, потягивая напиток и слушая плеск воды в душе.       Через некоторое время вода прекратилась, и он увидел, как темная фигура Джанет вышла на пастельный свет, и он наблюдал, как она вытирается. Она повесила мокрое полотенце на крючок возле душа, а затем подошла к туалетному столику, где исчезла, за исключением ягодиц и задней части плеч, когда расчесывала волосы.       Закончив, она вернулась в спальню обнаженной, ненадолго остановившись, когда увидела его на подушках перед дверью. Затем она повернулась и пошла обратно в ванную. Он услышал, как открылась и закрылась дверца шкафа, и когда она вернулась, то несла пару сложенных простыней.       — Вот, ты можешь что-нибудь с этим сделать, — сказала она, бросая ему простыни, а затем забралась на кровать, прислонила несколько подушек к изголовью и взяла свой напиток.       Торп расстелил простыни на подушках и на полу, а затем попытался устроиться. Некоторое время они молчали, пока они смотрели друг на друга сквозь голубую дымку. Волосы Джанет были мокрыми и спутанными, они свисали с её обнажённых плеч и груди.       — У тебя есть жена? — спросила она наконец. И свесила одну ногу в сторону.       — Да.       — Дети?       — Нет.       Возникла небольшая пауза.              — Как её зовут?       — Уэнсдей.       — Как долго вы были женаты?       — Были? Мы и сейчас женаты. Уже четыре года.       Джанет снова выдержала паузу.       — Кто она…?       — Она пишет стихи. И ещё она архитектор.       Джанет отпила напиток. — Четыре года — это значительный срок, — сказала она.       — А мне кажется, прошло несколько месяцев.       Обнажённое тело Джанет было бледно-нефритовым.       Ксавье подумал о ломтиках лайма в форме луны, которые он положил в её стакан, нефритовом и зеленом лайме; её волосы, соски и небольшое пятнышко волос между ног были слишком темными, чтобы вообще отражать цвет.       Торп сожалел, что находился в противоположной стороне комнаты от окон. У стены не было ни малейшего дуновения воздуха. Время от времени мягкое дуновение шевелило шторы возле кровати Джанет, но тот небольшой вздох воздуха, который вызывал его, угасал прямо в окнах. Его часть комнаты была темнее и жарче. Он сделал глоток джина и проглотил кусок льда.       — Она светлая или темная? — неожиданно спросила Джанет.       — Что?       — Твоя жена. Она блондинка или брюнетка, светлокожая или смуглая?       — Темные волосы, светлая кожа.       — Тебе нравится это?       — Очень.       — Она американка?       — У неё есть испанские корни. Ты не поставила будильник, — напомнил он.       — Ой, извини. — Джанет поставила свой напиток на стол и потянулась к часам.       Они были заводные, а не электрические. Она села на край кровати и поднесла циферблат часов к свету, исходившему из двора.       — Хорошо, — сказала она, положила его обратно на стол, взяла напиток и снова легла на простыни.       Торп встал, подошёл к кровати и взял часы. Он тоже повернул лицо к свету и проверил настройку.       — Ты мне не доверяешь? — спросила Джанет.       — Я всего лишь проверяю, — сказал он, взял с собой часы обратно на подушки и поставил их на пол.       Долгое время ничего не было сказано, и только шум фонтана и изредка шуршание льда в стаканах нарушали тишину.       Через некоторое время Джанет поставила стакан на пол возле кровати и легла, вытянувшись на простынях. Она ничего не сказала.       Торп ждал, догрызая последний кусок льда. И вскоре он услышал ровное, размеренное дыхание её сна.

***