Часть 27

      Совет собрался в зале, но всё внимание, как натянутая струна во время ноты si, было обращено к одному: к Богу Обмана. ♬ Ski the Andes - Alpine Universe ♬       Локи крутил в ладони Тессеракт, найденный после смерти Гулльвейг. Это не составило труда, глупо было оставлять свою сумку за вазой с цветами в коридоре. Пульсирующая энергия молила вернуться в адекватные руки.       Хюмир говорил спокойно, без тени понимания, в каком аду те слова прозвучат:       — Лив не сказала ни слова… и ушла прочёсывать лес вместе с валькириями. Она пропала. Воительницы, что были с ней, все мертвы, включая Роту и Гёль.       Магни лишь кивнул, как будто всё в порядке:       — Мы не стали останавливать её. Ей так не терпелось ринуться в бой…       И в этот момент Локи слабеет.

Тупые идиоты…

      Не дрогнув телом, он стоит, как прежде. Но дыхание хрипело, как у зверя, которого ранили в самую суть. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, словно мир резко сжался до одного слова, до одной мысли:

Она ушла. В лес…

      Где, скорее всего, были ловушки от Синдр или треклятой ведьмы… Эта чёрная тварь всё-таки переиграла его, она прекрасно знала, что Локи играл в её игру, прекрасно знала обо всём, ведь следила почти за каждым их шагом, и магически предвидела, что валькирия решится поплестись в лес. 1:1 в пользу чернокожей, даже после её смерти…       — Она ушла. В лес…       Он шептал, повторяя это почти беззвучно, надеясь, что, если сказать тише, это перестанет быть правдой.       — Она ведь… беременна…       Тишина в зале — не просто пауза. Это гулкое, мрачное осознание, тяжелее стали.       Локи в рывке подался вперёд и с яростью перевернул шестиметровый дубовый стол совета. Тот с грохотом оторвался от пола, будто это не дерево, а перо, и с размаху влетел к дверям, образуя грубую преграду. Все в моменте отскочили по разным углам: бумаги Тьяльфи разлетелись по залу, Хюмир вскочил и отшатнулся, Хёд ударился в стену, Вестар забежал за спину Улля, что тоже отбежал в сторону.       Дверные петли дрожали, как и сердца тех, кто остался в зале. Бог сорвался на безумный, демонический крик:       — КАК ВЫ ТОЛЬКО ДОДУМАЛИСЬ ОТПУСТИТЬ ЕЁ?! ПРОКЛЯТЬЕ!       Сейчас в глазах Локи первобытный огненный хаос. Это древняя ярость мужчины, потерявшего контроль. Мужчины, у которого крадут то, что он должен был защитить.       — Меня не было рядом… — горько вздохнул Улль. — Я бы остановил её… — Ореховые глаза метнулись с гневом в близнецов.       Рыжий развернулся спиной. Челюсть сжата, пальцы дрожали. Он не смотрел ни на кого, потому что, если посмотрит, сломается. Или убьёт.       Осколки резонанса дрожали в воздухе, сама ткань реальности боялась дышать рядом с ним.       В его голове не мысль. Инстинкт. Ледяной, чёткий, как удар по нерву. Слова Хюмира, тишина Магни, её шаг прочь из Цитадели.

Синдр…

Золотко…

Почему ты именно

сейчас решила

поиграть в героя?!

Я ведь намекал!

      Он был слишком ослеплён смертью Гулльвейг. Он считал, что всё, конец. Никуда не торопился. Думал, что Лив где-то рядом, и ей не влетит в голову пойти прочесать лес… Ярко ощущал, что яд выплеснут. Но яд всегда имеет корень. И этот корень пылал.       — Синдр… — произнёс муж, глядя исподлобья сквозь каменные стены.       И в зале стало темнее, не от тени, а от его воли разорвать её глотку, если хоть ресница Лив упала…       — Собрать армию, — выдохнул Бог Обмана. — Всех. Вальхалла, эйнхерии, оставшиеся валькирии, драккары, мужи-воители. Без речей и предисловий. Я иду в Муспельхейм.       — Но, Локи… — осторожно начал Моди.       Бог резко повернул голову. Он даже не смотрел — он давил. Вся его суть сейчас — это раскалённая воля и приказ. И страх за Лив, но этого он никому не покажет.       — Кто не идёт — подохнет первый, а в Хельхейме получит весь спектр страданий.

***

Муспельхейм

      Небо горело изнутри, но нет ни солнца, ни зари — только алый туман, трещины в вулканической тверди и рёв лавы, просачивающейся, словно кровь из ран земли.       Драккары с алыми парусами, сделанными из криков павших, один за другим прорываются сквозь разломы между мирами. Бог Обмана с армией врывался через портал, ведь не было времени на дорогу… Огненные метеоры на пограничье моментально отозвались на вторжение и рвались вверх, но валькирии на пегасах сбивали их, как стрелы. На носу главного корабля стоял Локи, шкура покачивалась, как пламя в боевом мареве. Сбросил её, представая полностью в чёрном кожаном костюме. Янтарные глаза бездонные и холодные. Он чувствовал близкое присутствие Лив, и ему стало больно.       Мир встретил их зубами.       Скалы двигались. Из них поднимались огненные великаны — их тела словно сложены из расплавленного камня и костей древних чудовищ. Один из них с криком метнул горящий валун, разрушивший край флота. Эйнхерии не отступали, где-то среди них побежали вперёд принявшие смирение Лиод, Сагр, Андвари и даже Ванадис. Тор лениво плёлся за ними. Валькирии пикировали с неба, оставляя в воздухе сверкающие спирали. Мечи встретились с когтями. Щиты плавились. Кровь испарялась, не касаясь земли.       Это — не бой. Это — резня.       Но Локи уже не с ними.       Он сошёл с корабля первым, не оглядываясь. Шаги быстрые, решительные, как пульс того, кто знает: там... она.       Шёл, раздвигая пламя, приказывая метровым скалам расступиться. Муспельхейм его слышал. Мир его боялся.       Прошёл сквозь строй великанов, те бросились на него, но мгновение спустя их головы упали на камни, отсечённые одним жестом, одной мыслью.       Он целенаправленно шёл к чертогу Синдр.       Её крепость вырастала вдали, словно вулкан, вылитый из гнева. Небо сияло красным, подпитываясь смертями.       Локи остановился у подножия чертога Бреннихол, чей вход объят пожаром: то ли защита, то ли понты Огненной девы. Камень под ногами дышал жаром. В трещинах чертога пульсировала лава, как кровь под кожей. Вокруг хаос и бойня продолжались, но до сюда не долетали крики. Тут гробовая тишина. Само место задержало дыхание.       Он сделал шаг вперёд. Выросшее пламя отступило. Жар гнулся, как колени виновника перед судьей.       Прошёл через ворота, и стены чертога замкнулись за ним, поглощая внутрь.       Здесь пахнет серой, дымом… и ею. Смутный след её аромата, вытертый, как почти забытое имя.       Цветы Вананхейма.       Так пахнет Лив… ♬ Fuimadane - Loki ♬       Сердце Локи билось тяжело, в груди уже нет плоти, а только грохочущая печь. В глубине души он знал и чувствовал, что найдёт её здесь. С самого начала знал, но, по всей видимости, не хотел слышать себя.       Прошёл через пустые залы. Мрамор под ногами трескался от его шагов, не из-за веса, а из-за ярости, закованной в кожу. Из-за гневной ауры, что пульсировала колющей вибрацией в венах.       На стенах символы Синдр, вытянутые, жгучие. Она выставила их как насмешку, как власть.       Он прошёл мимо них, даже не взглянув. Он выше этого дерьма.       Бог даже уже не думал. Он чувствовал что-то…       И вдруг…       Крик.       Тонкий. Глубокий. Режущий слух. Как если бы сама душа разорвалась на части. Плут замер и тут же сорвался с места, вспышкой.       Бежал. Сквозь залы. Сквозь пламя. Сквозь воспоминания.       Словно каждый поворот коридора — это он сам, проходящий через свою вину.       Он открыл дверь, откуда доносился звук, не как воин, ворвавшийся в логово врага, а как человек, который боится даже дуновения, будто за ней может быть всё, что угодно, только не то, что сердце ещё пытается удержать в груди. Петли заскрипели, и звук, раздавшийся в этой комнате, был не просто глухим, он был чужим, мир хотел шепнуть: ещё не поздно закрыть обратно. Не видеть. Не знать.       Но он вошёл.       И в воздухе повисла тишина, настолько густая, что можно было ощутить её вкус. Горький, как водка, и липкий, как застывший мазут. Пахло металлом, болью, чем-то ускользающим, уже мёртвым, но не захороненным.       Гостевая комната была пуста и тускла. Огромные окна, выходящие на реки Муспеля. И каменная кровать, ровные стены, никаких украшений — всё дохлое, это не про жизнь.       Но она была здесь.       Лив сидела на полу, не замечая никого, не дыша в привычном смысле этого слова. Её спина обращена к нему, и казалось, всё её тело, одно большое молчание, запертое между кожей и костью. Облокотившись на край ложа, она чуть-чуть покачивалась вперёд и назад, вперёд и назад, укачивая нечто бесценное, что нужно сохранить от небытия хотя бы в ритме движений.       Локи стоял, не в силах говорить, не в силах даже в полной мере дышать. Он сделал шаг, и под ногой хлюпнула запёкшаяся кровь. Посмотрел вниз и увидел алую лужу с чёрным ободом по краям, как кольцо траура вокруг центра всего мира. И тогда муж понял, что ни одна битва, ни один Бог, ни даже сама Смерть не могли бы причинить ему большего.       Обошёл кровать медленно, словно через каждый шаг приходилось проходить сквозь годы боли.       Лив…       Слишком бледная, как труп, вырезанная из снега. Глаза её были открыты, но не видели. Губы дрожали, но не говорили.       На руках свёрток.       Замотанный в окровавленную ткань.       Маленький, тихий и безмолвный.       Она качала его, так аккуратно, думая, что, если остановится, земля провалится под ней.       На груди девы засохшие потоки крови. На животе, нечто смазанное, расплывшееся, как если бы боль, грязь и смерть переплелись в одно. Одеяние воительницы было разорвано, из-под ткани выступала кожа, покрытая ссадинами и пятнами багрового цвета. Ноги голые, на них еле проступали места, что находились не в крови. Волосы прилипли к щекам. Ресницы влажные. Но слёз не было.       И Локи опустился на колени.       Без слов. Без силы. Без бога в себе.       Он сел перед ней, как человек, который понял, что опоздал. Что всё, что он сдерживал, над чем господствовал, рухнуло в один миг. И нет в нём ничего, кроме боли, которая не способна даже кричать. С янтарного глаза медленно и беззвучно потекла солёная слеза.       Локи протянул к ней руки, не к ребёнку, не к ткани — к ней.       Он хотел дотронуться, но не осмелился.       — Лив…       Имя сорвалось с его рта, как исповедь или последняя молитва.       Но она не отозвалась.       Только качнула свёрток чуть сильнее, будто услышала не его, а только дыхание прошлого, которого уже нет.       Сидела перед ним не женщина, не валькирия, не королева, а сломанный сосуд, в котором ещё теплится пламя, слишком хрупкое, чтобы согреть кого-либо, но слишком живое, чтобы угаснуть окончательно.       Слёзы из её серых глаз не хлынули, они прорвались, как гейзер сквозь землю. Вязко, тяжело, и в этом безмолвии было больше боли, чем в любом крике.       Лив не закричала, она рассыпалась. Каждый её вдох становился дрожью. И каждый её выдох, мольбой, обращённой не к богам, а к тому, кто стоял на коленях перед ней и не знал, как собрать обратно то, что уже разбито. Она завыла:       — Локи-и-и… — голос сорвался, он прошёл сквозь засохшее горло, осыпаясь кровью. — Я была в лесу… я не думала, не ожидала, не чувствовала опасности… пока не стало поздно…       Валькирия сглотнула, тонущая в этой пустоте, и качнула свёрток в руках, медленно, почти ритуально, думая, как каждое движение приближает её к прощению или к безумию.       — Она пришла… откуда-то сбоку… как тень… Я почти не успела повернуться. Просто… вспышка. Свет лопнул. Мы долго сражались…       Валькирия подняла взгляд, серый океан стал стеклом, пустым, как небо после шторма, из которого всё вытекло. И тогда она медленно, с мучительной осторожностью, как будто прикосновение к ткани может ранить сильнее, чем лезвие, отвернула край одеяла.       Его взгляд упал туда.       Гематома.       На крошечном лбу.       Цвета неба перед грозой. Нечто неправильное, неестественное, мерзко-реальное на теле, которое должно было быть только началом, только светом, только бесконечностью.       — Синдр ударила меня… в живот… — произнесла Лив почти без звука, и от этих слов холод ледяным клинком пронзил пространство между ними. — Сильный удар. Резкий. Жестокий. И всё, что я чувствовала… всё, что было внутри меня… стало тишиной. Он… он перестал шевелиться. Я упала в обморок. Когда очнулась здесь, у меня начались роды. Это… был… мальчик…       Дева тут же закрыла ткань, сама не могла больше смотреть, прижала к себе младенца с такой нежностью, что даже смерть, должно быть, на миг отвернулась.       Локи сидел перед ней, не шевелясь, как закованный в камень. Он не дышал. Не мигал. Не говорил. Потому что если сейчас прорвётся хоть слово — он не остановится.       Его кожа горячая. Но не от жара, от чего-то иного. Глубже. Темнее… Опаснее! Внутри него горел огонь и Хаос. Не тот, что зовёт к жизни, — тот, что стирает. Сжигает и карает!       Локи встал молча, медленно и плавно. И шаг за шагом вышел из комнаты, оставляя за собой не след, а чувство, что в пространстве надломилась сама ткань реальности. Запер её на волшебный замок, чтобы никакая тварь не пробралась к ним.       Бог тихо шёл по коридорам, и они расступались. Он не нёс за собой ярость, он и есть ярость.       Тронный зал принял его, как принимает земля камень, упавший с огромной высоты. Без шума, но с трещиной, что останется навсегда.       Свет здесь не мигал. Он сочился, красный, вязкий, как кровь, память, которую не стереть. Запах лавы, магии и смерти здесь витал, как благовоние. И в центре - она.       Синдр.       Развалившаяся на троне, словно это сцена, а она актриса, переигравшая всех. Нога висела через подлокотник. Пальцы лениво чертили руны в воздухе, по виду ей скучно. Огненные волосы спадали на плечи, взгляд полусонный, губы изогнуты в улыбке, в которой нет ни одной капли раскаяния.       — Ах… — она протянула, даже не вставая. — Вот и ты, наконец. Я уже думала, что тебе всё равно. Или, может, ты решил, что она сама виновата?       Локи не ответил.       Он остановился на краю её трона не как король, не как бог, не как мститель. Как само воплощение конца.       В его глазах нет света.       Нет цвета.       Нет дна.       Он просто смотрел.       И от этого взгляда в воздухе становилось меньше кислорода.       Тот самый взгляд, перед которым гаснут звёзды, трескаются горы и замирает дыхание у тех, кто хотя бы раз чувствовал, что значит божественная ярость.       Но Синдр улыбалась.       Она не просто не боялась, она ждала. Словно всё было подготовлено заранее. Словно даже его тишина, лишь одна из нот в её партитуре.       Локи медленно раскрыл губы. Едва-едва.       Первое слово готово сорваться с языка, как последний приговор. Но сказать он не успел.       Земля задрожала.       Сначала тихо. Едва заметно. Потом сильнее. Пыль сорвалась с потолка. Факелы задрожали, отблески огня начали скакать по стенам, как испуганные звери. Под ногами гул. Глухой, надвигающийся, как звук чьего-то тяжёлого дыхания из-под земли.       Локи прищурился, не отрывая взгляда от огненной детоубийцы.       Синдр медленно встала, не спеша. Её движения грациозны: это танец, а она актриса, ждущая аплодисментов.       — Не так быстро, — сказала дева, и голос стал звонким, почти певучим, с той хищной сладостью, которую Локи помнил ещё с начала времён. — Ты ведь думал, что всё кончено, да? Что ты убил Гулльвейг, и вместе с ней всё её злобное колдовство?       Она сделала шаг вниз с трона, и каждый шаг, как ритм в боевом гимне. Дочь Сурта улыбнулась шире, глаза сверкали, в них безумие и торжество, и нечто глубже: ледяная уверенность, что всё идёт по её плану.       — Ведьма допускала тот факт, что может не дожить, — продолжала Синдр, и голос становился глубже, ниже, почти как у призрака. — Поэтому она оставила тебе прощальный подарок. И знаешь, что, Локи?..       Она захохотала.       Резко. Звонко. Безумно.       Как кто-то, кто уже поставил шах и смотрит, как враг осознаёт это слишком поздно.       — Тебе стоит выйти и взглянуть. Иначе вся твоя армия сдохнет, как мошкара под ладонью.       И указала на выход, ведущий наружу, туда, где дрожь земли стала почти невыносимой.

Твоя смерть останется мне на десерт…

— подумал он.

      Локи не ответил и лишь развернулся. Волосы плясали от горячего воздуха, и, не оглядываясь, он вышел в огненную ночь Муспельхейма.       Мир встретил его жутким гулом. Небо всё ещё пылало, но теперь в нём что-то изменилось, сама ткань Муспеля вытянулась вверх, отзываясь на появление чего-то древнего. Земля вибрировала под ногами, била тревогу. Лавовые реки бурлили. Скалы осыпались.       Этот великан был огромен.       Огромен так, как может быть только страх или судьба, только та сила, которую не остановить словом, не удержать рунами.       Тридцать метров в высоту. Кожа - застывший камень, будто он вышел из самой сердцевины мира. Существо, сшитое из пепла, металла и зарытых в землю костей. Из его рта поднимался дым. Из глаз полыхали два громоздких факела, в которых не было ни жизни, ни рассудка. Только приказ, только цель и только смерть.       Существо еле шагнуло вперёд, и земля содрогнулась; каждый его шаг, это слово в древнем проклятии, вырванном из глубин.       И в этот момент Локи понял, это не просто великан. Это мерзость, которому дали тело.

Эта сука успела вытащить его из Мировой Бездны…

      Великан, неестественно гибкий для своей массы, с хриплым звуком развернулся и, утопив ноги в лаве, оттолкнулся — прыжок, по силе равный падению горы. Огромная тень вдруг накрыла рыжего, как зловещее затмение, смерть и раскрывшая пасть.       Когда его стопы коснулись пола перед Богом, земля взвыла.       Огненные скалы треснули, воздух задрожал, сам Муспельхейм не мог выдержать веса этого создания. Волна жара и ударная волна смешались в один глухой, всеобъемлющий грохот.       И Локи, не успев укрыться, был сбит с ног этой мощью приземления, опрокинут на спину с такой силой, что дыхание вырвалось из лёгких, а перед глазами на миг всё потемнело.       Он лежал.       Головокружение… Мир вращался над ним: раскалённое небо, горящие пики, шипящие реки лавы, и над всем этим — фигура гиганта, медленно заносящего ногу. Огромную, каменную, с вырастающими из пятки костяными шипами, как у древних чудовищ.       У великана однозначно была цель, он хочет раздавить, стереть Локи. Уничтожить Верховного Бога.       И плут видел, как эта нога приближается. И время на миг распласталось. Бог не пытался вскочить. Потому что перед глазами не Муспельхейм, не бой, не эта огромная тварь…       Перед глазами — она.       Лив.       Сидящая на холодном каменном полу, с опущенными плечами, с мёртвым ребёнком в руках, с кровью на ногах и пустотой в глазах.       Его женщина…       Его свет…       Его дом…       И их сын… сын, который никогда не сделает ни первого вдоха, первого шага, первого слова.       Он должен был защитить их! Должен был быть рядом! Он, Бог Обмана, Бог Огня, Верховный среди Богов, снова стал бессильным перед тем, что действительно важно…       Он не видел удара, не услышал её крика. Он не спас… И теперь этот мир, весь, до последнего уголка, до последней искры, должен платить!       Прости… — пронеслось из его уст, тихо, как дыхание, обращённое не к великану, не к богам, не к себе.       А к ней.

Прости, Лив. Я пришёл сражаться за вас слишком поздно…

      Тень сомкнулась.       И в последний момент — он рванулся.       Не ловко и грациозно, а с хрипом, с сорванным воздухом, с болью в груди: перекат в сторону, земля обожгла ладони, кончики волос подпалились от жара, но он вырвался из-под удара, и подошва чудовища врезалась в землю с такой яростью, что та разошлась трещинами, сама пытаясь убежать от гибели.       И тогда Локи поднялся.       Руки объялись в бессмертный огонь, взгляд стал обнажён. Рот крив в безмолвной ярости.       Он вскинул ладони.       И огонь, вязкий и густой, не как пламя костра, как пламя ада, словно кровь загустела и разожглась: верёвка вырвалась наружу и по щелчку скрутилась в огненное кольцо — пульсирующее и безумное.       Муж метнул его в ногу великана, в колено, туда, где даже у чудовищ есть слабое место.       Верёвка сомкнулась, и Локи что есть силы потянул её на себя с криком.       Рёв потряс небо; ревел великан, ревела земля, ревела сама магия, вырываясь из старых границ.       Существо потеряло равновесие, накренилось, попыталось удержаться, но с хрустом и грохотом всё-таки рухнуло на одно колено, как падший титул или надломленная башня.       Локи оглянулся.       Вдали всё ещё шла битва, валькирии сражались, великаны наступали, неся огонь и гибель. Но там, где стояли они, никто не приблизился. Воины, даже самые безумные, отступили от этого места, как от гибельной зоны, от середины урагана, где нельзя выжить. Там, где бились два мира — был он.       И оно.       Локи протянул руку, вновь вызывая пламя, сгустив его в столб, в остриё, в копьё, и метнул в грудь великана с той яростью, с которой мать бросается на убийцу своего дитя.       Пламя ударило.       Но…       Плоть, если её можно так назвать, не воспламенилась.       Кожа не треснула.       Огонь обтекал его, как вода, не оставив и следа.       Он… не поддавался. Стихия Локи была ему ничем.