Глава 31

***

      — Торп, — крикнул Гейдж, не обращая внимания на дождь. — Это Джанет там с тобой или Эрика?       — Оставайся на месте, — сказал Торп Джанет. Он открыл дверь, встал на подножку, положив руки на верхнюю часть двери кабины, и посмотрел на капот грузовика. — Обе со мной, — сказал он.       — Чушь собачья. Мы видим только одну. Джанет.       — Эрика сзади.       — Да, ну, проблема знаешь в чём? — Гейдж вытер лицо предплечьем своей гуаяберы. — Видишь ли, у меня есть люди там, за грузовиком, в лесу, и они смотрят в кузов грузовика с помощью ночных прицелов и прочего, и они говорят мне, — он поднял ручную рацию, чтобы Торп мог её видеть, — Что они никого не видят. Итак, либо там никого нет, либо там кто-то прячется, возможно, с «узи» или чем-то в этом роде, ожидая, чтобы вышибить из нас дерьмо. — Гейдж сделал паузу. — Мы не можем допустить этого, Торп.       — Я единственный, у кого есть оружие, — сказал Торп. — То самое, которое ты мне дал. — он потянулся к поясу, вытащил 10-миллиметровый пистолет и поднял его.       — Выбрось эту штуку сюда, — сказал Гейдж.       — Нет, я не буду этого делать, — сказал Торп.       Повисла тишина.       Дождь стекал по капоту и кабине грузовика и издавал глубокие, барабанящие пальцами звуки по брезенту, натянутому над задней частью грузовика.       — Сзади никого нет? — угрожающе спросил Гейдж, немного понизив голос. Не нужно было кричать. Это были единственные человеческие голоса в облачном лесу.       — Эрика сзади, я же сказал.       — Почему она не в кабине с вами двумя?       — Она мертва. — Торпу не хотелось выражаться более мягко, и если бы он мог придумать более грубый способ сказать ему это, он бы так и сделал.       Гейдж застыл.       — Чушь собачья, — сказал он осторожно.       Торп устал.       Для этой драмы не было никаких причин. Он сошёл с подножки, захлопнул дверь и тут же услышал коллективное щелканье взведенных в темноте автоматов. Он обошёл грузовик.       — Ну давай же, Гейдж, — сказал он, указывая на него пистолетом, намеренно не пряча его за пояс. — Никто не собирается в тебя стрелять, подойди к задней части грузовика.       Гейдж пролаял что-то на индейском диалекте, когда Торп повернулся к нему спиной и направился к задней части грузовика, и внезапно люди высыпали по обе стороны дороги, включились мощные фонарики, осветив заднюю часть грузовика и Торпа с этим. Он знал, что находится на прицеле каждого оружия за фонарями.       Гейдж обошёл грузовик туда, где Торп уже отвязывал верёвку от люверсов в брезенте. Он открыл её и откинул створки с обеих сторон. Наконец, засунув 10-миллиметровый ремень за пояс, чтобы освободить руки, он отстегнул ворота, снял их и бросил на тротуар. Когда он повернулся, огни были повсюду вокруг него, в паре метров от него, а Гейдж стоял рядом с ним и смотрел на него, дождь капал с его носа, его гуаябера промокла до кожи. Он держал рацию и собственный пистолет и смотрел на Торпа с выражением холодного скептицизма.       — Она в гробу под мешками с кофе, — сказал Торп. Он протянул руку, схватился за край брезента, поставил ногу на плоский бампер и залез в заднюю часть грузовика.       Гейдж снова что-то рявкнул по-индейски, и мужчины подошли ближе, и Торп услышал, как кто-то открыл дверь кабины со стороны Джанет. Затем рядом с Гейджем оказался кто-то ещё.       — Поднимись и посмотри, — приказал Гейдж, и Торп посмотрел вниз, на круглое лицо Литы.       На ней была полувоенная одежда, очень похожая на форму той женщины, которая привела их на территорию Грахеды. Лита схватилась за край брезента, как это сделал Торп, и подтянулась к нему сзади. Она избегала смотреть на него прямо, но отстегнула от ремня фонарик и осветила им грузовик.       — Hay nadie aquí , — сказала она.       — Pero hay un ataud? — спросил Гейдж.       — Sí, es una caja .       Гейдж схватился за полы брезента и тоже забрался на заднее сиденье. Он посмотрел на гроб, ножки и изголовье которого виднелись из-под двух мешков с кофе, поставленных на него сверху. Тейлор некоторое время пристально смотрел на коробку, и Торпу показалось, что он уловил в колебаниях Гейджа настоящий угрожающий страх, страх, который не имел ничего общего с ожиданием опасности.       — Tréis las luces , — крикнул он из задней части грузовика, и двое мужчин быстро забрались на кровать и навели фонари на коробку, а Гейдж, не прося о помощи, схватил первый мешок и оторвал его, прежде чем Торп успел даже помочь ему, а затем вместе они сняли второй.       Гейдж ощупал края крышки. — Лом, — приказал он, лихорадочно оглядываясь по сторонам, как будто среди мешков с кофе могла найтись такая штука.       — Есть инструмент для шиномонтажа, — кивнул Торп, вспомнив один из них, который лежал у него под ногами на импровизированном сиденье позади кабины, и подполз и взял его.       Гейдж выдернул его из руки и стал тыкать в шов, где крышка соединялась с боками, пока не набрал немного рычагов и не начал поддевать, гвозди скрипели в дереве, пока Гейдж не смог просунуть пальцы под крышку. Зажав обе руки в расщелине, он стоял, дергая и срывая крышку одним резким движением.       Ткань, которой Джанет аккуратно закрыла лицо Эрики, отлетела вместе с крышкой, зацепилась за осколок грубых досок из лепы, и луч фонарика Литы упал прямо на бледное лицо Эрики. Гейдж заворчал, как будто его ударили в живот, и тяжело сел на мешочки с кофе рядом с гробом.       Лита щелкнула что-то по-индейски мужчинам, стоящим в конце гроба, и они быстро вышли из кузова грузовика под дождь. Гейдж сидел, положив предплечья на колени, свесив руки, и смотрел на лицо Эрики, находившееся в нескольких футах от него. Никто ничего не сказал, и пока дождь барабанил по брезенту, Гейдж наклонился вперед и положил голову на руки. Он начал медленно покачивать головой и издал звук, который, казалось, исходил из глубины его бочкообразной груди, как будто он пытался проглотить мучительную тошноту.       Лита была неподвижна, и когда Торп посмотрел на неё, он обнаружил, что её глаза устремлены прямо на него. Он пытался прочитать её мысли, но её круглое индейское лицо было так неразборчиво, словно оно было вырезано из темного дерева. Затем что-то заставило его взглянуть на заднее стекло кабины.       Джанет смотрела на поникшую фигуру Гейджа с отвращением, которое она не смогла бы скрыть, даже если бы от этого зависела её жизнь.       — Кто её убил? — Гейдж не поднял глаз.       В этом вопросе выражалась жестокость, ставшая второй натурой в жизни Гейджа. Он не спросил «Что случилось?», а выпалил «Кто её убил?». Что бы он ни чувствовал сейчас, это было отклонение. Тейлор Гейдж был неисправим.       — Она погибла в автокатастрофе восемь или десять часов назад, — сказал Торп. — Я думаю, она спускалась с холма в Кальварио. Она настаивала на этом.       — Автокатастрофа? — переспросил Гейдж, всё ещё держа голову в руках.       — Так мне сказали.       Гейдж сначала ничего не сказал, а затем осклабился: — Ты думаешь, что произошло именно это?       — Да.       — Ты такой тупой придурок, Торп, — сказал Гейдж, сглотнув. Он провёл пальцами по коротким пёстрым волосам, опустил руки на ноги, но голову не опустил. — А как насчёт документов?       — У меня их нет, — сказал Торп. — Они не хотели расставаться с ними. Они знали, что ты будешь ждать меня, или Питтнер, или G-2. Ты облажался, когда раскрыл карты в Кобане.       — Ты видел документы?       — Нет.       Гейдж кивнул. — Ты знаешь, что произойдет с Грахедой?       — Что с ним случится?       — У Грахеды большие проблемы… — Гейдж вытер лоб о плечо своей гуаяберы и посмотрел на Торпа. — Их лагерь сзади является своего рода перевалочным пунктом для партизан, путешествующих в джунгли Петена и обратно. Комплексом управляет небольшое постоянное население, но большинство людей здесь временные, приезжающие сюда с той или иной миссией. Вчера туда зашла группа, проходя мимо. Один из них — лазутчик — кайбиле, присоединившийся к одной из партизанских групп шесть месяцев назад, спящий, просто ожидающий возможности пересечься с Грахедой. Сегодня вечером это произошло впервые. Довольно удачное время.       — Он собирается его убить.       — Верно.       — Я не вижу связи между документами и «проблемой».       — До Грахеды доходили слухи о его готовящемся убийстве. Они, конечно, усилили свою защиту, но… он знает шансы. Он знает, что у него мало времени. Он считал Эрику своим последним шансом вывезти документы из Гватемалы. — Гейдж оглядел грузовик. — Так почему же я тебе не верю, когда ты говоришь мне, что у тебя нет документов?       Торп посмотрел на Гейджа. Как и Грахеда, даже сидя возле её гроба, достаточно близко, чтобы дышать на неё, у него не было времени скорбеть о Эрике Миллер.       — Они не дали их мне, — сказал Торп. — Я не знаю, что ещё тебе сказать.       — Мне очень нужны эти документы, — сказал Гейдж.       Он тяжело дышал, словно сдерживал дыхание, пытаясь удержаться от гипервентиляции, пытаясь удержать свои эмоции на ровном месте.       — Знаешь, почему эти документы такие популярные? Конечно, это чушь о похищениях в Асконе. Этого достаточно, не так ли. Штат будет взбешен, если это распространится по городу. Но это ещё не всё. Под присмотром Питтнера происходили по-настоящему неловкие вещи… они давно знали о торговле детьми Аскона, просто смотрели сквозь пальцы, потому что, ну, вы знаете, он такой ценный актив. Я имею в виду, у него есть свои плохие стороны, но… Если великой американской публике не наплевать на Гватемалу — а им наплевать, — это может разразиться скандал, от которого покатятся головы… никто здесь не хочет рисковать… — Гейдж остановился.       Он закончил объяснять. Он встал и что-то крикнул своим индейцам. Он подошёл к задней части грузовика и спустился вниз.       — Лита, Торп, выходите!       Торп достал крышку гроба Эрики и положил её обратно на коробку, совместив отверстия для гвоздей, насколько это было возможно, с помощью луча фонарика Литы, и попытался забить несколько гвоздей обратно с помощью шиномонтажного инструмента.       — Поторопитесь, чёрт возьми, — крикнул Гейдж.       Торп бросил быстрый взгляд на Джанет через заднее окно, а затем последовал за Литой через заднее сиденье на тротуар. Как только они вышли, четверо людей Гейджа схватили брезентовые откидные створки, забрались в кузов грузовика и начали выбрасывать мешки с кофейными зернами. Двое мужчин на земле начали разрывать их ножами, рассыпая бобы по мокрому тротуару.       — Я собираюсь разгрузить машину, — сказал Гейдж.       Торп стоял под моросящим дождём и смотрел, как люди Гейджа разбрасывали кофейные зерна из дюжины мешков, выбрасывая зерна на обочину дороги, на тротуар, куда бы они ни летели, когда мешки разрывались. Они выбрасывали тринадцатый мешок, когда услышали на дороге машины, приближающиеся со стороны Кобана, и все остановились и схватили свои «узи». В ярости Гейдж подошёл к переднему крылу грузовика и остановился. Туман светлел и становился ярче по мере того, как машины приближались и останавливались за блокпостом. Они тоже оставили фары включенными, так что эта маленькая точка на узкой дороге Кальварио была освещена, как съемочная площадка.       Двери машины открывались и закрывались, бум-бум-бум-бум-бум, — звучало в приглушенном густом тумане, а длинные тени людей в уличной одежде и с вездесущими автоматами тянулись к грузовику и странно играли на движущемся экране шуметь. Лита подошла к переднему крылу, в тени Гейджа.       — Гейдж, это Питт! — голос Питтнера звучал где-то сзади, среди фар и силуэтов, движущихся по череде огней. — Давай поговорим.       — Со мной всё в порядке.       Питтнер протиснулся сквозь машины и вышел на двадцатиметровое пространство между передней частью грузовика и блокпостом. Поверх костюма на нём был дешёвый серый пластиковый плащ, блестевший в тумане, как поверхность дороги. У него не было с собой никакого оружия.       Держа пистолет в руке, висящий прямо на боку, Гейдж отошёл от переднего крыла и присоединился к Питтнеру на нейтральной полосе лучей фар. Лита осталась у переднего бампера грузовика.       — В чём тут дело? — спросил Питтнер.       — Эрика мертва, — выкрикнул Гейдж. Их голоса были чёткими.       — Да, — сказал Питтнер. — Я знаю это.       — Не повезло, — сказал Гейдж немного напряжённым голосом.       — Все в порядке?       — Джанет в грузовике. Торп там же.       — Ты что-нибудь нашёл?       — Ещё нет. Но мы опорожняем мешки из-под кофе.       Питтнер кивнул. Казалось, он на мгновение задумался.       Два выстрела были так близко друг от друга, что один прозвучал как немедленное эхо другого. Первый прозвучал из света фар за блокпостом, немного справа от Гейджа, разнеся его голову на части. Он тяжело рухнул прямо там, где стоял, как презирающий страх водяной буйвол.       Вторая пуля пролетела сзади Торпа и попала Лите в затылок, но девушка была легче, и скорость пули с полым наконечником сбила её с ног и отбросила на ярко освещенный тротуар. Она лежала на затылке, там, где раньше было её лицо. Менее чем в десяти метрах друг от друга их тела истекали кровью под моросящим дождем ещё долго после того, как их жизни ушли.

***

      Джанет немедленно вытащили из грузовика, и двое людей Питтнера из посольства посадили её в одну из своих машин и направились обратно в Гватемала-Сити. Торпу не разрешили с ней поговорить.       Бывшие предатели кайбилеса, которые работали на дородного американца и один из которых произвёл единственный выстрел, убивший Литу, получили расплату от одного из офицеров G-2 и уехали в сторону шоссе Кобан.       Пока тела Гейджа и Литы оставались там, где они упали под дождем, люди G-2 в уличной одежде закончили обыск грузовика — формальность, по словам Питтнера, высыпая оставшиеся мешки с кофе на обочине дороги, в то время как Торп и Питтнер наблюдали из одной из машин, где они сидели одни, глядя на два тела на дороге.       Торп смотрел на тела под дождем и задавался вопросом, как часто подобные вещи происходили в мире, который оккупировали Питтнер и Гейдж, и он задавался вопросом, в скольких странах третьего мира подобные сценарии разыгрывались на скольких разных языках, разрушая, сколько разные жизни.       — Несчастный ублюдок, — сказал Питтнер, пока они смотрели сквозь залитое дождем лобовое стекло. — Когда, наконец, было принято решение, что ему просто нельзя позволить продолжать свою деятельность, все были удивлены, как быстро его люди были подкуплены. — Питтнер фыркнул. — Безумие в том, что Гейдж бы это понял. Они пошли за лучшими деньгами.       — А как насчет Литы?       — Мы даже не пытались. Мы не смогли бы её купить. По стандартам Гейджа, она была неудачницей, рисковавшей своей жизнью ради абстрактных идей вроде верности, любви и уважения.       — Заботился ли он о ней вообще?       — Если и так, я не уверен, что он когда-либо понимал это так, как… другие люди поняли бы это, — он сделал паузу. — Конечно, я на самом деле не знаю, я знал этого человека долгое время, но…это ничего не значит. Питтнер оторвал взгляд от мрачной сцены, освещенной фарами, и указал на бардачок перед Торпом.       — Открой эту штуку, будь добр. Там есть фляжка.       Торп открыл маленькую дверцу в приборной панели и достал серебряную фляжку, не такую, как для кармана на бедре, но довольно тяжелую и с хорошей вместимостью.       — Давай, — сказал Питтнер.       Торп открутил крышку и отпил. Это был любимый бурбон Питтнера. Он передал его мужчине.       — Он рассказал мне о Грахеде, — сказал Торп. — Об убийце. Это правда?       Питтнер кивнул. — Ага.       — Есть ли шанс, что это потерпит неудачу?       — О, конечно. Такое случается постоянно.       — Но сегодня вечером этого не произошло.       — Нет. — Джанет несла передатчик для тебя, не так ли?       Питтнер ответил не сразу. Он сделал ещё один глоток бурбона, его взгляд остановился на теле Гейджа под дождём на тротуаре. Затем он снова кивнул.       — Мы должны были доставить его сюда. Я подумал, что ты сделаешь всё возможное, чтобы выбраться из Гватемалы незамеченным, поэтому… Она согласилась «помочь» ему. Его люди подделали кошелёк — у него был доступ к хорошим специалистам по электронике.       Торп не попытался удовлетворить свое самое большое любопытство по поводу этого важного аспекта договоренности — почему Джанет согласилась подставить Гейджа для его казни. Он и так знал ответ.       Месть всегда была сильной эмоцией. Он предполагал, что Джанет Питтнер получила то, что хотела, но не верил, что это было то, чего она желала больше всего.       — Потом поездка на такси в Сальвадор, смена Лендровера на Блейзер, ничего из этого не помогло?       — Это одурачило G-2, тех, кто не работал с нами. Как обычно, Аскона играл с нами, а также управлял ситуацией самостоятельно. Его собственная цепочка тянулась до самого Сальвадора и до Панахачеля.       — Как ты узнал?       — У нас бы ничего не было, если бы не жучки в доме Джанет. Это единственный способ, который мы знали. — Питт помолчал немного, его пластиковый плащ издавал те же звуки, что и пальто Дженнифер Миллер четыре дня назад под более холодным дождем. — Это напомнило мне, что мне нужно будет получить от тебя записи Боррайо. Ну, знаешь, тайный тюремный бизнес.       — Что ты собираешься с ними делать?       — Давай, Торп, — сказал Питтнер, передавая бутылку Ксавье. — Не начинай.       Ксавье сделал ещё глоток и вернул флягу Питтнеру. Затем он откинулся назад и вытащил из-за пояса 10-миллиметровый револьвер. Он вытащил обойму из рукоятки, протянул руку между ног и расстегнул молнию на сумке. Он бросил обойму в сумку, а затем пистолет и снова застегнул её.       — Там всё на месте, — сказал он.       — Спасибо, — кивнул Питтнер.       В свете фар агенты G-2 ползали по всему грузовику. Двери были открыты, а капот поднят.       — А что, если они ничего не найдут? — спросил Торп.       — Тогда это всё, не так ли?       Торп ничего не мог сказать о том, что чувствовал Питтнер. Он выглядел таким же мрачным, как всегда, но Торп знал, что для Питтнера внешний вид не имел большого значения.       — Тебе ясно, по-твоему мнению, почему ты приказал его убить? — спросил Торп.       Питтнер протянул руку к приборной панели и включил дворники на лобовом стекле. Он позволил им сделать несколько взмахов, а затем снова отключил их. Машина наполнилась сладким дымным ароматом бурбона в их дыхании. Питтнер сидел, ссутулив плечи, его тело свидетельствовало о том, что он либо полностью расслаблен, либо измотан. Было нелегко определить, что именно.       — Мы пытались отправить его на пенсию разными способами, — сказал Питтнер. — Он сказал тебе, что ушёл от нас?       — Да.       — Он этого не сделал. Нам пришлось его отпустить. Он был мошенником, Торп. Негодяем. Это было так просто. Он совершал возмутительные поступки. Мы пытались обезвредить его, перевести обратно в Лэнгли, облегчить его жизнь. Мы предложили ему максимально допустимую сумму пособий. В конце концов, после того, как вы управляете кем-то так же долго, как мы управляли Гейджем, в тех местах, куда мы его послали, в обстоятельствах… и он выходит за рамки, вы чувствуете половину ответственности. Поэтому мы очень старались. Лично я это сделал. Затем он начал действовать так, как будто никаких правил и не существовало. Он делал возмутительные вещи, играя с нами и Асконой, израильтянами. Делать то, что он делал, — это было всё равно, что выйти под грузовик. Это было провокационно. Причина, по которой он сейчас лежит там, в большей степени его заслуга, чем чья-либо ещё.       — А девочка?       — Она пострадала под перекрестным огнем.       Торп повернулся к Питтнеру.       — Образно говоря, — как можно небрежнее пожал плечами Питтнер.       Торп изучал профиль Питтнера. — Значит, Вы удовлетворены всеми причинами.       — Удовлетворен? — Глаза Питтнера опустились, он откашлялся, сделал большой глоток из фляжки, закрутил крышку и положил фляжку на сиденье автомобиля. — Я ничем не был удовлетворен с двенадцати лет, Торп. И я чертовски уверен, что всё это меня не устраивает.       Единственный оставшийся человек из отдела Питтнера стоял в задней части грузовика, подняв короткий воротник своей куртки от дождя, и разговаривал с несколькими гватемальскими агентами. Он покачал головой, и они закивали головами, а затем он кивнул, повернулся и побежал через тротуар, мимо тела Литы, мимо тела Гейджа к двери машины Питтнера. Питт опустил окно.       — Думаю, мы закончили, Питт.       — Ничего.       — Верно.       Питтнер посмотрел на Торпа.       — Пойдем, — сказал он, и они вдвоем открыли двери и вышли под дождь. Они снова прошли мимо тел, ступая в кровь и дождевую воду, и подошли к задней части грузовика, где шли по слою измельченных кофейных зёрен, которые были размолоты под столькими ногами, что превратились в тонкую пасту, покрывающую тротуар.       Питтнер схватился за полотнища брезента и забрался в кузов грузовика, как это сделали Торп и несколько мужчин, включая американца. В кузове грузовика пахло кофе, и в нём было пусто, если не считать гроба Эрики.       Питтнер на мгновение постоял под навесом брезента, фонарики были направлены на брезентовую крышу, чтобы обеспечить непрямое освещение.       — Попросите пару этих парней открыть это и выложите её здесь, на кузов грузовика, — сказал Питтнер. Это необходимо было сделать, Торп понимал это, но осознание того, что это необходимо сделать, не делало задачу легче. Крышка снялась без усилий, так как Торпу не удалось хорошо закрепить её с помощью шиномонтажного инструмента. Они отложили крышку в сторону.       Гроб был слишком мал, чего Торп раньше не замечал, и партизанам пришлось немного повернуть ее плечи вперед, чтобы затащить ее внутрь. Из-за этого самым простым способом вытащить её было просто перевернуть коробку и позволить её собственному весу сделать всю работу. Они сделали это осторожно, более тщательно, чем сделали бы, если бы девушка не была англичанкой или если бы там не стояли англоязычные мужчины.       Она не вынималась, пока ящик лежал на боку, поэтому им пришлось перевернуть его лицевой стороной. Когда они сняли с неё это, она лежала лицом вниз на кузове грузовика, её руки были плотно прижаты к бокам ярдами марли, большая часть которой покрылась коркой крови. Они с надеждой подняли коробку. Она была пуста.       Никто ничего не сказал, они просто стояли и смотрели на темные пятна на дне коробки и на длинные рыжие волосы Эрики, разбросанные по грязным доскам кузова грузовика.       Питтнер долго стоял там, его помятый костюм казался ещё более помятым, чем обычно, под дешёвым пластиковым плащом. Это был его ход, но он не двигался.       Торп заметил, как несколько гватемальцев обменялись взглядами. Это было почти юмористично, как будто чем дольше Питтнер оставался неподвижным, тем важнее для всех остальных было избегать даже малейшего подёргивания или звука.       Наконец Питтнер сказал: — Прежде чем положить её обратно в ящик, убедитесь, что там с ней ничего не завернуто.       Он отвернулся и вышел из грузовика. Торп последовал за ним.       Дождь сменился тяжелым туманом, падающим легким сверкающим сугробом. Питтнер, даже не колеблясь, прошел мимо Литы и Гейджа, их кровь разлилась по тротуару, огромное количество её растеклось под дождем.       Когда они подошли к машинам, Питтнер остановился, прислонился к одному из крыльев и посмотрел на грузовик.       — Это действительно была автокатастрофа? — спросил Торп.       — Боже, да! — вокликнул Питтнер так, как будто сам с трудом в это мог поверить. — У нас были наблюдатели в Кальварио, и они это видели. Она была с мужчиной, одним из партизан. Парень был на горных дорогах, он ехал как чёрт и выскочил на встречную полосу. Сукин сын выжил, но Эрику выбросило из машины. — Питтнер покачал головой. — Это невероятно.       Почти сразу же из кузова грузовика начали выходить мужчины, работа была закончена. О нахождении «документов» в саване Эрики никто ничего не говорил. Питтнер наблюдал, как они подхватили Литу, отнесли её назад и погрузили в грузовик, а затем он наблюдал, как они забрали Гейджа. Их потребовалось четыре.       — Знаешь, о чем я думал там, в грузовике? — спросил Питтнер. — Я думал… что именно такой я запомню её… её затылок, её волосы, разбросанные по грубому деревянному днищу грузовика, её тело, обернутое окровавленной марлей. Я был ошеломлен, не хотел, чтобы все было именно так… только не в этом образе. Любой из множества других способов… которыми я её знал… был бы предпочтительнее. Но потом, я не хотел видеть, как они переворачивают её, видеть, как они… обращаются с ней… Боже, помоги мне, я останусь в этим до конца своей никчемной жизни…       Питтнер откашлялся. Он становился сентиментальным и, казалось, понимал это. Он смотрел себе под ноги на чёрный асфальт, и легкий дождь стекал по носкам его ботинок.       — Мне жаль, что я никогда не встречал её, — сказал Торп.       — Дело в том, — сказал Питтнер, — Что иногда можно прожить целые десятилетия своей жизни и упустить её суть. Это так чертовски легко сделать, что даже страшно. Зная Эрику, это было именно так. Мы все чего-то хотели от неё, но никогда не понимали реальной ценности того, что она могла предложить. Мы так и не прошли мимо поверхностного, её красоты и сексуальности. Когда мы посмотрели на неё, мы увидели красивую женщину, танцующую с дьяволом, и мы неправильно это поняли. Всё, что мы хотели сделать, это прервать веселье. Мы были слишком искушены, слишком жадны, слишком развращены, чтобы признать, что то, чем они занимались, было не танцем, а борьбой. Правда в том, что мы не совсем понимали, о чём она. И это была наша вина, а не её.

***

      Торпу не составило труда доставить её тело в самолет, летящий в Белиз.       Взлётно-посадочная полоса была немногим больше: полоса асфальта и пара зданий из шлакоблоков, выкрашенных в бирюзовый цвет, и занятая парой охранников, которые почти сбежали, когда увидели, что караван подъехал к взлётно-посадочной полосе, где всё это время ждал таинственный самолет и ночь.       Питтнер и сопровождавший его высокопоставленный офицер G-2 беседовали с двумя охранниками, и самолет Торпа поднялся в воздух, в то время как небо на востоке стало серым.       Полёт длился немногим более двух часов и находился на высоте, которая позволяла Торпу наблюдать за меняющейся местностью, когда они пересекли Сьерра-де-Чама и упали в обширную низменность Петена, состоящую из лиственных лесов и сухих джунглей, с тонкими столбами дыма, поднимающимися прямо от пожаров поджогов фермеров, сезонных болот и широких, раскинувшихся саванн.       В мгновение ока они повернули к Карибскому морю, которое они сначала увидели как серую дымку, которая продолжала менять все оттенки и градиенты синего и зеленого с меняющимся светом, пока они не сделали круг и не приземлились над бирюзовой водой на частной полосе в Белиз-Сити.       Торп организовал доставку Эрики в частный морг, где она оставалась, пока он наводил справки через своих пилотов среди людей, которые знали людей, которые знали осторожного патологоанатома, который мог бы провести вскрытие в присутствии столь же осторожного капитана полиции, который был уполномочен составить и подписать все необходимые белизские документы, необходимые для выезда Эрики из страны.       Когда всё это было организовано, патологоанатом начал вскрытие уже поздно вечером, но всего через несколько минут после начала он извлёк небольшой пластиковый конверт из-под грудины Эрики Миллер, где образовалась рана, вызванная автокатастрофой.       Оказалось, что доктор Арис Грахеда всё-таки использовал Эрику Миллер в своих целях, как и предсказывал Тейлор Гейдж, хотя и не совсем так, как представлял себе Гейдж.       Никто из них не мог себе этого представить, догадался Торп, но печально известные досье генерала Луиса Асконы Контреры наконец-то покинули Гватемалу. И дочь Дженнифер Миллер наконец вернулась домой.       Однако история Эрики Миллер не закончилась для Торпа ещё долгие месяцы.       От имени Мари Фосслер и её сыновей он взял на себя всю бюрократическую волокиту, необходимую для возвращения тела её мужа.       Это было жестокое и отвратительное дело, коррупция среди чиновников приводила к обещаниям и задержкам, а когда дело достигло абсурдных размеров с возмутительными «требованиями» средств, Торп сообщил Политическому отделу американского посольства, что им лучше вмешаться и прекратить фарс. Тело Фосслера вернули через несколько дней, документы были оформлены, испытания подошли к концу. Торп никогда не мог понять, почему Питтнер ничего не предпринял с самого начала; он вряд ли мог не знать, что происходит.       Незаконченные концы истории, которая разыгрывалась ещё в Гватемале, пришли к нему как повторяющийся сон, который представлялся в виде периодических сцен в виде анонимных писем из города Гватемала. Первыми пришли две вырезки из новостей: одна из «La Prensa Libre», другая из «El Gráfico» — двух ведущих ежедневных газет Гватемалы.       Они были краткими и рассказывали о смерти сорокатрехлетнего американского туриста Тейлора Ли Гейджа, который перенес сердечный приступ во время глубоководной рыбалки в заливе Аматик недалеко от Пуэрто-Барриоса в департаменте Исабаль.       Господин Гейдж приехал из Спокана, штат Вашингтон, и у него остался брат Роберт Гейдж из Форт-Майерса, Флорида, с которым он ловил рыбу, когда умер. Статьи были краткими и идентичными в обеих газетах.       Второе известие пришло через несколько недель, снова две статьи из «La Prensa Libre» и «El Gráfico», в которых была зафиксирована случайная смерть американского журналиста-фрилансера. Джон Бейн умер от травм, которые он получил, когда его машина разбилась во время путешествия «на высокой скорости» по северному берегу озера Атитлан. Господин Бейн, как говорилось в статьях, прожил в Гватемале всего несколько лет и специализировался на рассказах об «индийских ремеслах» и статьях для туристических журналов. Обе истории были краткими и идентичными в обеих статьях.       В начале июля, когда короткая, но сильная зима уже давно прошла, а изнуряющая жара вернулась в Нью-Йорк и надолго укрепилась, Торп получил печатную программу некролога с похоронной мессы по доктору Арису Грахеде, который только что умер.       Он был похоронен в самый разгар сезона дождей на Кипарисовом кладбище в Гватемале.       Некролог представлял собой скучный документ на несколько страниц, в котором описывался порядок службы, пение гимнов, вознесение молитв. Там была фотография Иисуса Христа, молящегося в Гефсимании, с глазами, устремленными к небу.       Там же была краткая биография доктора Грахеды, в которой подчеркивались его академические награды в колледже и достижения в медицинской школе, включая специальный грант, предоставленный ему Медицинской школой Университета Джонса Хопкинса для изучения тропических болезней после завершения стажировки. После перечисления его академических достижений было просто указано, что он занимался медицинской практикой в ​​своем родном городе Гватемала. Его хороший друг доктор Биндо Сальвиати произнес панегирик. Доктор Грахеда умер от осложнений, вызванных приступом аппендицита, который он перенес во время отпуска среди пирамид майя в Петене.       Шесть месяцев, прошедшие между тем моментом, когда Торп покинул Гватемалу с телом Эрики Миллер, и объявлением о похоронах доктора Грахеды, заставили Торпа поверить, что убийца из Кайбиле действительно промахнулся в ту дождливую ночь в январе.       А что тем временем случилось с доктором Грахедой?       Торп за это время ничего не услышал и предположил, что Грахеда мёртв.       Как он жил эти шесть месяцев? И как он на самом деле умер?       Торпу стало странно, что он уже скорбел по доктору и что много раз за последние шесть месяцев он думал о нем в прошедшем времени, пока он на самом деле был еще жив. Теперь ему пришлось снова горевать о нём.       И он также чувствовал себя виноватым, потому что потрясающая реакция, которую ожидал доктор Грахеда после публикации микрофильмов документов, которые Торп вынес из тропических лесов Альта Верапас, не произошла. В последующие месяцы доктор Грахеда, должно быть, напряженно ждал, пока средства массовой информации не увеличат внимание к скандалу, раскрытому его статьями, только для того, чтобы спустя месяцы и месяцы понять, что из этого вообще ничего не вышло.       Мрачный факт заключался в том, что сам Торп потратил немало времени и средств, чтобы убедиться, что документы дошли до самых уважаемых журналистов и специалистов, интересующихся делами Центральной Америки во всех отраслях СМИ. Но средства массовой информации были любовницей, пользующейся большим спросом, и любовницей, которая требовала многого от своих поклонников. Гватемала?       Был водоворот Восточной Европы, переворот в стране, были огненные бури ненависти на Ближнем Востоке.       Грехи генерала Луиса Асконы Контреры были смыты кровью других ужасов в других местах, где Соединенные Штаты вложили гораздо больше денег и подвергались гораздо большему риску. Кроме того, Гватемала уже отошла от языческих обычаев. Это уже была демократия.       Доктор Грахеда, должно быть, осознал всё это с самоубийственным отчаянием, когда прятался и потел в джунглях Петена.       Должно быть, это преследовало его, когда он лежал без сна темными ночами, наполненными цикадами, и вспоминал свое короткое время, проведенное с Эрикой Миллер, и то, как вместе они мечтали собрать истину, настолько могущественную, что её открытие приведет к искуплению за всех поруганных и убитых детей.

***