Часть 26

Беременность делает её непредсказуемой. То в слёзы, то в ярость. Гормоны. Или это всё-таки её обычное состояние, просто теперь с официальным оправданием?

— Локи о Лив

в недавнем разговоре

с Хюмиром.

      Солнечный свет из закрытой шторы скользил по мраморному полу Валаскьяльфа, вычерчивая золотистые полосы между тенями. Воздух тёплый, но в нём витало что-то иное, как запах плохой погоды, ещё не прорвавшейся в небо. Тревога, неоформленная, тягучая, как затянутое ожидание перед боем.       Локи стоял у длинного стола, уставившись в карту Асгарда. Его силуэт недвижим, но пальцы жили своей жизнью. Медленно, размеренно они чертили круг, отзываясь на внутренний толчок, предчувствие сдвига. Что-то происходило, и что-то уже началось.       На скамье у колонны Лив бездумно перебрасывала на руке ремешок. Ритмично, монотонно. Другая рука гладила живот, что спрятан поверх лёгкого жёлтого платья со свисающими рукавами. Её лицо безмятежно, почти скучающее, но только на первый взгляд. Глаза чуть прищурены, губы сжаты. Она чуяла то же, что и он, но маски им давно привычны.       Внезапный звук приближающихся шагов.       Гулкий скрип распахивающихся дверей отбросил шум по мрамору, как удар сердца.       На пороге — Тьяльфи. Обычно собранный, педантичный. А сейчас растрёпанные волосы, дыхание прерывистое, мантия сползла, ему не хватило времени даже застегнуть её как следует. На лице испуг, неумело спрятанный под вуалью формальной срочности.       — Она исчезла… — Голос хриплый, выжженный дыханием бега.       Локи не сразу отреагировал. Только спустя пару секунд медленно поднял голову, и взгляд его острый, как лезвие ножа, и где-то на отголосках плясали демоны.       — Кто?       — Идунн.       Ремешок меча с резким треском сорвался и ударил о мрамор; удар хлыста по тишине. Лив поднялась медленно, в её лице всполох, мгновенный и яркий: то ли звериный инстинкт, то ли первородная ярость.       Только не это, Сурт меня подери и эту чернокожую суку! — гневалась в мыслях валькирия.       Локи обернулся. Янтарные глаза вспыхнули пламенем, внутренним, горячим.       — Объясни.       Тьяльфи сделал шаг вперёд, преодолевая невидимую стену. Его руки дрожали, взгляд метался между ними, между страхом и долгом.       — Её охраняли четверо. Когда я прибежал, они были вырублены. Аккуратно.       — Аккуратно? — Бровь приподнята, в словах скользнула хищная усмешка, слишком ровная, чтобы быть безобидной.       — Да… будто кто-то не хотел лишнего шума. А Идунн… её больше не было у дерева. Цепи, которыми она была прикована, открыты.       Локи резко отошёл к огромному окну, где виднелся Эйктюрнир. Штора откинулась с шелестом, и свет хлестанул ему в лицо, высвечивая тень морщины между бровей. Он смотрел далеко, будто там, за облаками, можно разглядеть ведьму.       — Всё. Можешь идти.       Тьяльфи кивнул, попятился, не поворачиваясь к ним спиной. Двери закрылись после него с мягким щелчком.       Настала тишина. Та самая, жгучая, когда время замирает, давая место только мыслям и страхам.       Лив подошла ближе. Её шаги глухо звучали в пустоте зала.       — Ты знал, что такое случится?       Он не ответил сразу. Склонился над картой, словно искал на ней ту самую точку, откуда всё началось. Его палец скользнул к нарисованному лесу.       — Нет.       Обошёл стол, медленно, шаг за шагом, взвешивая каждое своё движение. Лив стояла, как статуя, но в глазах лёгкая тревога и готовность. Она наблюдала. Ждала. Между ними тянулось что-то невидимое.       И вдруг — резкий поворот.       — Ты хотела проявить себя, Лив? Вот твой шанс.       Локи приблизился в её сторону, вытащил кольцо с символом власти. Его тон звонкий, почти театральный, но интонация… слишком чёткая. Как выстрел из кольта.       Что-то не так…       — Веди отряд. Найди Идунн. Ответственность теперь на тебе.       Бог вложил кольцо в её ладонь. Его пальцы задержались чуть дольше, чем нужно. Касание, почти ласковое. Почти.       Он смотрел на неё, когда дева приподняла бровь. В янтаре таяло пестрящее золото. Подмигивал так, что, если моргнуть, можно и не заметить. Уголок его губ едва заметно дёрнулся.       Валькирия моргнула, и понимание прострелило её почти сразу.       Это спектакль. Протокол. Мы не одни…       Лив сделала шаг назад, кивая головой. В голосе холодная уверенность:       — Считай, что я уже вернула её.       Локи повернулся к окну. Как будто уже всё решено. Как будто ветры судьбы уже развеяли все сомнения.       — Удачи, Лив…

Два часа спустя.

      Внутри меня горел огонь. Не тот, что даровал свет, тот, что пожирал. Я пыталась сидеть смирно, делать вид, что всё под контролем, что я поняла спектакль, в который Локи втянул нас ради иллюзии безопасности. Но я больше не кукла в чьей-то игре, даже если кукловод — Гулльвейг.       Отпустив Идунн, она не показала милосердия, она показала зубы. Чернокожая пускай и в прошлом, но коснулась того, что принадлежит только мне… и далеко не уйдёт. Что бы там ни было, пускай это ловушка, пускай засада, я готова столкнуться с этим.       Я вышла не по приказу. Вышла не по плану. Я пошла в лес, потому что там её запах. След. И если я её найду, я разорву её на части, звено за звеном, ложь за ложью. Пусть Цитадель ждёт. Пусть Локи гневается. Но есть вещи, которые женщина не может простить, даже если она валькирия, даже если она королева.       Сегодня я — просто ярость. И у ярости нет границ.

***

      Ветер шевелил кроны западного леса. Тени плясали между стволов. Деревья дышали тихо, густо, слишком жи́во. Запах сырости, подгнившей листвы и чего-то ещё… железного, как кровь, которая виснет в воздухе после убийства. Лёгкий туман скользил по земле, цеплялся за сапоги, не хотел отпускать.       Лив шла по тропе, широким шагом, уверенно, но напряжение от неё расходилось волнами. Она в центре. Валькирии полукругом по флангам. Их шаги почти не слышны, взгляды острые, словно лезвия. Руки лежали на рукоятях оружия, пальцы сжимали древки копий. Каждая чувствовала: здесь что-то не так.       Под сапогами скрипели хрупко ветки, и не к месту громко. Где-то далеко каркала ворона, но звук тонул в давящем молчании. Даже птицы здесь не пели.       Лив подняла руку, давая знак замедлиться. Воздух стал гуще, будто его загустили магией.       — Южный склон, — шепнула она, сдвинув брови. — Слишком чисто. Ни одного животного. Ни одного шороха. Как будто лес… ждёт.       Рядом с ней прошла Рота, взгляд бегал по кронам, по теням между деревьев. На светлом лице беспокойство, которое она не пыталась скрыть.       — Ты слышишь это?       Лив качнула головой. Рука подёрнулась в нервном движении. Руна горела, предупреждая о чём-то…       — Я не слышу ничего. Вот в этом и проблема.       Они сделали ещё несколько шагов. Хрустнуло что-то под ногой, не ветка. Может, кость?       И вдруг, как по команде, все валькирии вокруг Лив осели.       Гёль без звука упала вперёд, будто ударная волна сняла с неё дыхание. Рота рухнула в кусты, меч выскользнул из рук. И все остальные валькирии, что были рядом. Ни крика. Ни стона. Только глухие тела, как марионетки, чьи нити внезапно перерезали.       Валькирия замерла. Сердце билось слишком быстро. А рука моментально потянулась к мечу.

В это же время…

      Локи находился в одиночестве, в рабочем кабинете. Он стоял истуканом по стойке смирно. Комната погружена в тягучую, обволакивающую тишину, сквозь которую лишь потрескивает огонь: лениво, неторопливо, дразняще. Языки пламени извивались в очаге, бросая на стены тени, похожие на живые силуэты. Воздух здесь густ, как мёд, напоён запахом золы, металла и чего-то более древнего, казалось, сама магия сгущалась в углах.       Бог не двигался, не моргал. Глядел в огонь, искал в нём ответы, что никогда не будут даны. Чувствовал чужое приближение ещё до того, как это случится. Его белая рубашка с рунической вышивкой нагрелась от необузданной энергии. Слишком знакомой. Слишком сладкой.

Ваниль…

      Дверь скрипнула, и звук пронзил тишину, как крупная трещина, лопнувшая на льду.       Бог не повернул головы. Он знал, его план по-любому должен был сработать. Она стопроцентно наверняка клюнула на их с валькирией «игру».       — Локи…       Это имя, произнесённое тем голосом, вонзилось в грудь и вывернуло изнутри. Голос слишком узнаваем, слишком родной, как рана, что никогда не заживала.       Локи моргнул. Медленно. Словно пробуждаясь от долгого, многолетнего сна.       Поднял взгляд.       На пороге — Лив.       Свет от очага лёг на её лицо мягкими бликами, скользнул по ткани лёгкого платья, едва касаясь округлого живота. В её облике усталость, но не слабость, а та особенная, почти священная мягкость, которую дарует жизнь. Она была соткана из дыхания и света.       — Всё хорошо, — сказала почти беззвучно. — Идунн найдена. Я вернулась.       Губы дрожат в попытке улыбнуться, в глазах влага, слишком яркая, чтобы быть случайной.       — Я так скучала…       Он не ответил.       Смотрел.       Изучал слишком пристально, чтобы это было просто взглядом.       Лив шла к нему не спеша. С каждым шагом становясь всё ближе и ближе, как сон, который сначала зовёт, а потом сжимает в объятиях. Плут остался неподвижным, всё внутри него окаменело.       — Почему ты молчишь? Разве ты не рад моему возвращению?..       Женское тело настолько близко, что тепло ощущалось каждым покровом кожи. Она потянулась, обняла его за шею, прижалась. Плут почувствовал, как замерло её дыхание, но сердце… оно звучало слишком громко.       Горячие ладони легли ей на талию, неторопливо, с лёгкой настороженностью, как если бы он прикасался к видению, которое может рассыпаться от малейшего движения.       — Ты… правда не скучал? — шепнула она, и голос её сломался.       Локи склонился ближе. Мужские губы коснулись кожи у её шеи, но это не поцелуй.       Это — вдох.       Долгий, глубокий, изучающий. Он втянул в себя всю её суть.       Пауза.       Затем ещё один вдох: медленный, насыщенный. Он пробовал её, как вино, что лежало в погребах долгие годы; как запах весны, только наступившей в природе; как правду, которая всегда скрывалась от истины.       И тут Бог замер, янтарные зрачки расширились почти до основания. Возбуждение предательски проснулось, то самое, что олицетворяет дикость.       Лив задержала дыхание, ждала его слова, бо́льших прикосновений или чего угодно…       — Ты… хочешь меня? — голос обнажённее, чем кожа. И совсем немного дрожал.       Локи снова не ответил. Просто коснулся лбом её щеки, затем громко выдохнул ей в висок. Словно говорил не словами, а самим своим существом.       Один вдох.       Другой.       И тогда…       Его губы вновь коснулись шеи, но не для ласки. Он втянул её запах: хищно, сосредоточенно.       И прошептал:       — …не она.       В одно мгновение его рука взмыла. Кулон, висевший на шее Лив, оказался у него в пальцах. Резкий рывок, безжалостный, точный. Взмах — и украшение с глухим звоном разбилось о стену. Магия осыпалась, как сотканный из угля пепел.       Перед ним — Гулльвейг.       Золото в её облике не живое, а холодное. Кожа отливала металлом, взгляд бегал.       Моя магия ведь работала, действуя на него! Почему он не поддался в этот раз? Ради всего святого, почему?! — сокрушалась в мыслях ведьма.       И правда, почему? Облазив почти весь Гинуннгагап, прошарив кучи заклинаний, она укрепляла свои чары как могла. Всё это время лезла из кожи вон, чтобы достичь снова того момента, когда он без ума от её вида и его переполняет желание. Если бы Бог поддался, это стало бы отправной точкой конца, привораживать гнусная ведьма любит. Но, увы, он знал с самого начала, что это она, запах выдал. Дрянная сладкая ваниль, раньше сводила с катушек, а теперь от неё хочется блевать… Ведьма пропустила в свои ворота очень большую шайбу, истинную силу любви не убить ничем, не перебить никакими заклинаниями, не взять никакой магией. Локи и Лив связали себя очень сильно, и с каждым разом их связь крепла, как стальной алмаз. Их близость, его метка, их брачное скрепление огнём, какие к чёрту чары, Гулльвейг? Ты проиграла.       Она стояла, не дыша, как зверь, пойманный в смертельный капкан, и это самая настоящая правда.       — Ты…       Плут медленно приблизился, тесня сволочь к стене. Снова вдохнул, но насмешливо, он буквально унижал её своим пониманием.       Ледяная улыбка подкралась на губы. Улыбка Бога Хаоса.       — Вот ты где… — почти ласково, почти вкрадчиво. Почти с нежностью.       И вонзил кинжал.       Жест стремительный, точный, прямо в живот. А после грубое движение вверх.       Гулльвейг издала сдавленный, рваный звук, не веря, что это реальность. Её руки вот-вот коснутся его кожи, чтобы отравить заклинанием на случай плана Б, но ладони поднялись вверх, его силой мысли сцепившись намертво.       Он отбросил кровавый кинжал. Погрузился рукой в её рану, искал потерянное сокровище и нашёл. Глаза со сладким упоением вытянули из неё каждую эмоцию, каждую секунду потухающей жизни…

За всех моих детей и жён…

Это тебе за всё, что

ты сделала, лживая тварь…

      Со всей дерзостью и злобой выдернул её сердце.       Горящее. Пульсирующее. Обнажённое и тёплое, как только что рождённая правда. Локи держал его, ощущая, как оно дрожит у него в ладони. Его глаза теперь горели первозданным и диким безумием, там читалось явное удовольствие от происходящего.       — Как-то я сказал тебе, что твоё сердце будет принадлежать мне. Я не соврал, — смотрел на уже закрытые, покинувшие жизнь ведьмины очи, и говорил, почти с горечью и с иронией: — А я, кстати, ведь почти поверил, что ты — это Лив…       Его бровь дёрнулась в насмешливом жесте, он улыбнулся так победно, что его лицо олицетворяло бешенную манию от выигрыша.       — Почти…       Когда её тело повалилось бездыханно на пол, он махнул рукой, призвав псов из Хельхейма. Чёрные доберманы с гнилыми прорезями на рёбрах беспощадно разодрали её тело, вытащив наружу душу. Которая намеревалась улететь, но не успела, второй красноглазый пёс схватил в пасть тёмную оболочку, и вмиг они исчезли. Душа ведьмы была отдана на вечное растерзание.       Бог тяжело вздохнул, снова бросил взгляд на кровавое сердце в руке. Секунда — и оно запылало жгучим огнём. Пока огонь горел, забирая в себя сердечную плоть, в голове Бога пролетели дни и все моменты, проведённые с Гулльвейг. Всё это было обманом, самой настоящей ложью, она прилипла к нему, как пиявка, на долгосрочную выгоду. И теперь он, наконец, свободен… Наконец…       Сердце ведьмы — это ключ к её перерождению, её запасная жизнь, и Локи знал это. Вместе с сердцем он сжёг возможность на перерождение. Гулльвейг больше нет, и не будет нигде. Никогда.       Упиваясь совершённой местью, он ещё даже не знал, что Лив пришло в голову уйти в лес, заполонённым ловушками. Сладость мести настолько затмила его разум, что плохое предчувствие ушло в тень и колыхалось на дне, умоляя быть услышанным…