Гармония, или Кто скрывается за личиной Бобби, какое отношение к миру и людям имеет Река и почему общение с тем безымянным типографом нарушило жизненный порядок Бобби-Эйвери

Ночное царствие наступило в мире, когда день с верным светилом ушёл за горизонт: внутри древних замков Уэльса ползли мгновениями тени предметов, освобождаясь от их личины и свободно раскидываясь на своём теперь родном просторе; горы Шотландии покрылись тёмными уборами, поля тонули в расплывчатой тьме, и изредка те и другие озаряла холодным, бледным потусторонним светом луна, когда вечно, бесцельно бредущие облака не затемняли случайно её; обрывы Северной Ирландии, неизменно и бесконечно устремлённые в голубую даль, стойко и величественно принимали слабые удары дремотных волн об своё голое туловище; Англия, освещённая цепями фонарей - уличных, транспортных, квартирных, сияла тусклой желтизной, но вместе с ней из углов как-то отстранённо и устало веяла меланхолией тьма. Два полисдроида-мужчин шли бок о бок, вдоль жилых зданий и вели разговор о чём-то смутном. Погружённый в туманные раздумья, мужчина, в плаще, очках, с помятым портфелем, механично двигался в мировом пространстве. Кошка, в бело-оранжевом окрасе, наблюдала сидя перед окном со странным любопытством призрачный Ватерлоо-роуд. Вот идёт какой-то робот: медленной походкой направляясь домой, в платье, с оголёнными руками, не примечала мира и людей вокруг, её же выражением лица овладела в эту ночь задумчивость. Это Бобби в гражданской одежде. Сойдя с Ватерлоо-роуд и оказавшись в одном из жилых районов, она вошла в подъезд пятиэтажного здания и поднялась на четвёртый, пропуская мимо глаз разрисованные стены трёх этажей: на первом запечатлена абстрактная картина линий, геометрических и диких форм, пересекавших друг друга в сверхъестественном измерении; на втором - многообразие распустившихся красочных цветов; на третьем - маленькие разноцветные прямоугольники, создававшие вид кирпичной стены. В коридоре Бобби достала ключи - звонкое трение их друг о друга раздалось в бесшумном пространстве - и отомкнула замок двери, после чего вошла, скрывшись от всех и всего. Наконец, перед нами предстаёт Эйвери. Но, прежде чем начинать узнавать её, ещё рано: распорядок дня Бобби ещё не закончен. Она повесила платье на один из крючков возле двери, ботинки положила в ящик с дверцей, рубашку одела на пластмассовые плечики и нацепила их на деревянный круглый, поперечный брусок в шкафу и ушла в ванную; там, озарённая ярким светом лампочки, осмотрела себя в зеркале (на самом деле её мало что удерживало там: она лишь хотела убедиться, что каких-либо изменений, по крайней мере на её лице, не произошло), вымыла пластинчатые ладони (хоть и микробы вряд ли способны навредить значительно ей, но не исключён какой-нибудь визит подверженного им человека), в спальне переоделась в лёгкие пурпурные штаны, жёлтую футболку и вернулась в гостиную, которую стала осматривать (но, скорее, не для того, чтобы обнаружить и тут изменения, а потому, что растерялась от быстро исполненных предночных задач повседневности), затем расположилась в кресле с подлокотником-столиком, на котором покойно лежала единственная прочитанная ею с живым интересом книга <<Идеи I>> Эдмунда Гуссерля. Его размышления о всеобъемлющем единстве мира и сущностей, порождаемом благодаря индивидуальным истинным сутям последних, помогли Эйвери досконально и в высшей степени познать себя - Эйвери, личину - Бобби - и обличие - полисдроида. Стоит ли вдаваться в причины создания и ношения ложных масок - форм - для мира и людей? Хоть Уильям и Эйвери испытывали в некотором роде удовольствие от мистификации себя, но это происходило больше по обоснованной причине, чем по прихоти: и мир, и люди (общество, в случае с Уильямом) признавали, но не принимали их. Точнее, в том или ином отклике на существование каждого из них отсутствовало нечто, что, казалось, раскроет Уильяма и Эйвери всем и всему; вдобавок к этой требовательной и сокровенной нужде сами их чувства настолько откровенны и прозрачны, что запутываются в истине и лжи между собой же и теряются в чувствах остальных, а подавно и в предмете, лишённом каких бы то ни было чувств. Они, полиморфные создания, томимые призрачными сомнениями, не могли поверить в истинность собственного существования. Словно художник спрашивает о какой-нибудь личной детали не из семейной, или рабочей, или творческой жизни, а из самого существа, на что удивлённый заказчик ничего не находит ответить, уходит в задумчивость над этой деталью, а художник, печально вздохнув, дописывает портрет, но неполный; по окончании он и заказчик смотрят этот портрет, но каждому из них мнится, и всецело верно, что во всей фигуре, позе, выражении лица, обстановке, в предметах украшения зияет пустота размером со смехотворную точку. В то время как Уильям боролся с Бездной - неизвестным началом, а может быть и со своим концом, изнемогал от неё и бесплодных поисков Уильяма Истинного в ней, что беспокоило Эйвери и заставляло думать о себе? Река. Она, размеренная, с бесконечными рядами густых деревьев по обеим берегам, вечно голубым небом, усеянным одинокими облачками-странниками, течёт и уносит Эйвери в единственном направлении - вперёд (как та поняла это? Где-то в самой тёмной глубине собственной сущности Эйвери знала истинное направление Реки). Бездна лишала Уильяма покоя своим ужасом, таинственным могуществом и таким же происхождением себя. А Река не беспокоила, не ужасала, не ввергала Эйвери в свирепый омут чувств и мыслей, а лишь наводила на неё (что горестнее тех бедствий Уильяма) смиренную печаль - печаль от невозможности повлиять на течение (да что уж там, обнаружить сами истоки Реки!) - и выбрать своё направление не только в речном пространстве, но и мировом. Её путь поиска решений, преодоления трудностей и разрешения, кажется главной, проблемы жизни был схож с путём Уильяма, но был различен по восприятию: если он реагировал чувственно-болезненно и отчаянно-стойко, то Эйвери - тоскливо-равнодушно и смиренно-объективно. Она уже не пыталась найти истоки и причины происхождения Реки, а старалась приспособиться (как это ни печально для её истинных желаний) к ней, миру и людям, только касающимся настоящей сущности полисдроида Бобби. В отличие от Уильяма и его тщетных попыток разрешить загадку Бездны, Эйвери преуспела во внешней реальности: она казалась для мира и людей более близкой и однородной, чем те десять лет назад, тайно и искусно совершенствуя ложное обличие. Совесть иногда мучила её: она втайне врёт миру и людям, но всё-таки было главное для Эйвери то, что она не врёт хотя бы самой себе (если бы какой-нибудь человек вдруг обратился к ней с просьбой рассказать ему её истинные чувства и мысли обо всём, она бы искренне так и сделала, готовая к любым реакциям и последствиям). Выходит так, что Эйвери сейчас печальна и задумчива оттого, что чувства, всполошившись после относительно тихих десять лет, прошедших с момента ухода от проблемы Реки и рокового момента решения приспособиться к обременительным условиям существования, отчаянно накинулись на неё, чтобы принудить изменить этот выбор? Да, и Эйвери об этом догадывалась. Чувства моделей <<Sterling>>, типа полисдроид были поначалу бедны. Нет, конечно они чувствовали холод, тепло, даже некие формы блаженства и боли, однако чувства медленно и трудно поддавались анализу со стороны сознания, тем более не сразу приближали к истине предмета, к которому относились; Эйвери принадлежала тому типу полисдроидов, что оснащен более глубокими чувствами, чем у остальных роботов этого типа, но сам факт несовершенства её восприятия побудил изучать себя, и внимание Эйвери привлекла феноменология; после прочтения трудов по ней (преимущественно под авторством Гуссерля) она теперь пребывала в постоянном размышлении своего непроницательного сознания. Если ноэзис так не догадлив, как Эйвери смогла увидеть и почувствовать Реку? Неизвестно: явление её было так велико, что все неповреждённые электрические схемы, провода чувств (либо иллюзии чувств) и само сознание оно временно замкнуло в мгновение странной и несколько чужеродной гипнофании, и такое отрешённое состояние Бобби могло напугать людей, если бы они взглянули на неё случайно в тот момент. Эта гипнофания впервые явилась двенадцать лет назад, и, к счастью, наедине с Эйвери; она и позднее переживала, наблюдала её, но уже не так явственно и чутко, как в первую встречу. Сколько же лет Бобби-Эйвери, чтобы мы смогли представить приблизительно её жизненный опыт? Двадцать. Немного, но по знаниям и опыту в повседневной и сущностной жизни Эйвери старше Уильяма на двадцать пять лет, если не на тридцать. Она выучилась на полицейского в учреждении, предназначенном для роботов и обучения их основам жизни и профессиям (поспешу заметить, что в мире Уильяма и Бобби общество привыкло к вольным роботам и признало их, наделённых равными с людьми правами, не ограниченных в свободе выбора и способных жить как и они, то есть: платить налоги за дом, машину, вступать в браки, выполнять государственный, общественный и прочие долги), успешно сдала экзамены на полицейскую службу в Северной Ирландии и была принята. Спустя три года за видимые успехи там её перевели в полицию Уэльса, затем, прослужив в том регионе семь лет, уволилась, вступила в полицию Шотландии, а там минуло уже десять (и как раз отметили, впервые за двадцать лет службы в разных регионах, к изумлению педантичной и серьёзной Бобби, её день рождения с инициативы шефа-суперинтенданта Альберта, который втайне любил её больше всех подчинённых и, к слову, в день подачи ею заявления об увольнении поначалу уговаривал её остаться, но в конце концов принял и одобрил его), потом со второй попытки поступила на Столичную службу Большого Лондона (лишь недавно она живёт в одном пространстве с Уильямом). Двадцать лет службы в полиции оставляет неизгладимый след, словно вся внутренность несовершенной системы справедливости, настижение бездушной ко всем судьбы и пороки человеческого существа продолжают, даже в спокойной и чистой обстановке, тревожно обволакивать тебя липким слоем отвратительно проникновенной грязи, от которой нелегко избавиться; и остаётся это до конца жизни-пляски. Эйвери подошла к окну отвлечься от мыслей: по Ватерлоо-роуд шла семья - мать с пакетами в руках и двумя резвящимися детишками. Один из них шлёпнулся о тротуар, моментально зарыдал и заныл, и, пока второй думал, глядя на первого, превращать ли жалобно-детскую арию в величественный, пронзительно громкий дуэт, мать положила пакеты, подняла своё ноющее дитя, обняла и утешила его словами и ласками; а когда убедилась, что он успокоился, то потянулась к второму, так как побоялась, что и тот затянет ту же песню, но из зависти к первому. В итоге она одарила каждого материнской любовью, отпустила обоих, подняла пакеты и продолжила, наблюдая за теперь спокойно шедшими детьми, путь домой. Эта сцена породила в Эйвери массу неприятных чувств, связанных с материнством и потомством; её ноэзис начал поиск утраченной ноэмы этих двух составляющих семьи Она часто представляла себе картину семейной идиллии: её дочь бегает по лугу в разгар лета, восхитительно цветистого дня, то разводя руки в стороны, точно она самолёт, то поднимая их, как будто славила древнее божество света. Картина живописная и романтичная, но её такой лицезрела Эйвери лишь поначалу: затем наступала объективность, разбивавшая раму семейной идиллии на осколки, а картину рвавшая на лоскуты. Прошёлся - но уже не вспомнить где и когда - некий слух, будто учёные из Нидерландов создали прототип искусственной репродуктивной системы, которую можно встроить в робота, но само слово <<слух>> и нередкая среди учёных мечтательность, часто уносящая в фантазию уже совершённого и процветающего, да и беспристрастная самокритика Эйвери (впрочем, немного близкая самокритике Уильяма, хотя у него она приобретает ярко эмоциональный, и часто самоукорительный, оттенок), сразу отсеивали возможность воплотить эту мечту в действительность; к этому прибавлялась и главная, важная реалия, которой придерживалась Эйвери: ребёнок - плод и труд отца и матери. В альтернативной реальности она, возможно, стала бы матерью-одиночкой и испытывала бы исходящие от этого трудности, тем более было бы ещё сложнее, если бы она работала в той альтернативной реальности тоже полицейской, но, тем не менее, во всех возможных реальностях она ради ребёнка не пожертвовала бы такой работой: ей нравится эта профессия, несмотря на трудности и явления гнетущей обратной стороны жизни, с которыми столкнулась и которые до сих пор лицезреет; реальность же, где она превратилась в домохозяйку, кочует с одной работы на другую, кормит, поит и пеленает, воспитывает ребёнка и бережно следит за ним, сосредотачивая на него всё внимание и всю свою жизнь, заставляла её пластины пускать по всему телу чувство остро выступивших мельчайших железных волос (интересно, что послужило прототипом подобного чувства мурашек?); причина же мечтать о ребёнке, а следовательно и о семье, происходила не из священного долга продолжать род - каждую уникальную единицу жизни, а от одиночества. С тем же успехом она могла бы завести вместо ребёнка какого-нибудь питомца, и, осознавая и замечая эту истину, Эйвери была против такой идеи: приятно, когда кот или собака, видя расстроенного хозяина, подбегает к нему и всем своим присутствием, телодвижением отражает направленные на него приступы печали; но вряд ли один из них заговорит слаженно и искренне, обнимет и поддержит, говоря, помимо <<Мяу!>> или <<Гав!>>, утешительные слова, и начнёт рассуждать над причиной снисхождения до хозяина вредных эмоций, из добрых побуждений желая помочь; и оба, безнадёжно далёкие от его мыслей, затем побегут к полупустой миске и лапами, голосом начнут намекать на кое-что упущенное, нисколько не вдаваясь в подробности самой личности и самой жизни их хозяина. То одиночество Эйвери относилось к пространству: она плавает в Реке, но, кроме дремучего леса, самой Реки, крутых берегов, облачного неба, никого и ничего не было рядом с ней. Размеренная, одинаковая рутина. Эйвери не особо размышляла над телом, душой, уж тем более духом, как это делал Уильям; Эйвери не томилась причиной происхождения и влияния Реки, в то время как Уильям считал свою Бездну космогонией Уильяма Истинного и очагом относящихся к тому остальных проблем; Эйвери не отождествляла себя с призраком, как то подсознательно, неведомо для себя совершал Уильям. Что же искала и чего желала достичь Эйвери? Заполнить одиночество пространства: чтобы в Реке плавал кто-нибудь с ней, но не барахтался, пытаясь противостоять таинственным и могущественным силам, не цеплялся за Эйвери, надеясь её как-нибудь вовлечь в своё нарастающее отчаяние и тщетный поиск решения, не окатывал равнодушную Реку и смиренную Эйвери гневной речью и порывами жалоб, а видел, чувствовал, мыслил только Эйвери, Реку и её вечный пейзаж. Эйвери уже знала, кто Бобби и кто она: каждая была очевидна и упорядоченна, и потому однажды Эйвери пыталась сбросить с себя личину Бобби и по-настоящему раскрыться, однако мироустройство, или движение событий и случаев, помешало ей это совершить, и к бесценному благу. На первом свидании, в годы службы в Уэльсе, она сидела одиноко за столом в кафе, по ту сторону окон которого горел в ночи Рексем, и ждала молодого человека, с кем недавно познакомилась; но позже выяснилось, что его арестовали двое полицейских за продажу незаконных наркотических веществ и увезли в полицейский участок. Второе свидание (или попытка), уже в Шотландии, было сорвано самой Эйвери, когда она, в голубом, опоясанном синей лентой платье, с жемчугами на шее, увидела при свете фонарей (спасибо им!) Килмарнока свою потенциальную любовь - мужчину тридцати лет - снимающую суетливо и боязно кольцо, после чего сразу незаметно ускользнула из ресторана, а её догадки подтвердились на следующий день: этот мужчина был женат. Третье свидание не состоялось, но предпосылки его существовали: расстроенная собой и двумя неудачными свиданиями, Бобби, на службе в той же Шотландии, неохотно принимала флирты коллеги, сержанта Фердинанда, который являл собой прекрасный пример в меру безумной, слепой и далёкой от реальности любви. Фердинанд, конечно, влюбился в неё не из-за каких-либо тайных пристрастий или помышлений, а действительно по любви, но дальше общения, переживания блаженных любовных чувств и размышления о туманном, лишённом всякого объективного и взрослого построения будущем Фердинанд не двигался, и даже не стремился двигаться. Бобби ничуть не скрывала себе, что внимание такого статного, красивого, доброго человека двадцати семи лет льстило ей, но и только. Два года Фердинанд добивался от неё признания его существования и целей, и Бобби, после достаточно долгого общения с ним, наконец признала Фердинанда, его любовь и происходящие от неё цели, одарив влюблённого своей редкой улыбкой. Но когда Фердинанд упомянул, общаясь с Бобби, невзначай о семье, то она поведала ему собственный взгляд на семью, будущее, в которое она вовлечёт его, и возможные трудности взаимоотношений (о Реке она промолчала из осторожности). Как только Бобби заметила выпученные глаза Фердинанда и оглупившее его лицо недоумение, она всё поняла, объяснила ему сложившуюся ситуацию и хладнокровно, но всё же с некоторой толикой сострадания изложила разницу между их мировоззрениями, прибавляя для устрашения термины <<феноменологическая редукция>>, <<интенциональность>> - <<ноэзис>> и <<ноэма>>; в итоге она получила желанный результат: Фердинанд неловко что-то пробормотал, якобы вдруг вспомнил, что на работе кое-то забыл и ему надо срочно туда съездить на своей <<панде>>, и Бобби, притворившись, ответила: <<Хорошо. И кстати, Фердинанд, поговори с Элизабет: с ней будет куда лучше, чем со мной>>. Её совету Фердинанд тайно внял: через неделю он снова был влюблён и рассыпал всюду, вокруг констебля Элизабет слова любви, верности и описывал планы их будущего; Бобби же, утомлённая своими попытками раскрыться миру, меланхолично признала любовь Фердинанда и Элизабет и мысленно пожелала им хороших благ. (К тому времени, как Эйвери-Бобби переехала в Англию, те поженились, купили дом в Глазго и теперь вместе счастливо живут там и ждут рождения ребёнка.) Тот безымянный типограф разжигал в ней любопытство, особенно после того откровения во время поездки с ним до Даунинг-стрит. Гуссерль ей, однако, не смог помочь разобраться в своих чувствах по поводу него. Она вспомнила первую встречу с ним: глаза заворожительно проницали всё её существо, будто Бобби и Эйвери тотчас стали видны ему; лохматые волосы превращали его в милого простодушного дурачка, вспоминая вид которого Эйвери едва сдерживала улыбку. Но, кроме этой внешности, что-то и внутреннее притягивало к нему. Эйвери подумала о встрече с этим типографом. Вдруг выйдет неудача? И хотя Эйвери удерживает чувства и приливы их, но всё-таки срывы происходили. И они, чувства, пугали Эйвери: в начале службы в Северной Ирландии Бобби выстрелила в плечо мелкому преступнику, который вынул из пазухи карманный револьвер. Свидетели попались ей самые обывательские и даже несколько глупые: едва ли не все жители Ньюри обвинили её в превышении полномочий, безжалостности к пострадавшему, которого кругом знали добрячком с самого приезда его и не наблюдали в совершении преступлений, и за ними, к несчастью, потянулся сам мэр Ньюри, объявив поступок Бобби безосновательным и страшным для всех, поскольку она, будучи железом от рождения, могла беспрепятственно задержать преступника, выдержав без каких-либо колебаний и последствий удар маленькой пули. Скандал так быстро разгорелся, что всё было объято пламенем гнева и всюду требовали прилюдной казни виновной за то: уже собирались всеми возможными средствами уволить Бобби с работы и закрыть ей возможности найти другую, ограничить в передвижении и лишить многих прав, то есть превратить её жизнь в кошмар. Наблюдая происходящее и усмехаясь этому, главный констебль Генри, под начальством которого служила Бобби, узнал от неё подробности произошедшего: в небольшом парке, который, казалось, в тот час был безлюден, мать выгуливала своего младенца в коляске, и, по роковому стечению обстоятельств, преступник ринулся туда. Когда Бобби почти догнала его, он вынул из пазухи револьвер и собрался было взять в заложники мать с младенцем, но Бобби молниеносно выстрелила ему в правое плечо, отчего преступник упал и растерялся, и Бобби удалось в эти мгновения задержать его. Сэр Генри навестил ту свидетельницу из парка, и она подтвердила в ходе разговора изложенную Бобби версию случившегося. Главный констебль упрекнул её в умалчивании фактов, которые она могла поведать полиции во время устраивания жителями и мэром города суда, и стыдливо призналась: соседи принудили её - и с угрозой, и с ободрением - не давать показаний и молчать до окончания процесса. После Генри обзвонил всех знакомых из остальных регионов предоставить досье и любые сведения о том преступнике с револьвером. В это время мэр всё больше склонял совет к необходимости выгнать Бобби, а затем и остальных полисдроидов, приукрашивая это всякими политическими предлогами и благими намерениями (о меддроидах и строительных роботах тактично не упомянул). И вот вечером, когда устроился совет, Генри прибыл со своим помощником Дональдом и вручил мэру, членам совета копии показаний, подтверждающих историю Бобби, и длинный перечень злодеяний, совершённых тем преступником (если сравнивать его недавно сорванную Бобби попытку угнать автомобиль с остальными злодеяниями, то преступление - сущее ребячество), и сообщил, что если Бобби, да и вообще любого полисдроида, попытаются поувольнять и выгнать самовольно да по такой невразумительной причине, то их ждёт встреча с генеральным прокурором Северной Ирландии - несколько участников разгорания инцидента признавались, что сам мэр обещал им награду после удачного совершения плана, - а также встреча с директором по общественным связям компании <<Sterling>>, откуда и вышли полисдроиды, ныне находящиеся в Ньюри, в том числе Бобби, и он, раздражённый таким дерзким решением, наверняка втянет в возможный конфликт и главных констеблей Уэльса, Шотландии, и самого комиссара Столичной службы, а возможно и весь парламент Великобритании. Мэр, совет да и весь Ньюри притихли; в итоге Бобби не уволили, и она поблагодарила главного констебля Генри за его помощь. (Однако, долгое время жители города продолжали на неё и других полисдроидов недоверчиво глядеть, а на работе Бобби встречали холодным взглядом и на всякий случай приставили к ней напарника, чтобы ещё раз не вышло подобного инцидента; позднее она перестала быть одним роботом на службе: приняли, как минимум, ещё четырёх полисдроидов.) Поднимаемая всем этим буря гневных чувств не исчезла и была направлена на случайную жертву; последствие этой бури - разбитая вдребезги раковина в ванной, прошлой квартире Бобби, где её каждое существо: и Бобби, и полисдроид, и Эйвери - лицезрело одним давлением правой руки разломанную на куски раковину и испугалась общей силы, общих чувств и выбранной теми жертвы. С тех пор Эйвери научилась удерживать чувства, а их порывы, тем более взрывы, рассеивала читая какой-нибудь бульварный роман, или выполняя какие-нибудь физические упражнения, или пребывая в тишине, одна со своими мыслями, образами, воспоминаниями... Не впадает ли Эйвери в крайность по поводу отношения к вопросу встречи с тем безымянным типографом? В случае ошибки она не будет долго печалиться о своём решении, однако и возможность испытать то же самое разочарование, что и в прошлые разы, ей не доставляла удовольствия. Безымянный типограф казался ей хорошим потенциальным партнёром (но не любовью): от него точно исходит инициатива во всём и тем самым решает проблему Реки - Эйвери не будет одинока в пространстве, так как будет плавать с ней человек, не отягощённый постоянно спокойным течением, Рекой и её вечным пейзажем, и разделять с ней все её существа - Эйвери, Бобби, полисдроида, и любить её... Она всё-таки произнесла <<любить>>; усмехнувшись себе, Эйвери перестала обходить гостиную и стала придумывать план действий. Эйвери решила встретиться с безымянным типографом, но не сменит служебную одежду на гражданскую: склонная к проверкам и экспериментам, она желает узнать, найдёт ли он (если вообще обнаружит) её истинное существо - Эйвери? Отчётливо осознавая устроенную вокруг личностей и истин игру, Эйвери приготовила фразы-ловушки, версии происхождения Реки, сам рассказ о ней и её влиянии, кое-как удобную модель собственного восприятия и мировоззрения, ещё о чём-то подумала и легла в кровать, укрылась одеялом, подключила идущий от генераторного настенного аппарата шнур, убрав волосы, в шейный разъём - приятный всплеск протекающего тока прошёлся по ней - и закрыла глаза на час, после чего наступил сон (как роботы её модели засыпают? Если подождать закрыв глаза в течение часа, система включит режим сна. А что происходит с ними, когда, например, они не подзарядились, а электрическая батарея полностью иссякла? Ответ последует дальше, тем временем пусть она предаётся мечтаниям о разнообразных вещах, смутно проступающих в её снах).