Катарсис, или Темза и Литлвуд случайно становятся участниками, свидетелями откровений между Уильямом Истинным и Эйвери, а также выплеска их всех потаённых чувств

В пятницу потряс Уильяма звонок от Бобби: её голос раздавался из телефона, сладко проникая в слух, волнуя мысли и поражая как мелодичностью, так и странным отзвуком высокого, упорядоченного голоса. Бобби предложила Уильяму встретиться вечером в парке Литлвуд, расположенном по другую сторону реки Темзы. Как только он пришёл в себя, то засомневался, уже собрался отказать, но вспомнил знакомую боль телесного и мысленного созерцания существа по имени Бобби и согласился, решив раз и навсегда покончить с этой болью и продолжить собственное движение вперёд. Едва прошёл суетный, отрезвляющий день и наступила размеренная, опьяняющая ночь, как Уильям обнаружил риск опоздать ввиду рабочей суматохи в типографии: какую-то важную партию книг не доставили, и Ричард, рассерженный, обзванивал коллег по издательству, чтобы найти затерявшихся водителей с грузом; Томас и Шон - Герберт лежал больной дома - поссорились с ребятами с первого этажа, так как те, не выспавшись после ночной смены, отправили второму этажу книги с плохо обтёсанными страницами, на гневные восклицания же Шона они ответили редчайшей у них руганью, отчего и тот, и Томас, случайно услышавший её, в лёгком шоке оставили их и ушли обратно на свой этаж, где, конечно, обиженные, рассказали о неслыханной халатности тех коллегам и начальнику, на что последний, впрочем, не обратил должного внимания, занятый поиском важной партии книг; Анна и Фрея устало, претерпевая мигрень, стучали по клавишам клавиатур, жалуясь друг другу на медленную скорость обработки запроса и отклика на действие, втайне скрывая друг от друга взаимную неприязнь, возникшую после какого-то личностного конфликта между ними. Уильям Типограф и некоторые остальные работники задержались, дождавшись поздно сориентировавшихся водителей и приняв их груз, и, разбирая важную партию книг и начиная работать над каждой, сетовали то на перегруженный транспортный трафик, то на топографическую глупость водителей, то вообще на плохо задавшийся день. (Всё это усугубляла и речь начальника Ричарда на собрании, где предупредил о последней рабочей недели, и следующим за ней увольнении, и, внезапно, не о слиянии их типографии с хокстонским издательством <<Мировая классика>>, а о <<поглощении>> её кардиффским книжным конгломератом <<Наследие мысли>>, производящим книжную продукцию исключительно механизированным трудом.) Уильям закончил работу усталый, как и остальные, и, теперь Уильям Поэт, не переодеваясь в будничную одежду направился на автобусе в Литлвуд. Со станции он испуганно спешил на встречу, боясь не встретиться с Бобби. Фонари запечатлевали его возящуюся тень; автобусы, проезжавшие мимо и издававшие кряхтение и мимолётный, едва заметный звук трения колёс о грунт, словно насмехались над суетливым Уильямом. Ворота, затенённые деревьями с густой листвой, сторожили парк, этот удел природного царства. Обегая скамейки, тропинки, аллеи и всюду встречающие плеяды цветов - всё пребывало в смиренном покое одиночества -, Уильям, мало-помалу погружаемый в ужас, не находил Бобби. Наконец он её нашёл: она сидела на скамейке в дальней части Литлвуда и смотрела на горящие вереницей огней улицы, освещённые тусклым светом другие парки и льющиеся машинные, людские потоки за рекой. Бобби повернулась и остановила на Уильяме напряжённый взгляд. Он подошёл к ней с приятным жжением внутри, но и с безмерно давящей виной. Бобби встала перед ним. - Прежде чем вы успеете сформулировать и утвердить приговор надо мной, я приношу всевозможнейшие извинения: обстоятельства, над которыми я не властен, вынудили опоздать. Бобби долго не отвечала сложив руки за спиной. - Значит, не личные обстоятельства... так? - Да. Пока ответа не последовало, Уильям рассматривал её: одинаковый с ним высокий рост забавлял, униформа же вселяла в данных обстоятельствах как страх перед возможным правосудием, так и привлекательность той, кто носил её. - Ладно, я вам верю. - А в каких обстоятельствах не поверили бы? - лукаво спросил Уильям и улыбнулся. - Не хотела вас обидеть ненароком: как привычка, многие обстоятельства я часто отношу к зависящим от человека факторам. - Думали, что я откажусь от встречи, потому что вы полицейская или же робот? Бобби на это не ответила и, кажется, расстроилась. - Простите, случайно вырвалось. Оба замолчали. Ветер неловко прошёлся среди них, колебнув одежду и волосы каждого, участки постриженной травы, блекло пахнущие цветы и тоскливые листья на деревьях. - Вы не успели переодеться? - заметил Уильям. - Вы, я смотрю, тоже. И кивнула в сторону его плеча. Там покоилась с ничтожным величием пыль. Уильям стряхнул её и осмотрел себя на возможное наличие остальной. <<Что за начало!..>> - раздражённо подумал Уильям. Бобби блуждала у скамейки, от скуки считая её доски и рассматривая железную, почерневшую от влаги кайму. - Я так и не знаю вашего имени. Она остановилась. - Бобби. - Или, сэр Бобби, вас привыкли так прозывать коллеги, не удосуживаясь обращаться по имени, или произошла ошибка в подборе его при вашем рождении. - Встречный вопрос, мистер Остряк: а как ваше имя? Пока для меня вы - Безымянный Типограф. Уильям сдержанно улыбнулся, досадуя на прикрытые слабыми остротами неуклюжие подступы как его, так и Бобби. - Эта майевтика раздражает: мы ходим вокруг да около, ничуть не приближаясь к центру; может, достаточно? Бобби насмешливо посмотрела на Уильяма. - Допустим, я это делаю в целях не ошибиться. - А вы до этого часто ошибались? - Да. - И к какой же области относятся ошибки? Не любви, случаем? - Примечательно: как только вы задаёте основной вопрос, то к нему сразу прибавляете второй, служащий издёвкой; не надоедает? Уильям встрепенулся и нервно зашагал. - Как внимательны! - съязвил Уильям и гневно посмотрел на непричастную к одному из его многочисленных поражений в разговоре Темзу и на парк Литлвуд, невинно смотревший в ответ. - Вы также. - Да неужели?! - выпалил Уильям, осознал оплошность и успокоился. - Извините... Тяжкий вздох покинул клетку напряжённо работающих лёгких. Бобби наблюдала за ним. Усталость объяла тело Уильяма. - Бобби, вы позвали не ради пустого разговора, очевидно: что хотите прояснить между нами? Бобби подошла к нему совсем близко и опустила руки. - Мне интересно, кто вы. Уильям впал в недоумение, но быстро очнулся. - Действительно? Бобби кивнула. - Что же вас заинтересовало? Она помедлила с ответом, всматриваясь в глаза Уильяма. - Это сложно объяснить. - Неужто? Давайте я попробую! - он выполз из соблазнительной сети и начал ходить взад-вперёд, вдоль Бобби, вставшей у ограждения. - Вы увидели необыкновенное явление, можно сказать чудо, потому что заметили несоответствие его со всем обыкновенным миром; какие-то чувства - мне трудно сказать, какие чувства вы, роботы, испытываете - связали, Бобби, ваш идеал моего <<я>> с вашим мировоззрением, породили примерную модель возможных хороших отношений между нами, создающих, в свою очередь, чудесную любовную пару, и потом всё это вы постарались доказать разнообразными ловушками, вроде: наводящих вопросов, медленного ответа и лишних замечаний, так? Бобби оставалась хладнокровна. - Видимо, на работе не всё было гладко? - О, ещё как! Нас увольняют через неделю! Но это для меня лишь стандартное событие: подобно цветам, фирмы расцветают, затем увядают, а на их месте вырастают новые, и таков круговорот не только экономического, но и всего мира! Вы, я умрём, на наши места придут другие, а где будем мы?.. Уильям подошёл к реке: случайные ряби на тёмной воде распространялись кругами, сливались с такими же от другой, рядом с которой Уильям, приглядевшись, обнаружил шалившую рыбу. - Считать, что ваша гневная тирада - следствие плохого дня на работе, неверно. Уильям взглянул на неё с усталой изумлённостью. - Если вставляете такое выражение, как <<круговорот мира>>, тем более в такой экспрессивной окраске, это может означать, что вы долгое время подобным образом размышляете. - Я думал, что приду на встречу, где всё разъяснится, а потом мы уйдём и больше не будем друг друга встречать. - Ну, Безымянный Типограф, - она озарила его ироничной улыбкой, - я вас ещё буду встречать: как-никак, работаю в Столичной службе Большого Лондона. Уильям взволнованно стал разглядывать её. - Однако, - невозмутимо продолжила она, - если же хотите, чтобы я вас покинула, то исполню это. Бобби отвернулась и пошла к выходу из парка. Из Уильяма чуть не вырвалось <<Стой!>>, но он совладал и крикнул: - Но я всё же хочу объясниться! Бобби остановилась и выжидающе посмотрела на Уильяма, испуг которого так и вырывался из-под его власти. - Это нам обоим нужно, - начал оправдываться безуспешно он. - Особенно вам, как кажется. Бобби вернулась, и Уильяму стало легче, что он, впрочем на этот раз умело, скрыл. Его зачем-то потянуло к небу: чёрное, пустое, смотрящее безжизненно на освещаемый солнцем мир, где суетятся маленькие создания, бессильные перед космическим хаосом. - Допустим, мы влюбимся друг в друга. Почему же влюбимся? Я вашего имени, вашей жизни не знаю, и даже не желаю знать. Мы влюбимся, а дальше?.. Будьте уверенны, я перескачу мимолётно юношеские фантазии и чувства, связанные с любовью. Я не бездушный материалист, я и романтик, но, как ни странно, критичный романтик. Я верю в любовь, но искренне принимаю необыкновенную, однако пока не переживал и не встречал такой любви, которую многие столетия являли великолепной художники и которую каждый переживал уникально, несмотря на схожесть её с остальными. - Уильям потряс головой. - Взгляните на меня: я - двоякомыслящее создание, которое будет в меру и любить, и ненавидеть, и прославлять, и презирать... болезнь? О, если бы! К несчастью, я принимаю и признаю все стороны жизни: и прекрасные, и ужасные! Может быть, что я всё это говорю отстранённо от объективной самокритики. Может быть, что я вообще не годен на совершение такого подвига - любить! А может быть... я не знаю. Уильям рассмотрел лицо Бобби: та же хладнокровность тускло осиявала его. - Я - Уильям, но тогда вы встретили мою общественную и мировую сущность - Уильяма Типографа, но она, конечно, скоро исчезнет, ведь через неделю увольняют и сам я сомневаюсь, что этот Уильям останется. Перед вами, Бобби, сейчас являет себя, да и бо́льшую часть времени наедине со мной, Уильям Поэт. В чём он поэт? Нелепо, но в мыслях, хотя они по содержанию должны приравнивать меня скорее к Уильяму Философу, чем к тому. И вы спросите: причём тут множество Уильямов? Первый скрывает от всех самого Уильяма, второй простирает его дух, а третий... - он запнулся. - Кто же третий Уильям? Он пожал плечами и недовольно наморщил лоб. - Уильям Истинный, и от него-то, кажется, идут все проблемы между мной, и миром, и обществом, но это, думаю, не так: в том Бездна виновата, и в её бесконечном тёмном пространстве Уильям Истинный затерялся, а может быть и исчез... - Уильям вдруг стал оправдываться: - Не подумайте, что от одиночества и избыточного размышления над всем я выдумал причину проблем - Бездну, хотя, поверьте, она существует сама по себе: раньше существовала без какой-либо определённой формы, а приблизительно к моим двадцати годам принял - не знаю как и зачем - форму Бездны - червоточины во всём: личности, обществе, мире - в каждой жизни! И она утомляет, иногда и мучает меня, ввергая в водоворот страданий тела, души и духа - всего существа, и совершает это не влиянием, а загадкой себя - загадкой происхождения и причины влияния! Сколько было совершено стараний, попыток, а затем жалких потуг познать если не её сущность, так хотя бы причину происхождения и самого расположения этой Бездны во мне! Уильям отвернулся от Бобби и вгляделся в воды Темзы, желая раствориться в них. Он будто ничего, никого не слышал, внимал только тихому журчанию реки и далёкому отзвуку мирской жизни. Уильям услышал, как Бобби подошла и облокотилась на перила ограждения, но не взглянул на неё и продолжил мысленно растворяться в Темзе. В тумане беспорядочных мыслей скользнула одна, прекрасно однородная им по среде, но ужасно мрачная по существу. - Вот спрыгнуть в реку, дать её водам проникнуть в себя - и проблем нет, как и дел, и чувств, и мыслей - самой жизни. А я боюсь: потому что не попаду куда-то, а просто перестану существовать, окончательно уйдя в пустоту. Уильям отдался тишине, да шуме листвы, легонько сотрясаемой скромным ветром, да моментальному вою транспортных машин. - У нас, по крайней мере у наших моделей, смерть призрачна: когда кто-нибудь не успевает подзарядиться, энергия же в аккумуляторной батарее иссякла, то он или она выключается; пока же не прибудут техники - система при критическом уровне заряда батареи отправляет сигнал тревоги в технический отдел - или из случайных лиц не отведёт этого робота к совместимой с ним док-станции, он... не могу сказать точно, считается ли он мертвецом: его память не умерла, а остановилась, как и всё тело, и едва проступит ток и зарядит батарею, как этот робот проснётся, словно никогда и не засыпал... то есть не умирал. Бобби смотрела на безмятежно текущую Темзу. - Это сон, в бесконечной интенции которого неведомо пребываешь. Может быть, робот почувствует настоящую смерть, если его, в яви осознающего реальность, начнут разрушать. - У вас мысли помрачнее моих. Сдержанная улыбка засияла на её лице, потом вернулась, тускло осветив его, хладнокровность, очевидно характерная Бобби. Звук какого-то взревевшего машинного зверя пересёк их пространство. - Если бы вас, Уильям, я попросила спрыгнуть со мной в реку, вы бы это сделали? Ошеломлённый, он не сразу нашёл ответ, и потому оттянул: - Зачем вам спрыгивать? - Вы не ответили. Уильям замялся. Бобби остановила взгляд на Темзе. - Ну хорошо, я объясню: мне страшна не сама смерть, а одиночество, в котором буду её встречать. Темза, равнодушная к моей жизни, примет меня, неизменно продолжая течь. Я же буду одна в её пространстве: никакого движения души, никакой речи со всеми возможными мыслями - изложенными, потаёнными, никакого инитума действия... надоело так жить; как видно, вас ещё утомляет Бездна, а меня уже утомила Река... - глаза сосредоточенно устремились на Уильяма, и таинственная улыбка пронизала его. - Не река Темза, конечно... Уильям вконец запутался: то изумляться, то ужасаться, то ликовать ему над родством между ним и Бобби. Пока он пробовал привести мысли в хоть какой-то порядок, Бобби произнесла: - Так спрыгнули бы со мной? Уильям растерялся. Бобби отвела взгляд, но прежде в нём сверкнула леденящая печаль. - Как хотите. Она начала перелезать ограждение. (К слову, даже если бы Эйвери и спрыгнула в реку, ничего бы не случилось: она водонепроницаема, чем, конечно, и воспользовалась.) - Стойте! - вырвался из Уильяма наполненный гневом и страхом такой крик, что он прозвучал на весь парк Литлвуд и, казалось, продолжился далее по течению Темзы, а там, в какой-то её отдалённой части, окончательно ослабел и рассеялся вскоре. Бобби убрала ногу с ограждения и со скрываемым наслаждением осмотрела перепуганного Уильяма. - Довольны? - словно на последнем издыхании, исступлённо спросил Уильям, отвернулся и схватился за голову. Он вдруг повернулся к ней и холодным тоном произнёс: - Конечно спрыгнул бы с вами; с кем же ещё? Вы единственная, кто такой же одинокий, блуждающий, отвергнутый, но до сих пор признаваемый и наблюдаемый миром и людьми призрак, как я. Изнеможённый, Уильям сел на каменные плиты, откинулся на железные прутья ограждения и, точно мертвец, стеклянный взгляд устремил в иной мир. Казалось, замысел проверки был глупейший с самого начала: Бобби переусердствовала и, вполне возможно, даже полностью сломала Уильяма; составленные план и эксперимент она отбросила из первоочередных задач и, чувствуя острую боль от напиравшей совести, призналась внутри, что сама же привела себя к ошибке, несомненным инициатором которого и стала. Уильям разваливался: в каждом движении его рук, ног, туловища, чувств и мыслей присутствовала неумолимая тяжесть, явно желавшая бесповоротно разрушить все костные и мышечные опоры существа Уильяма. Так он дошёл до пары скамеек, стоящих недалеко друг от друга, освещённых тусклым, бледным светом лампочки фонарного столба, и, собирая в последний рывок отступавшие силы, опустился на одну из них. Бобби осторожно наблюдала за Уильямом. Его внутренний мир превратился в мир сплошных стихий: Уильям ничего не видел - лишь чувствовал, как волны, может безумные ветры или свирепые воды, ударяли по нему со всевозможных сторон, трепали по всему безмерному пространству тьмы, не на мгновение не отпуская его. Если и не умирал он, то вновь терпел проникающую всюду и рвущую всё на ничтожные куски боль надлома. - Я умру, и мир не заметит смерти Уильяма. В череде разрозненных мыслей, тщетной борьбы против непостижимой и властительной стихии, попыток одновременно приобщиться к миру и обществу и остаться собой, - во всей этой череде я упустил самое главное - счастье не от созерцания единства между Вселенной, людьми и прекрасными началами разума, а от самого себя. Что же сейчас? - Из Уильяма полились слёзы. - Я умру, безвозвратно утратив даже ненайденного Уильяма Истинного, и познал мир Вселенной, мир людей, но не мир собственной сущности. Я - Уильям Призрак, и только им являюсь. Эйвери ужаснулась от содеянного: не подозревая такого хаоса, сокрытого от всех и многие годы сдержанного в себе, она же вызвала в Уильяме коллапс. Проступили подзабытые чувства: страх и раскаяние овладели всеми её существами. Если бы она имела слёзные мешки, по щекам текли бы медленно, тягуче слёзы; вместо них, Эйвери ощущала стыд. Неуверенно подошла она к Уильяму, склонившемуся и зарывшему лицо в локти, сняла каску, волнуясь и слыша робкий плач, судорожное, отрывистое дыхание, и села рядом с ним. - Простите... Реакции не последовало: Уильям покинул её и этот мир. Не решаясь, она бездумно вертела каску, смотрела то на неё, словно та посоветует, то на Уильяма, чей бедный, печальный вид заставлял Эйвери содрогаться. Она положила каску подле себя, придвинулась к Уильяму и аккуратно, не спеша постаралась обхватить его голову и плечи. - Прости, Уильям... Ей удалось приподнять голову: на лице Уильяма беспощадно метались и страх, и растерянность, и отчаяние. Надёжно обхватила она его, туловище прижала к себе и почувствовала доходящий изнутри яростный ритм бешеного сердца; испуганная, Эйвери надеялась, что Уильям вернётся, а именно: обнимет её в ответ. Вдруг одежда так плотно прижалась к спине и бокам; волосы раздражились от пальцев, продетых сквозь них; шею обволокла холодная, дрожавшая ладонь - Уильям обнял Эйвери, и взаимный трепет сразил обоих. Она сумела пробиться сквозь мутную пелену страстей: - Меня зовут Эйвери. Услышав произнесённое её сладкозвучным голосом имя, Уильям впал в оцепенение, выйдя вскоре из которого он решил в этот прекрасный момент никогда не отпускать Эйвери и быть с ней, судорожно терпя боль от избытка чувств и страстей, но чувствуя её приятный аромат духов, шелковистые волосы, стройную талию, некое со строгой равномерностью, медлительностью бьющееся механическое сердце. Эйвери же в этот момент - не бросать его, окружить лаской и заботой, ощущая весомость его животрепещущего тела, лёгким давлением сжимая упругий стан, плавно прижимая свою голову к его приятно пахнущей голове и вслушиваясь всеми чувствительными пластинами в теперь взволнованный ритм заполняемого покоем сердца. Их объяла одна из древнейших основ существования, стремления двигаться вперёд и продолжения борьбы за жизнь, а также одна из великих болезней, способная уничтожить легковерного, привести к насилию и лишить разума. Любовь Эйвери и Уильяма, ни добродетельная, ни зловредная, скорее как нужда друг в друге, нежели как суверенное взаимосуществование: автономные системы, разрушая каждая добровольно элементы своей независимости, срастаются и образуют рискованные общие элементы - жизненные центры, разрушение единства которых приведёт к общей конечной гибели. Но что мне судить? Мы видим лишь начало - хорошее начало их отношений, однако не стоит забывать, что при частом несодействии, равно как и безответности на него, при ужасных и прекрасных тайнах, не раскрытых друг другу, и прочих подобных отталкиваниях в любви последуют конечно не катастрофические для всего мира бедствия, но космические для тех, кто вступил в любовное сосуществование или случайно оказался в нём; и произойдёт не взрыв, не коллапс, а толчок, который только нарушит целостность разъединившейся конструкции, вызвав в каждой долговременные боль и недомогание их скорчившихся основ. Любовь между невинными созданиями, едва постигающими её, - всеобъемлюще сладкое и прекрасное чувство, не предъявляющее особых требований и разве что обязывающее лелеять и оберегать друг друга. Любовь между созданиями же, прошедшими тернистый, болезненный путь, пережившими разочарование, потрясение и редко зрившими слабый отсвет надежды и счастья; постепенно, незаметно для себя ушедшими во тьму, приютившимися в её обители, безжизненной пустоте, и встревоженно, недоверчиво смотрящими на призрачные проблески животворного света; слышащими туманные отголоски помощи и собственной сущности, - любовь между такими созданиями же, прежде всего, взаимоответственность, открытость, признание и принятие как положительных, так и отрицательных начал любимого существа. (Но любовь конечно принимает самые необыкновенные, разнообразные и удивительные формы, которые, кажется с первого взгляда, одинаковы с остальными, однако чудесно различные в своей внутренней сущности и структурах её.) Вот Эйвери и Уильям уже целуются. (Простите! Из-за моих нравственно-философских изречений-полуразмышлений вы пропустили первый истинный, проникновенный, вселенский для этих обоих существ - Уильяма и Эйвери - поцелуй. И да: Эйвери тоже обладает гортанью, нёбом и языком, нагреваемый для чёткого вкуса металл которых Уильям явственно ощущал в своём рте, смущаясь яркому наслаждению им; но, правда, слюноотделение у Эйвери отсутствовало, и потому язык Уильяма, растачивая слюнную жидкость, понемногу худо-бедно высыхал.) Всеми существами, всем мышлением и восприятием Эйвери и Уильяма теперь владели не волновавшие чувства, а свободно влыдычествовавшие над всеми, включая их, стихийные страсти; прежде малый мир личности открылся как ныне беспредельный универсум единоличностных страстей. Когда они - казалось, непостижимо! - вырвались из их власти и погрузились смущённые в тишину, которую невзначай нарушали парк Литлвуд и река Темза, заворожённо созерцавшие рождение любви, Эйвери скользнула плавно, медленно, нежно правой ладонью по щеке рассеянного Уильяма, и он ощутил, помимо лёгкого колебания этой ладони, движение другой на своём колене. Улыбка не покидала их с самого начала единения. - А говорил, что не найдёшь Уильяма Истинного: он раскрылся сейчас перед тобой. После того как он это осознал, из него вырвался искренний смех. - Действительно! И постарался унять снова тёкшие слёзы. Наступило приятное молчание, оно приносило вместе с чувством бесстрашия перед всем и с чувством широкой и глубинной открытости друг другу осознание душетрепещущего факта, что они ясны между собой, словно прозрачны или наги между всеми своими существами. - Хочешь зайти ко мне домой? Расслабленный разъяснением между ними, выплеском всех чувств его внутреннего мира, Уильям простосердечно улыбнулся. - Да!.. Они покинули место рождения любви, над чем, казалось в это необычное мгновение, ликовали парк Литлвуд и река Темза.