Глава 30

***

      Пока они ехали, наступила ночь.       Она пришла, замаскированная собственным туманом, самой тёмной ночью, которую Торп когда-либо видел, настолько плотной, что её можно было почти осязать.       Некоторое время они ехали по главному шоссе, ведущему, как предположил Торп, в Гватемала-Сити, а затем свернули на проезжую часть поменьше, всё ещё мощеную, но узкую. Этот путь привёл их в сельскую местность, где мокрые леса сомкнулись над ними, как стены зелёно-чёрного сна.       Со своего обзора вдоль борта грузовика Торп мог видеть, как драпировки джунглей вспыхивают красным цветом в тёмной комнате, когда водитель замедляет скорость, а стоп-сигналы освещают длинный алый коридор удаляющейся дороги. Они снижали скорость, преодолевали повороты и дважды пропахали переправы с низкой водой, журчание воды вокруг колёс грузовика почти заглушало звук самого двигателя, сырость ручьёв пахла иначе, чем сырость тумана, поскольку влажность ночи пахла иначе, чем влажность дня.       Иногда он действительно чувствовал запах плесени гниющей земли джунглей, а иногда он чувствовал острый запах дровяных костров, доносившийся до дороги со дворов хижин, спрятанных далеко во тьме.       Торп не мог видеть своих часов, поэтому понятия не имел, как долго они ехали этим путем, но через некоторое время он почувствовал ослабление напряжения среди партизан.       Они больше не приседали за мешками, а стояли, расставив ноги для равновесия, положив свои «узи» на горки кофе. Один из спутников женщины даже зажег сигарету, её едкий дым ненадолго пролетел под брезентом, прежде чем ночной воздух унёс его прочь.       Затем грузовик замедлился иначе, чем раньше, и почти одновременно Торп почувствовал, что они въезжают в какое-то сообщество.       Янтарные огни мигали тут и там в джунглях, затем ещё больше их появилось ближе к дороге, а затем в стороне стали видны и сами дома. Проходившие мимо собаки лаяли, и преобладающим ароматом стал запах костров. Теперь они были среди домов, не просто лачуг, а домов из шлакоблоков, все ближе и ближе друг к другу, пока не оказались на краю альдеи, грузовик понижал передачу, пока они поднимались, ползли, стонали, поднимались по улице, умирающей от выбоин, к маленькой плазолете . Люди шли по улице тёмными кучками — город был слишком мал или слишком беден для уличных фонарей, — а грузовик свернул и остановился перед церковью.       Водитель открыл дверь и вышел, когда кто-то быстро пошел ему навстречу. Состоялся небольшой разговор.       Женщина переползла через мешки с кофе и подошла к задней части грузовика, где ждала за брезентом, держа свой «узи» сбоку.       Торп повернулся рядом с Джанет и смог увидеть двоих мужчин ниже их подмышек. Мужчина, разговаривающий с водителем, был в военной форме.       Торп мог только надеяться, что этому человеку заплатят адекватную сумму. Мужчины пожали друг другу руки, офицер ушёл, а водитель подошёл к задней части грузовика и заговорил с женщиной. Их разговор был кратким, затем водитель вернулся в такси и сел за руль, а женщина снова перелезла через мешки.       Они перешли на другую сторону плазолеты и резко свернули направо, и тут же Торп почувствовал, как нос грузовика наклонился вниз, повернул налево и проехал мгновение или два, прежде чем повернуть обратно в другую сторону. Улица, должно быть, сначала была булыжной: она была неровной, но равномерной, а потом даже булыжник исчерпал себя.       Грузовик выпрямился, но продолжал двигаться по длинному наклонному курсу, его продвижение сводилось к ползанию, поскольку водитель то и дело опускал колёса в огромную яму или преодолевал размытую колею. Характерный запах свиней раз или два доносился под брезентом, и Торп мог видеть под буфетами, что они находятся на окраине, если это не слишком громкое слово. Жилищами снова стали лачуги с гофрированной жестью или соломенными крышами. Наконец грузовик остановился, и после секундного колебания водитель заглушил мотор.       — Ладно, пойдём, — сказала женщина, и она и её спутники начали расталкивать мешки с кофе, чтобы Торп и Джанет могли вылезти из своего изнурительного затонувшего сиденья. Когда Джанет встала, чтобы вылезти наружу, водитель грузовика открыл дверь, и в бледном свете салона, исходящем из-за его спины, Торп поднял запястье и засёк время.       Они ждали в задней части грузовика вместе с телохранителем, пока женщина и другие партизаны разговаривали впереди. Здесь, на краю поселения, они стояли на самом краю Вселенной. Позади них лежали оранжевые огни известного мира, перед ними лежала та особая густая тьма, которая могла быть самыми дальними уголками космоса или самыми сокровенными складками разума.       — У меня плохое предчувствие по этому поводу, — тихо вымолвила Джанет. Казалось, голос исходил не от неё. Он бы не узнал этого, если бы не знал.       — Может быть, возвращение Эрики успокоит тебя, — сказал Торп.       — Я сомневаюсь в этом. Как, во имя Бога, можно быть уверенным в таком месте?       Она была права, но Торп ничего не сказал.       Тогда ему пришло в голову, стоя позади грузовика, который подъехал буквально к концу дороги, что никто ни разу не спросил его, как, чёрт возьми, он собирался вывезти Эрику и её документы из Гватемалы.       Водитель остался с грузовиком — это единственное задание, которому Торп не завидовал, а остальные — двое перед Ксавье и Джанет и двое позади — отправились по изрытой грунтовой дороге, которая шла перпендикулярно припаркованному грузовику и которая, Торп был уверен, уже много лет не видел ни одной машины. Время от времени то на одной, то на другой стороне стояло несколько лачуг, лачуг, спрятанных в вездесущих зарослях бананов. Вскоре не осталось даже лачуг, и две колеи уступили место хорошо протоптанной тропе, по мере того как шестеро из них углублялись в черноту.       Тропа оставалась в довольно хорошем состоянии, хотя несколько раз она выходила в ручьи, которые ещё до их приближения слышали, как они журчали и мчались по гладким камням, как мягкое предостережение. Ручьи были не глубокими, доходили только до середины икр Торпа, но его голени и туфли полностью промокли при переходе, что с тех пор делало ходьбу невыносимой. Крик больших центральноамериканских цикад был почти оглушительным, их пульсирующий темп почти заставлял сердце биться в одном и том же ленивом ритме, пока не ощущал себя одержимым или угнетенным шумом. Джунгли сближались со всех сторон, так что они постоянно пробирались сквозь них, их сочащаяся, капающая, плачущая сырость пропитывала их так основательно, как будто они попали под ливень.       Не раз Торп чувствовал, как Джанет хваталась за полы его куртки, чтобы удержать равновесие, когда она скользила в скользкой липкой грязи, которая иногда выходила на поверхность сквозь губчатый пол джунглей. Наконец он сказал ей засунуть руку ему за ремень брюк, что она и сделала, не сказав ни слова.       Время снова было стерто, его попытки отметить продолжительность или расстояние путем подсчета оказались неэффективными из-за отвлекающих факторов местности и его беспокойства о Джанет. Какое бы время ни было, оно казалось бесконечным.       Дважды за время испытания боевики останавливались, приседали на корточках и курили сигареты. Они не разговаривали ни с ним, ни с Джанет, но Торп подозревал, что этим троим мужчинам и женщине не пришлось останавливаться, чтобы отдохнуть, а сделали это из уважения к ним, зная, что они не готовы и плохо экипированы для столь длительного перехода в такой обстановке. Трудная местность.       Хотя Торп и не мог ничего видеть в зеленоватой темноте, он мог только догадываться, как поживают тонкие сандалии Джанет, предназначенные для прогулок по городским улицам. Но она ничего не сказала.       Ксавье впервые понял, что они приближаются к населённому пункту, когда услышал лай собаки, хотя сначала не был уверен, что это собака. Никто из четырех партизан не обратил на это никакого внимания, и Торп подозревал, что об их приближении было известно ещё до того, как собака это почувствовала. Технологии опередили природу даже в глубине джунглей.       Когда они наконец приблизились к небольшому поселению, Торп был удивлен, увидев устойчивость некоторых зданий. Должно быть, по обе стороны небольшого ручья, через который был построен прочный пешеходный мост, было разбросано восемь или девять зданий. Три здания были построены из шлакоблоков и цемента и имели гофрированные жестяные крыши, остальные были построены из глины и имели соломенные крыши. Огонь отражался от стен зданий, а дым висел в неподвижном воздухе резким облаком.       Их приезд не вызвал никакой шумихи.       Охранники заставы материализовались из-за периметра джунглей и небрежно заговорили с сопровождающими их партизанами, а небольшой отряд из них вошёл на территорию разрозненным скоплением и переправился по мосту к единственному шлакоблочному дому на дальней стороне джунглей. Женщины и дети, которые слонялись по голой, твердой земле комплекса по прибытии, тихо растворились в тенях или дверных проемах своих домов, где они наблюдали за прибытием вновь прибывших из-под защиты знакомых углов, с глаз долой.       Когда они подошли к приземистому дому, Торп увидел из открытых окон без жалюзи, что в нём было как минимум две комнаты. Окно в передней части дома было тускло освещено, и тени людей внутри ползли по стенам, как тёмные великаны. Окно в задней части дома пылало светом, ярким жёлтым сиянием, которое, казалось, мерцало само по себе и бросало золотые брызги на голую землю джунглей за окном.       Торпу было интересно узнать о свете, но у него не было времени размышлять. Их отвели прямо к входной двери, вокруг которой на пятках и кусках бревен сидели несколько мальчиков и мужчин с мачете, разговаривая и куря, их разговор затихал по мере приближения группы.       — Проходите, — сказала женщина, и их сопровождающие отступили, когда Торп и Джанет последовали за женщиной в комнату, в которой был земляной пол без порога, отделяющего её от внешней среды. Это была довольно большая комната, с тремя или четырьмя керосиновыми фонарями, свисающими с открытых стропил, их зеленоватый свет сопровождался тихим шипением, доносившимся из герметичных помещений. Торп быстро посмотрел на часы. Прогулка по джунглям заняла у них чуть больше двух часов.       На примитивных скамейках вдоль стен и на двух-трех скрипучих стульях, разбросанных вокруг, сидели трое мужчин и две женщины, одетые в грязную военную форму. В дальнем правом углу под углом стоял простой стол.       За ним в кресле сидел мужчина.       На столе были разбросаны бумаги, пистолет и несколько обойм, а также жестяная тарелка, из которой мужчина ел. Из-за плохого освещения Торп не мог ясно видеть, как мужчина встаёт из-за стола, чтобы поприветствовать их, пока он не протянул руку, чтобы пожать протянутую ему руку.       — Мистер Торп, — сказал мужчина, и Торп напрягся, застигнутый врасплох, когда их руки встретились.       — Доктор… Грахеда, — удивленно приподнял брови Торп. — Это… сюда тебя привезли?       — Да, именно сюда мы приехали, — сказал доктор Грахеда, добродушно улыбаясь, его щетина была так же аккуратно подстрижена как в джунглях, так и в городе. Торп не упустил из виду небольшую разницу в том, как доктор Грахеда сформулировал свой ответ, а также не упустил из виду использование подлежащего во множественном числе.       — Лес может быть неприятным местом, — сказал он, указывая на состояние Торпа. — Особенно, если ты в костюме.       Он улыбнулся слабо, устало; это было мышечное усилие. — Извини. — он повернулся к Джанет. — Я также приношу Вам извинения, миссис Питтнер.       Джанет не проявляла своей гватемальской вежливости и не проявляла никакого любопытства по поводу того, что Грахеда знает её имя.       — Я просто хочу сесть, — сказала она и доковыляла до одной из скамеек, где села рядом с женщиной, которая опиралась на винтовку, её рабочая фуражка была надвинута на голову. Она посмотрела на ноги Джанет, и Торп проследил за её взглядом. Он был удивлён, увидев, что Джанет была босая, а её грязные ноги были порезаны и кровоточили. Шикарные сандалии, вероятно, были потеряны почти с самого начала.       Девушка посмотрела на Джанет, которая подняла одну ногу и массировала её, положила винтовку на скамейку и тихо окликнула на индейском диалекте мальчика, стоявшего прямо за дверью, который быстро исчез. Женщина постучала по ноге Джанет и опустилась перед ней на одно колено, жестом показывая Джанет, чтобы она позволила ей увидеть свою ногу. Джанет рефлекторно отстранилась.       — Она собирается вымыть тебе ноги и нанести на них какое-нибудь лекарство, — сказал доктор Грахеда. — На земле джунглей очень много паразитов, так оставаться нельзя. Позвольте ей делать то, что она хочет. Я учу их здесь очень хорошо заботиться о своих ногах. Она знает, что делает.       Грахеда повернулся, взяв Торпа за руку, и они вдвоём пошли в дальний конец комнаты, где у одного конца скамейки стоял шаткий стул. Они сели вместе.       — Вы вернётесь сегодня вечером, — сказал Грахеда. — Но прежде, чем ты вернешься, нам нужно о многом поговорить.       Он вытащил из кармана рубашки пачку сигарет. Грахеда не мог пробыть в джунглях больше суток, даже несколько дней, но его униформа, рукава, закатанные чуть выше локтей, давно нуждались в стирке, а сам Арес выглядел так, словно не спал со времен встречи с Торпом, когда разговаривал с ним в пустой комнате над обувным магазином.       Он и Торп закурили, а Грахеда сделал жест своей сигаретой.       — В городе они не так хороши, но в джунглях их ждут так же, как и хорошая еда.

***

      — Как вы, наверное, догадались, — со вздохом начал Грахеда, скрестив одну ногу на другую и скрестив предплечья на коленях, когда он наклонился вперед к Торпу. — Эта встреча над обувным магазином в Гватемала-сити была чем-то вроде уловки. Я имею в виду ту часть, которая обо мне. Я немного больше вовлечен в этот партизанский бизнес, чем я заставил вас поверить. Однако я не могу извиниться за то, что обманул тебя, потому что я бы сделал это снова. Осторожность перед добротой. Так и должно быть.       Он посмотрел на Джанет, которая стояла, прислонившись спиной к стене, с закрытыми глазами, пока индианка мыла ноги мыльной водой, которую маленький мальчик принес в кастрюле.       Арес повернулся обратно к Торпу и понизил голос. — Я не знаю, благословение она или проклятие, — сказал он устало. — Боже мой, всё разваливается. Ничто никогда не кончается.       — Я полагаю, её ценность зависит от того, что здесь произойдет, — спросил Торп.       Грахеда кивнул. — Документы здесь, Эрики и мои.       Он курил и трезво смотрел на Торпа.       — Но сейчас это спорный вопрос. Кажется, мы оказались в центре внимания.       — Здесь? Они знают это место?       — Нет, нет. Не это точное место. Этот регион Альта Верапас не является зоной конфликта. У нас это место здесь как своего рода остановка, координационная палата. Наши люди приезжают сюда по пути в другие места, по другим делам. В армии об этом знают, но лишь в общих чертах. Знаете: «Говорят, в долине Полочи партизаны». Например, они знают, что вы были на шоссе, ведущем в город наверху, Кальварио, но сам этот город — непопулярное место для военных. Отсюда ничего особенного не выходит, поэтому они о нас не беспокоятся. Если бы у них были неограниченные ресурсы, тогда возможно, или если бы генералы не были так заняты своим бизнесом по контрабанде красного дерева в Петене, тогда возможно. Но это место не представляет угрозы… и они не уверены, где оно находится, и не стоит проводить большую кампанию по его обнаружению. Так…       Грахеда с силой затянулся. — Дело в том, что они знают, что ты здесь.       — Но на всём пути от Кобана мы не видели ни одного солдата, кроме одного, наверху, в Кальварио.       — Парень в городе — наш, — покачал головой Грахеда. — Но это будет не так. В данном случае «люди Асконы» не являются солдатами. Это G-2, военная разведка. Это будут мужчины в уличной одежде, как и вы, на машинах без опознавательных знаков. Это будут бойцы отряда смерти. Вы не увидите солдат.       Торп затянулся сигаретой. Грахеда был прав: это было так же желанно здесь, как и еда.       — Они знают, зачем вы сюда пришли, — сказал Грахеда.       Один из висящих фонарей отражался в единственной линзе его очков. Он был похож на красивого и экзотического Мефистофеля, дьявола с золотой повязкой на глазу.       — И они знают, что ты открыто об этом говоришь. Они просто ждут обратного пути. Это ожидание — дело рук Питтнера. Аскона послал бы боевые вертолеты, он бы направил колонны войск вверх и вниз по долине Полочи, пытая местных фермеров, чтобы получить информацию, сжигая милпы, собирая людей и называя их партизанами, чтобы он мог «допросить» их. ЦРУ отчаянно пытается держать его под контролем. Они очень много вложили в этого брутального человека. Чтобы воспитать кого-то так, как воспитали генерала Луиса Аскону, требуется много времени и денег. Он «их» человек. У Питтнера было полно дел, и до сих пор он добивался успеха.       Они оба некоторое время курили.       Слева от Торпа, на другой стороне комнаты, куски мешковины были сшиты вместе, образуя занавеску над дверным проемом между двумя комнатами. Под мешковиной он мог видеть яркий край причудливо освещённой комнаты.       — Я понимаю, что Гейдж проделал некоторую работу в Кобане, — сказал Грахеда. Его глаза были устремлены на земляной пол, задумчивый и тяжелый от усталости. — Он — наша настоящая проблема. Он мог сделать что-то сумасшедшее.       Торп внезапно заметил в настроении Грахеды что-то, что противоречило тому, что, по его мнению, должно было происходить здесь, в этом заплесневелом комплексе в джунглях. Его желудок скрутило внутри, когда он почувствовал изменение в повестке дня.       — Что ты имеешь в виду под нашей «настоящей» проблемой? — спросил Торп. — Мне кажется, что все проблемы реальны. Грахеда задумчиво кивнул, его манеры были мрачно-уступчивыми. — Расскажи мне, — сказал он, подняв лицо к Торпу. — Как ты планировал вывезти документы из Гватемалы?       Торп не видел причин не объяснять. Как несколько минут назад сказал сам Грахеда, сейчас это был спорный вопрос. Этого не произойдет.       — Прежде всего, — сказал Торп, докуривая последнюю сигарету и гася ее под ботинком, — Я надеялся добраться до Кобана один. Сейчас это кажется абсурдным, но тогда я думал, что это возможно. Я это планировал. — он остановился.       Доктор Грахеда кивал, ожидая продолжения. Хотя в глубине души Торп знал, что вся интрига провальна, он не решался расстаться с последней информацией, которую держал только при себе. Но всё было кончено.       — У меня есть друзья в Белизе, — Ксавье посмотрел на свои часы. — Они уже должны были прилететь на взлётно-посадочную полосу Кобан. Они будут ждать меня там до рассвета.       Доктор Грахеда задумчиво кивнул. — Надеюсь, у них в самолёте очень хорошее оборудование. Дождь и туман в Кобане требуют хорошего оборудования.       — Они живут в Белизе. Они привыкли летать в Гватемалу, — сказал Торп.       — И ты полетишь в…?       — Белиз.       Доктор Грахеда снова кивнул, но не ответил сразу. Он сидел в кресле, его плечи опустились, весь его вид выражал усталость и разбитые надежды.       Джанет смотрела на двоих мужчин с другого конца комнаты. Женщина, которая мыла её ноги, закончила и теперь была единственным человеком в комнате, кроме них двоих и доктора Грахеды. Она сидела одна возле дверного проёма, её винтовка лежала у неё на коленях. Ноги Джанет были забинтованы, на ней была новая пара крепких индийских сандалий, а на лице выражение ошеломленной покорности. Она всё ещё плотно обёртывала туловище своим грязным и мокрым свитером, удерживая его сложенными руками.       — Значит, всё кончено? — спросил Торп.       — Вас остановят, по крайней мере, дважды, — сказал доктор Грахеда, пробуждаясь от блуждающих мыслей и со вздохом выпрямляясь в кресле. — Люди Гейджа и армейская разведка под руководством Питтнера. Аскона никогда не покажет своего лица в этой операции. Вероятно, он делает себя очень заметным где-то далеко. Поиски будут тщательными. Зубную щетку невозможно было вытащить. — Арес грустно покачал головой. — Это была хорошая попытка.       — А что насчет Эрики? — спросил Торп. — Она собирается уехать со мной?       — Да мой друг. После всего этого она пойдет с тобой.       — Я действительно думал, что она может остаться.       — Никто не остаётся. Как только вы уйдёте, как только Аскона узнает, что он не забрал документы, он закатит истерику. То, от чего Питтнеру удавалось удержать его до сих пор, Питтнер больше не сможет предотвратить. Аскона собирается прийти. Люди в этом комплексе уйдут, когда вы уйдёте сегодня вечером, но мы пойдем на север, в Петен. Аскона найдёт лишь несколько пустующих зданий, на которых можно будет излить свою ярость, — Грахеда посмотрел на Торпа. — Нашей маленькой частичке истины придётся подождать, чтобы собрать её в один прекрасный день в будущем. Мы сделали всё возможное.       Он встал и уронил на земляной пол свою сигарету, давно потухшую в его пальцах. Он повернулся к Джанет.       — Миссис Питтнер, — сказал он. — Если ты хочешь поговорить с Эрикой…       Он повернулся боком и протянул руку к крытой двери.       Джанет, удивлённая, посмотрела на него с нетерпением.       Она встала, немного напрягшись, и вместе с Торпом последовала за доктором Грахедой, который откинул джутовую занавеску. Через четыре шага они вошли в ярко освещенную комнату.       Тело Эрики лежало на двух досках лепы, которые были помещены поперек сидений двух деревянных стульев, поставленных лицом друг к другу, а сами были помещены на шлакоблоки, поднимая её тело чуть выше пояса, а спинки стульев образовывали подобные носилкам скобы у её ног и головы.       Ее волосы были расчесаны, чистые и блестящие, в отличие от спутанных веточек волос той другой Эрики, которую Торп видел так давно в морге Генерального кладбища.       Она была завёрнута в белую, похожую на марлю ткань, такую, которую партизаны, должно быть, покупали десятками ярдов для перевязок, и которая была натянута под подбородком, как будто она была туго закутана от вечного холода смерти. Белые комки из того же материала были заткнуты ей в ноздри и уши, чтобы не допустить попадания насекомых. Комната сверкала свечами, расставленными на каждой доступной поверхности, в каждом уголке, на каждом выступе, на палочках, втиснутых в бесчисленные щели шлакоблочных стен.       В комнате стоял тяжёлый запах плавящегося воска.       Джанет пошатнулась, и Торп протянул руку и обнял её.       Доктор Грахеда подошёл к другой стороне грубых носилок Эрики, наклонился и поцеловал её в лоб. Он выпрямился и посмотрел на них.       — Давай, поговори с ней, — спокойно сказал он.       Он казался странно безмятежным, как человек безмятежен в отношении трагедии, после того как у него было время хорошенько подумать о ней, усвоить её шок в своей теории Вселенной и оградить себя от её суровой истины с помощью философского мифа, сделать это терпимым.       Торп стоял в грубом храме Эрики Миллер в джунглях, обнимая уклоняющееся тело Джанет и размышляя, стоит ли ему верить своим глазам.       Этот серый труп мог быть призраком, призраком в мерцающем свете сотни свечей, который, если бы все свечи погасли в одно мгновение каким-то жутким порывом джунглей, исчез бы в спиралевидных клубах дыма из сотни фитилей. Он стоял в темном зное и только представлял себе её; она будет в другом месте, как и была в другом месте с того момента, как он впервые услышал её имя, увидел её фотографию и представил её, не ближе к её реальности сейчас, чем тогда.       На этот раз Торп без труда опознал её.       Лицо её было безупречным; не было никаких искажающих ран, которые нужно было бы интерпретировать, никаких изменений цвета, которые нужно было бы расшифровать. Эрика Миллер наконец умерла.       Ему вдруг стало очень грустно, даже иррационально, он почувствовал ностальгию по безвозвратному времени, которого никогда не было. Он хотел поговорить с ней, почти отчаянно желая этого, и боролся с нарастающим разочарованием из-за того, что его обманули в том, чего он так долго ожидал.       По воле времени поиски Эрики Миллер, похоже, заняли у Торпа значительную часть жизни. Он не чувствовал бы себя более обделённым, если бы знал её всю жизнь, настолько сжатыми нереальностью были его дни и ночи в Гватемале, настолько наполненными воображением были его знания об этой девушке, которая всегда существовала вне его досягаемости, как слух ангелов.       — Я могу заверить вас, что она ответит, — рассудительно сказал Грахеда. — Она будет говорить на самом красноречивом из всех языков — молчании — молчании жизни, потерянной по причинам, которые только люди, которым есть что терять, сочтут бесполезными.       Он посмотрел на Торпа.       — Вы можете считать меня жестоким, может быть, циничным? Не так. Видите ли, я ей завидую, потому что её своеобразный язык обладает целостностью, которой наш никогда не сможет достичь. Так бывает с такими вещами. Единственная настоящая моральная целостность — это жить самоотверженно… только… нам очень трудно это делать… и, конечно, до этого часто доходит.       Доктор Грахеда снова посмотрел на неё.       — А остальные из нас? Что ж, остальным из нас остается продолжать идти на компромисс, продолжать приспосабливаться, продолжать вести переговоры и «договариваться», пока мы, наконец, не услышим, что говорим на языке, столь отличном от её языка и от того, какими когда-то были наши собственные идеалы. Что мы с трудом узнаём собственные голоса. То, как мы в конечном итоге проживаем свою жизнь, настолько искажается нашими мечтами, что мы больше не говорим на том же языке, который когда-то представляли, и однажды мы просыпаемся и обнаруживаем, что стали чужими для наших собственных сердец.       Глаза доктора Грахеды были сухими, когда он стоял рядом с телом Эрики и смотрел на неё сверху вниз.       — Что случилось? — спросил Торп.       Доктор Грахеда пристально посмотрел на Торпа и недоверчиво покачал головой.       — Это была банальная смерть. Абсурд, — сказал он. — Она погибла в автокатастрофе там, в Кальварио, менее пяти часов назад.       — О, Господи! — выдохнула Джанет. Она отстранилась от Торпа и подошла к Эрике, когда доктор Грахеда отступил у неё с дороги. На мгновение она постояла, скрестив руки, глядя на Эрику, как будто пытаясь вспомнить, а затем наклонилась и положила руку девушке на лоб, как будто чувствовала жар.       — Она мертва, — сказала Джанет. — Боже мой!       Сняв очки в проволочной оправе, доктор Грахеда потёр переносицу, а затем снова надел их. Он провёл рукой по густым почти седым волосам.       Когда Джанет начала плакать, сначала тихо, потом всхлипывая, стоя рядом с Эрикой, положив руки на руку мертвой девушки, доктор Грахеда оглядел тело Эрики, поймал взгляд Торпа и наклонил голову в сторону двери. Торп последовал за ним.       — Нам нужно поговорить о том, что происходит сейчас, — сказал Грахеда, снова натягивая мешковину на проём и отходя от дверного проёма. — Для вас это по-прежнему крайне критическая ситуация.       Он погладил щетину, направляясь к центру комнаты. Женщина с винтовкой всё ещё сидела одна возле двери, ведущей наружу, а над стропилами всё ещё шипели газовые фонари.       — Достаточно ли там большой самолёт, чтобы доставить её в Белиз?       — Вертолет. Да, — кивнул Торп. — Места хватит.       Его раздражал этот вопрос. Это было слишком рано для прозаического и обыденного. Эрика и всё ещё была в его мыслях, плывя в ночном небе из свечей.       — Хорошо. Теперь мы сделали простой гроб из лепы, и у меня есть четверо мужчин, которые вызвались нести её обратно через джунгли. Даже это рискованно для них, потому что Гейдж или даже G-2, возможно, передумали и последовали за вами в Кальварио. Они могли быть у грузовика. В любом случае, эти люди загрузят для вас тело в грузовик, втиснут гроб среди мешков с кофе, чтобы он был в безопасности. Но тебе придется ехать на грузовике обратно в Кобан одному.       — Господи, Арес. Я всю поездку находился в кузове грузовика, — возразил Торп. — Я понятия не имею, где я нахожусь.       Доктор Грахеда покачал головой.       — Нет, это не проблема. От Кальварио есть только одна асфальтированная дорога до шоссе Кобан, того самого шоссе, по которому вы ехали из Гватемалы. Любой в Кобане может указать вам дорогу до взлетно-посадочной полосы.       Торп посмотрел на него. Это не имело значения. Всё это было безумием, всё это. Еще одна невозможность не могла сделать ситуацию ещё более безумной, чем она уже была.       — Мне очень жаль, — доктор Грахеда прочитал словно все чувства по лицу Торпа. — Но ни один из моих людей не выдержит блокпоста.       — Нет, это нормально. Я понимаю, — сказал Торп. — Но кое-что: ранее ты заметил, что считаешь Гейджа нашей единственной «настоящей» проблемой. Возможно, мне нужно знать что-то ещё.       — Эвера, — сказал Грахеда, указывая головой в сторону задней комнаты. Девушка встала и подошла к покрытой мешковиной двери, когда Арас и Ксавье вышли на территорию. Вокруг во тьме горели костры, тут и там мерцали оранжевые кучки людей, вокруг которых в дымной дымке задерживались.       — Ночью всегда много готовят, — сказал Грахеда. — Потому что последние пожары нужно потушить к половине пятого, чтобы дым рассеялся до рассвета. Вертолёты видят дым на деревьях.       Они подошли к одному огню, и Грахеда попросил: «Dos cafecitos, por Favor» , и через мгновение они потягивали подслащенный напиток, который по вкусу не совсем напоминал кофе.       — Это всего лишь наполовину кофе, — объяснил доктор Грахеда. — Остальное — это молотый ком с добавлением кардамона. По иронии судьбы, здесь, в кофейных регионах, коренные жители не могут позволить себе чистый кофе. Это слишком дорого. И тогда то, что они получают, имеет худшее качество. Хорошие бобы сохраняются для магазинов, где только богатые могут позволить себе покупать их, или отправляются на экспорт.       Он жестом предложил Торпу сесть на одно из нескольких бревен, спиленных по колено, и положить их концы вокруг костра.       — Насчет Гейджа, — уточнил Грахеда. — Я не знаю ничего конкретного, нечего чего вам стоило бы бояться, но эта миссис Питтнер пошла на некоторый риск, чтобы убедиться, что он добрался до Кобана. Что-то здесь не так. Гейдж, как известно, человек без совести. Это, конечно, помогло сохранить ему жизнь. Но это также принесло ему много врагов. — Грахеда заглянул в свою чашку, стараясь тщательно подбирать слова. — Проблема в том, что я не уверен, что Гейдж может больше различать своих друзей и врагов. Он подобен динамитной шашке, которую спрятали в джунглях и позволили испортиться: нитроглицерин начал отделяться, что делает его очень нестабильным.       Торп и Грахеда сидели у костра немного в стороне от остальных.       Те немногие индейцы, которые были у костра, где расположился доктор Грахеда, казалось, были довольны тем, что эти двое мужчин присоединились к ним. Они не отошли из уважения и не прекратили разговор, а продолжали тихо разговаривать между собой, их мелодичные голоса скользили по странным слогам их диалекта. Торп слегка повернул ноги к огню, удивляясь самому себе, что ему это доставляет удовольствие, что он даже наслаждается острыми нитями дыма, поднимающимися от маленьких языков пламени.       — Вам придётся уйти в течение часа, — сказал Арес, нарушив молчание, которое оба мужчины предпочли бы продлить ещё немного. — Вам придется хорошо успеть, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы к рассвету.       — Я удивлён, — сказал Торп, — Что ты, кажется, так спокойно воспринял её смерть.       Доктор Грахеда кивнул.       — Я понимаю что ты имеешь в виду. Горе, где горе этого человека, если он так любил её? — Грахеда поднял голову и посмотрел на полог джунглей. — Ты слышишь этих цикад? Они никогда не останавливаются в джунглях. Никогда. Это одни из моих самых ранних воспоминаний о жизни в Гватемале.       Он остановился, глядя в темноту и прислушиваясь со смутной улыбкой.       — У меня есть теория, — сказал он, опуская глаза на Торпа и, кажется, немного опасаясь продолжать. — У меня есть теория, что с первого дня, когда Бог создал эту страну, за тысячелетия до того, как она стала известна как Гватемала, Он создал голодающего ребенка, чтобы тот жил здесь, как бы существо, которое должно было стать зримой совестью его народа. Пока ложь и жестокость царили в сердцах людей, ребенок голодал. Такова была его судьба — быть молчаливым символом, «внешним и видимым признаком внутреннего и духовного разложения», доказательством воли народа ко злу. И я также верю, что в тот же день, когда Бог создал этого ребенка, он сделал цикаду своим голосом. Голод — это молчаливое занятие, а голодного ребенка легко забыть, поэтому Бог заставил цикадку плакать по нему. Бог знал с самого начала, что у человека есть тайная слабость, почти любовь к забвению. Так голос цикады стал голосом воспоминания, напоминая человеку, что великая жестокость его сердца не всегда проистекает из чего-то столь грандиозного, как его злые фантазии, но так же часто, а может быть, и чаще, они происходят из чего-то такого простого, как забвение. И с того дня по сей день голос цикад никогда не умолкал в Гватемале.       Доктор Грахеда допил кофе, и то немногое, что осталось в его чашке, остыло. Он повернулся и швырнул жидкость в темноту. Прежде чем продолжить, он снова сделал паузу, глядя на огонь. Он вздохнул.       — Однажды — я даже не могу точно вспомнить, как это было — я решил, что Бог жесток. Я мог оглянуться вокруг и повсюду увидеть его жестокость. Я решил посвятить свою жизнь помощи людям, от которых он отвернулся. Итак, я это сделал. У меня была недолгая жизнь; Я ещё молодой человек, условно говоря. Но я не ожидал ошеломляющей цены на жизнь с таким духовным высокомерием. С самого начала я столкнулся с усталостью и с тех пор уставал каждую минуту своей жизни. Моя усталость настолько глубока, что я устал даже от своего будущего. То же самое и с цикадой. Она тоже устала от своего будущего, потому что теперь, после всех этих поколений, она знает, что человек никогда не изменится.       Глаза доктора Грахеды мечтали об огне.       — Горе — это роскошь, мистер Торп, и Бог забрал все подобные удобства из моей жизни. Он больше не позволяет мне ничего подобного. Может быть, я не знаю, но, может быть, смерть устроена так, что мёртвым позволено прощать живым их глупости, я думаю, должно быть так, что в тот момент, когда ты умрешь, ты получишь мудрость и сможешь сделать это; ты можешь простить. Я надеюсь, что это так, потому что мне нравится идея прощения. Но что касается меня, то по своему незнанию я не могу этого сделать. Не в этой жизни.

***

      Выход из тропического леса с грубым гробом Эрики был ужасным путешествием, которое заняло на полчаса больше времени, чем предстоящая двухчасовая поездка, и на этот раз остановки, чтобы покурить, не было.       Помимо четырёх мужчин, которые вызвались нести гроб, была безымянная женщина, которая привезла их из Кобана и шла впереди, а также сам доктор Грахеда, замыкавший шествие. Все они несли «узи», компактное маленькое оружие, висевшее на плечах носильщиков и ударявшее о гроб лепы, пока они боролись и маневрировали ящиком через густой лес, над быстрыми ручьями, вниз по скользким склонам и вверх по скользким склонам.       Трижды за время путешествия женщина, возглавлявшая их, останавливала их, и гроб опускали на дно джунглей, пока она ждала, чтобы успокоить свои чувства.       Каждый раз, когда гроб опускали, носильщики крякали от напряжения, а затем задыхались, как собаки в темноте, и опускались на колени напротив ящика в грязи.       Каждый раз, когда они поднимали его, они снова крякали и затем пахали вперёд, в подлесок.       Джанет снова последовала за Торпом и время от времени хваталась за ремень его брюк, чтобы поддержать его, как она это делала во время поездки. Остальное время, пока они находились на территории с телом Эрики, она провела, настаивая на том, чтобы помочь индийским женщинам перенести тело Эрики со стульев в узкий ящик, и именно она закрыла лицо мертвой девушки сложенной тканью прямо перед тем, как крышка была прибита на место.       В мгновение ока одежда Торпа снова полностью промокла; его уличные туфли быстро набрали вес, в три раза превышающий их вес, в тяжелом гамбо для джунглей, и снова приклад автомата, который он держал за поясом, натер огромный мозоль чуть ниже последнего ребра на левом боку. Но ни одно из этих отвлечений не могло отвлечь его от отрезка пути от Кальварио до шоссе Кобан.       Что бы ни случилось, это должно было случиться там, где-то между этими двумя точками, и в течение часа им понадобится, чтобы добраться из одной в другую. Неопределенности этого наступающего часа было достаточно, чтобы отвлечь Торпа от большого личного дискомфорта.       Когда они наконец добрались до грузовика, Торп не удивился, обнаружив, что водитель, которого они оставили, исчез. Время не было потрачено зря. Носильщики подошли прямо к задней части грузовика с гробом и поставили его на землю. Всё ещё держа свой «узи» на плечах, они забрались в грузовик и начали перемещать большие мешки с кофе, пока не освободили место, достаточно большое, чтобы гроб мог стоять на платформе.       Затем гроб погрузили и поставили на место мешками с кофе, а сверху сложили ещё два мешка. Задняя дверь грузовика была закрыта цепью, а брезентовый клапан был плотно затянут на заднем проёме.       Всё это было сделано с минимумом разговоров, доктор Грахеда наблюдал за каждым движением и давал указания вносить коррективы здесь и там, пока всё не удовлетворило его. Когда они прошли, носильщики вместе с женщиной отошли от грузовика и стали ждать под черным пологом гигантского дерева амате, стоявшего рядом с тропой, ведущей обратно в тропический лес. Ни с кем не разговаривая, Джанет залезла в грузовик с пассажирской стороны и закрыла дверь.       Арес взял Торпа за руку и небрежно прошёл с ним в нескольких шагах от грузовика.       — Для меня было честью встретиться с вами, мистер Торп, — сказал Грахеда. — Время от времени думайте о людях, которых вы встретили здесь, в Гватемале.       Торп едва мог видеть лицо доктора в темноте. У него не было возможности узнать, какие эмоции могли выдать черты этого человека.       — Я сделаю это, — неуклюже сказал Ксавье, протянул руку и пожал Грахеде. Но врач его удивил.       — В Белизе, — вымолвил доктор Грахеда, держась за руки и не отпуская Торпа, его голос был спокойным и сосредоточенным, — Власти потребуют вскрытие и бальзамирование, прежде чем выпустят её тело для возвращения домой. — Арес сделал паузу. — Не сочувствуйте ей. Помнишь, что я говорил тебе о смерти в Гватемале? Каждое из них — послание, письмо живым. Даже Эрика.       Затем Грахеда схватил руку Торпа обеими своими и крепко сжал её.       Хотя в густой ночи они были достаточно близко, чтобы Торп мог чувствовать проницательный взгляд доктора, на самом деле он не мог видеть лица Ареса, а лишь намек на его лицо в узкой пропасти между ними. Затем Ксавье уловил тусклый серый свет, призрачный блеск двух дисковых поверхностей очков Грахеды, и доктор отпустил руку Торпа. Арес отвернулся, и через несколько шагов тьма и цикады поглотили его.       Торп ждал, не двигаясь во влажной жаре джунглей, пока не затихли даже шаги Грахеды, чувствуя необъяснимую близость к эрудированному доктору-бунтовщику. Это был маловероятный союз, который Торп мог объяснить только в контексте этого конкретного времени, места и обстоятельств, как если бы он прожил последние несколько дней во сне, который, как и все сны, был отдельным миром.       В конце своих раздумий он повернулся к грузовику и забрался в кабину.       Джанет плакала, прислонившись головой к стеклу.       На короткое мгновение Торп подумал о Дженнифер Миллер, прислонившейся головой к окну машины, забрызганному зимним дождем, и сам почувствовал странное чувство утраты, потому что никогда по-настоящему не встречал девушку, которая была источником стольких эмоций у других…       Он завёл грузовик — ключи всё ещё были в замке зажигания, верный признак того, что партизаны в Кальварио пользуются уважением, — и включил свет.       Торп сразу же проверил бензобак: он был полон на три четверти. Хороший знак.       Он дал задний ход, приложив несколько усилий, чтобы избежать заболоченных канав, где, как он знал, он проведёт остаток ночи, если не будет осторожен, и, наконец, направил грузовик обратно по длинному склону в сторону Кальварио, на несколько сотен метров. Хотя город находился недалеко, огни его домов не могли быть ясно видны, потому что надвинулся туман, и янтарные огни, усеивающие склон холма, появлялись и исчезали вместе с подвижными слоями низко висящих облаков.       Худшим участком длинной, поднимающейся вверх дороги, были первые триста-четыреста метров.       Здесь, в конце линии, огромные размытые трещины разъедали дорожное полотно, поскольку тропический лес упорно пытался вернуть себе холм, на котором люди построили Кальварио.       Торп ни разу не выключил пониженную передачу, позволив грузовику спуститься в расщелины, а затем снова выползти из них, как будто он с трудом взбирался по стене, держась за руки.       Затем до следующей ямы оставалось несколько метров, а затем десять метров и двадцать, пока они не двинулись в нормальном темпе, хотя всё ещё на более низких передачах, потому что постоянно поднимались. Наконец порезы превратились в выбоины, а затем выбоины стали мельче, пока Торп не смог сказать, что они оказались на своего рода улице, с домами, круто поднимающимися по обеим сторонам, их фонари парили над грузовиком в плывущем тумане.       Когда улица повернула и внезапно стала круче, Ксавье понял, что они находятся на нижнем участке поворота. Он приглушил фары, пытаясь увидеть край дороги в сгущающемся тумане, и снова замедлился.       Ксавье думал о гробе и о том, что произойдет, если цепь на кузове грузовика не будет закреплена должным образом. Он думал об этом всю дорогу до самого поворота, а затем, вплоть до самого Кальварио, его разум проигрывал всю драму последствий такого жуткого происшествия, пока нос грузовика не превратился в немедленный поворот, и они мгновенно оказались в плазолете.       Из-за руля всё выглядело иначе, чем из-под брезента в задней части грузовика. Но место было маленькое, церковь, где они остановились, была слева, главный вход и выход на каплевидную плазолету — справа.       Торп свернул направо на сужающуюся вершину капли, понял, что они находятся на тротуаре, и через несколько секунд они выехали из города по наклонной асфальтированной дороге. В свете фар Торп мог видеть бедные шлакоблочные дома по обе стороны дороги.       Они казались более разбросанными, чем он помнил их со своего места за кабиной, и более изолированными, и если там и лаяли собаки, то рев мотора грузовика заглушал их резкие голоса. Он снова посмотрел на часы и отметил время.       Пока он толкал грузовик по длинной блестящей ленте тротуара, метр за метром выпадая из облака, нависшего над Кальварио, его фары простирались всё дальше и дальше. Некоторое время было ясно, джунгли и дорога выглядели так, будто их только что вымыли, но удача продлилась недолго. Сначала туман шёл от зелёной стены по обе стороны дороги маленькими языкообразными просветами на высоте его фар.       Торп въезжал в них и выезжал из них, пока их не стало настолько много, что они заполнили всё пространство, а затем ему пришлось замедлить грузовик. Не только сгустился туман, но и дорога изменилась, оставив прямой спуск от Кальварио и начав свой серпантин через облачный лес.       Он не знал, спит ли Джанет или размышляет, прислонившись головой к окну и погрузившись в тишину.       Со своей стороны, Торп был почти слаб от изнеможения. Его разум боролся с сильным желанием тела бросить курить. Он опустил окно, и липкий туман хлынул ему в лицо и попал в кабину. Постоянное прохождение через чередующиеся волны густого и легкого тумана нервировало.       Он сбавил скорость, когда мог видеть всего на несколько метров дальше света фар, концентрируясь на чёрной полосе дороги, и ускорился, когда смог видеть дальше. Казалось, каждый километр или около того он корректировал скорость, корректировал расстояние до края тротуара, настраивал глаза на разную глубину резкости, и всё это дрейфовало, колеблясь серого и серебристого цвета.       Но даже в мрачном изнеможении Торп нервничал по поводу того, что его ждало впереди.       Он знал, что его что-то ждет: решение того или иного рода с Гейджем, или Питтнером, или эскадронами смерти генерала Асконы — или даже какой-то невообразимой смесью всех трех. Конфронтация была неизбежна, но тревога, которую он чувствовал при её приближении, была своеобразным предчувствием, возможно, не сосредоточенным конкретно на нём самом, несмотря на невероятные переживания последних двадцати четырех часов.       Управляя грузовиком сквозь клубящиеся жилы тумана, он больше ощущал себя Хароном, который, будучи всего лишь лодочником, переправлявшим души через Ненавистную Реку ада, сам не боялся мучений на другом берегу. Им нужна была Эрика. Но им не понравится то, что он им принесет.       Первый ручей застал его врасплох, и он врезался в него с грохотом, от которого вода забрызгала крышу кабины.       В ужасе от того, что он мог заглушить мотор, он надавил ногой на сцепление, нажимал на педаль газа до тех пор, пока двигатель не завыл и не начал дымить, а затем снова отпустил сцепление и продолжил путь через воду и на другой берег.       Когда грузовик, с которого капала вода, появился из воды, он позволил себе оторвать взгляд от фар и увидел, что Джанет не спит, смотрит сонными глазами, её локти подняты, и она проводит пальцами по волосам. Торп не удосужился объяснить, что только что произошло. Он предполагал, что она это поняла, а если бы она этого не поняла и не захотела бы об этом спросить, он не собирался тратить время зря. Некоторое время она ехала с открытыми глазами, всматриваясь в свет фар, как и Торп, но затем постоянный поток тумана утомил её, и она снова прислонилась к двери, прислонившись головой к окну.       Они были в получасе езды от Кальварио — Торп только что посмотрел на часы, — когда ему показалось, что он увидел впереди в тумане слабый розовый отблеск. Но оно исчезло, или он думал, что оно исчезло, если на самом деле он его видел.       А потом оно снова было там.       Он так устал, что его реакцией было немедленное замешательство. Розовый свет? У него были галлюцинации?       Озадаченный, он сделал два глубоких вдоха и рефлекторно снял ногу с педали газа. Внезапно он попал в карман тумана, и свет стал ярко-рубиновым, и мгновенно мир стал карминовым, цвета танцевали на частицах взвешенного тумана, пока он не почувствовал, как будто он входит в вены красной планеты.       — Господи! — вскрикнула Джанет, внезапно выпрямившись, вытянув руки перед собой и упираясь в приборную панель. — Помедленнее… ради Бога!       Торп нажал на тормоза, и они начали скользить, кузов грузовика занесло. Он ослабил давление и поборолся с рулевым колесом, чтобы исправить рыбий хвост, и они выровнялись, а затем он снова нажал на тормоза, чтобы замедлить мчащийся грузовик, и снова поднял, почувствовав, что заднюю часть заносит. Казалось, этот беспрепятственный прыжок к сердцу яркого рубинового света длился долго.       Но грузовик на самом деле остановился очень вовремя, метрах в двадцати от него, и Торп, дрожащий и уже проснувшийся, посмотрел через руль на контрольно-пропускной пункт: две машины нос к носу пересекали блестящий тротуар, каждая с горящими рубиновыми прожекторами. Оставив свет включенным, он заглушил мотор и сел. Какое-то время никто не показывался, и Торп не слышал в открытое окно ничего, кроме журчания цикад и лягушек.       — Боже, что происходит? — хрипло выдавила Джанет. Она сидела впереди на своем сиденье, положив руки на приборную панель, её глаза были настолько широко раскрыты, что Торп мог видеть в них отражение красного, когда смотрел на неё.       — Просто сиди спокойно, — мягко предупредил он её. — Это займет время.       Едва он закончил говорить, как кто-то продвинулся между двумя машинами, и одинокая фигура Тейлора Гейджа с бочкообразной грудью появилась из тумана и остановилась прямо посреди дороги, с красным миром за его спиной.       А потом пошёл медленный дождь.

***