Часть 46

Я перечитываю статью дважды. Хотя она достаточно короткая, с первого раза информация в голове просто не укладывается. Это что, шутка такая? Нет, хорошо, конечно, что закончилась эта катавасия с Фортом, но… Зачем она вообще была? Пчелкина и Дубин такой кипиш подняли, а Грома просто взяли и отпустили. В полицию он, кстати, не вернулся, его дело все еще рассматривается. Еще один плюс. Вообще, я вроде бы должна радоваться тому, что ситуация сама собой разрешилась, и нам можно вплотную заняться отъездом, однако это все больше настораживает. — Получается, нас тут больше ничего не держит, — неуверенно говорю, глянув на Птицу. — Ну, кроме того, что половина из нас в розыске. Двойник пожимает плечами, по его лицу невозможно догадаться, о чем он думает. — Ладно, пойду расскажу всем, — продолжаю, так и не дождавшись ответа, и встаю. Но он не дает уйти, заступает дорогу и спрашивает: — Как рука? Я на мгновение теряюсь, слишком уж резкая смена темы. Едва в нынешних реалиях его заботит мой снятый гипс, но все равно отвечаю: — Нормально. Непривычно немного, и кожа сильно посохла. Мне выдали рекомендации, буду… — Не болит? — Пока нет вроде. Птица протягивает ко мне руку ладонью вверх, и я не сразу соображаю, что ему от меня нужно. Сложнее только понять, зачем это все. Но пусть. Нужно скорее закончить здесь и сообщить новость Шуре и Олегу, если они еще не в курсе. Поэтому я без попыток юлить позволяю его пальцам сомкнуться на моем запястье. Не сломает же он руку повторно. Ведь нет?.. Но Птица вроде бы держит на удивление осторожно, а спустя пару секунд мягко тянет меня ближе к свету лампы. Мы садимся на кровать, я с затаенной тревогой наблюдаю за тем, как двойник разворачивает предплечье внутренней стороной вверх и разматывает бинт. Его взгляд медленно скользит по коже, и, возможно мне это кажется, но сейчас в нем почти нет той насмешливой отстраненности, к которой я привыкла. Большой палец осторожно проходится по предплечью. Когда он чуть сильнее нажимает, я вздрагиваю. Не больно, нет, просто странно. Рука ощущается слишком слабой. Птица тут же ослабляет давление, почти мгновенно. Знала бы его хуже, предположила бы, что ему даже не наплевать. — Здесь? — тихо спрашивает он. — Да вроде, — отвечаю я, наблюдая за тем, как испещренные пятнами пальцы продолжают исследовать предплечье уже без давления. Поневоле задаюсь вопросом о цели. Зачем он вообще меня трогает? Тири-то понятно, ей надо поддерживать атмосферу мистического магазина. А этот чего вдруг? Некоторое время мы сидим молча, а затем Птица, не отрывая взгляда от руки, произносит: — Я не посылал его за тобой. — Я знаю, — киваю и в очередной раз задумываюсь. Правда ли? Его пальцы чуть крепче сжимаются на моем запястье, и он добавляет, поднимая взгляд: — У меня нет ни желания, ни намерений причинять тебе боль, мышка. — Я не… — Не пытайся мне врать, — раздраженно цедит Птица, закатывая глаза. — Думаешь. И я не понимаю, почему. Да ну как бы очевидно же, нет?! И если я не буду ему врать, то он точно избавится от меня на месте. Ладно, может быть, кусочек правды? Маленький-премаленький ломтик? Хочется и довериться немного, и не ждать при этом каждую секунду, что мне в затылок прилетит табуретка, потому что Птичку не любят. — Я привыкаю к этой мысли, Птиц, — отвечаю, когда пауза неприлично затягивается. — Иногда меня все еще немного настораживают твои действия в образе Чумного Доктора и потом. Но я понимаю, что ко мне это не относится. Ну и… Если честно, немного пугают ваши с Сережей ссоры. Я бы хотела, чтобы мы жили мирно. Он слегка склоняет голову, вздернув бровь. — Слушай, мой бывший муж меня чуть не задушил, — быстро напоминаю и пожимаю плечами. — Думаю, после этого я заработала себе право на небольшую тревожность. — Улыбнувшись, накрываю его ладонь на своем предплечье другой рукой. — Просто дай мне чуть-чуть времени, ладно? Я… Думала, что проработала это, но не до конца, видимо. Я собираюсь встать, но застываю на месте, потому что он вдруг подносит мою руку ближе и на мгновение прижимается губами к костяшкам пальцев. Это даже не поцелуй, жест больше похож на признание, чем на ласку. Я не отодвигаюсь, но с опаской жду чего-то вроде «Ах так?» и следующего за этим наказания. А, собственно, почему я этого жду? Он ведь правда ничего такого не делал мне. Ну, если не считать, что угрожал задушить цепью от наручников во дворе Форта. И, возможно, послал за мной Дракона. И говорил, что хочет отключить Сережу насовсем. А, вот почему. Птица морщится, взгляд соскальзывает куда-то мимо меня, и я понимаю, что дальше говорит он не со мной, вот и не дергаюсь от мрачного: — Не сейчас. Ну приехали, опять. — Птиц… Он будто и не слышит. — Думаешь? — протягивает двойник откровенно издевательским тоном, глядя в пустоту за моим плечом. — Ты уже достаточно все испортил. — Слушайте, — вздыхаю я. — Нет, — резко бросает Птица и встает, отпустив наконец мою руку. — Потому что ты сломаешь и это тоже. Я тоже поднимаюсь на ноги, делаю шаг ближе и беру его за локоть, стараясь перевести внимание. — Птиц… Он продолжает говорить, не сводя взгляда с невидимой точки: — Ты даже не знаешь, что такое беречь. Ты только терять научился. Да вы так-то оба не мастера в этом, но ладно. Не знаю, о чем спор, даже спрашивать сейчас не хочу, но надо что-то с этим делать. Они и так цапаются при любой возможности. Судорожно перебирая мысли и слова в голове, пытаюсь придумать, как отвлечь Птицу. Ответ вдруг приходит сам собой. Чем я хуже Киры Найтли? Делаю еще один шаг ближе к Птице, а потом останавливаюсь, пробормотав: — Блин… Тело ведет в сторону, опасно качнувшись, чуть не падаю. На долю секунды в груди живет опасение, что он просто спокойно даст мне шлепнуться на пол, но нет. Потеряв всякий интерес к собеседнику, Птица удерживает меня, помогает сесть обратно на кровать. — Что? — интересуется он, внимательно разглядывая мое лицо. — Голова закружилась, — бормочу я и тру висок. — Мало спала, наверно. Может, чаю? Мы там новый купили. — Скажу, чтобы сделали тебе, — говорит Птица и встает. Не хватало только мне потом выслушивать от Шуры нытье про прислугу. Я хватаю его за руку. — Не надо. Если ты не будешь, то и я пока не буду. Со мной нормально все, сейчас посижу еще чуть-чуть. А работает же способ. Интересно, Славик поведется? Да кого я обманываю, он будет пинать меня, пока не очнусь. Я все еще держу Птицу за руку, и в этой паузе, которая снова растягивается между нами после их с Сережей перепалки и моего актерского номера, появляется место для вопроса. Он должен был прозвучать гораздо раньше, но едва ли я бы тогда получила на него ответ. Сейчас настроение подходящее, да и Птица уставший, так что вполне может не козлить и ответить. — Значит, — начинаю я, стараясь говорить спокойно, — теперь мы уедем? Раз с Громом проблема решена. Птица отходит к столу, рассеянно ворошит кипу Сережиных заметок. — Разве ты не этого хочешь? — спрашивает он. — Хочу. Грома отпустили. Больше нам тут нечего делать. Если это действительно все… Я замолкаю, потому что Птица никак не реагирует. Присев на край стола, цепляет исписанный лист и складывает его, а потом еще раз. Мои подозрения крепнут. — Птиц, — зову я, вздохнув. — У тебя есть другие планы? Он снова смотрит на меня. Привычно жду колкости, насмешки или раздражения. Эдакая беспроигрышная русская рулетка, что-то да достанется. Однако ничего из этого не следует. Двойник продолжает возиться с листом, складывая его в кривой самолетик. Лишь отстраненно отзывается: — Какие планы, мышка? — Не знаю. Поэтому и спрашиваю. Он чуть усмехается, но как-то устало. — Ты думаешь, я буду удерживать нас здесь? — Я думаю, что ты можешь захотеть остаться, — признаюсь, не отводя взгляда. — Даже если это будет плохой идеей. Опять длинная пауза. Он пускает бумажный самолетик в полет, тот кое-как держится в воздухе, но на приземлении заваливается на один бок и падает рядом с напольным зеркалом. — Этот город наш, — произносит наконец двойник. — Здесь… Много всего. Что он сделал. Что сделал я. — И? — И я не уверен, стоит ли вот так просто уходить. Что, опять месть Грому? Или еще кому? Что на сей раз мы будем доводить до конца? Сколько людей пострадает? — Ты хочешь остаться? — уточняю я, внутренне закипая. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — уклончиво говорит Птица. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу дать наверняка. Уже что-то. Надеюсь, что хотя бы искренне. Ладно, раз уж он сегодня так лояльно настроен… Я качаю головой. — Безопасность для нас сейчас — это как раз уехать. — Возможно, — произносит Птица, хмыкнув. — Ты что-то задумал, — резюмирую я тихо. Даже не спрашиваю. А он не отрицает, только смотрит на меня так, словно решает, стоит ли говорить больше. Похоже, чаша весов склоняется не в мою пользу, потому что двойник отворачивается и щелкает по клавиатуре. Мониторы загораются. Я встаю, подхожу к нему и робко дотрагиваюсь до плеча. — Птиц, поговори со мной, — прошу и двигаюсь так, чтобы вклиниться между ним и столом. Он не препятствует, позволяет мне это сделать. Отводит взгляд, смотрит поверх моей головы в экран. Либо собирается с мыслями, либо вот-вот заявит, что мышам это знать не положено и так далее. Желтые глаза опускаются обратно ко мне. Птица медленно проводит пальцами по моей щеке. — Ты правда думаешь, что все так просто? — спрашивает он негромко. — Что именно? Он вздыхает с таким видом, будто я уже с первой секунды должна была понять, о чем речь. — Эта компания… — начинает двойник, и в его голосе появляется странная, непривычная мягкость. — Дело сейчас не в деньгах или влиянии. Мы строили ее с нуля, камень за камнем. Когда у него не было ничего, кроме идеи и упрямства, а у меня только злость и желание доказать, что мы можем быть больше, чем все вокруг думают. Интересно, Сережа рядом? Возможно, слова Птицы только что дали ответы на пару его вопросов. Я молчу, только киваю в знак того, что такое мне как раз понятно. — Это было единственное место, где мы действовали заодно, — продолжает Птица и, театрально взмахнув рукой, добавляет: — Ну, почти всегда заодно. Если бы периодически проблемы не решал я, он бы сдох. И все же. Тогда он еще не пытался от меня избавиться, а я не пытался его сломать. Я не ожидала этого признания, и от этого оно звучит еще весомее. Что ж, по крайней мере, он вроде бы сейчас честен со мной. Вроде бы. — Та башня… Это не просто офис. Это дом. Единственный, который у нас был. — Я понимаю, Птиц. Правда. Я сожгла свой, чтобы защитить нас. Дом не всегда… Двойник мрачно смотрит на меня, и я благоразумно затыкаюсь. Не время для клишированных цитат, согласна. — Ты знаешь, сколько раз все могло развалиться? — говорит Птица и отходит к заметкам на стене. — Сколько раз мы были в шаге от того, чтобы потерять все? Но мы держались вместе. Пока… Он смотрит на один из листов, в его взгляде появляется что-то недоброе. Я шагаю ближе, чтобы рассмотреть, какие слова вызвали это, но двойник отворачивается и отходит. Стараюсь хотя бы место запомнить. Позже попробую угадать. — И теперь вы предлагаете просто уйти, — с отвращением цедит Птица. — Оставить это. — Я не предлагаю, я спрашиваю. И… Слушай, я понимаю, что тебе тяжело будет оставить компанию вот так, но какой у нас выбор? Вы не можете просто воскреснуть и сесть за руль. Смерть не аннулирует уголовные статьи. Вас опять арестуют. — Знаю, — негромко отзывается Птица. — Но отказаться от этого? От всего, что мы сделали? Оно уже не ваше. Я вовремя удерживаю эту фразу. Мне понятны его слова, очень даже близки. Я-то смогу продолжить работать хоть на леднике, если туда интернет проведут. А все, что они с Сережей построили, кануло в трубу, рассыпалось карточным домиком из-за того, что Птица решил сыграть в суперзлодея. Но опять же, какой выбор у него сейчас есть? Устроить очередную месть с попыткой выставить себя героем? Неужели он не понимает, что вынесенные из пожара котята не отменяют десятки убитых жертв? Что бы Птица сейчас ни предпринял, это не вернет им свободу. Только закопает глубже. И все же привычного пафоса в его словах нет. Только усталость. Он будто отчаянно цепляется за мысли о компании, так и не смирившись, что сам все это погубил. — Сережа хочет построить что-то новое, — говорю я и подхожу к Птице. — У него уже есть примерный план, насколько я знаю. Может… Может, вам стоит снова объединить усилия? — Не хочу, — помедлив, отвечает двойник. — Почему? Вы же были вместе и… — Он знает причину, — прерывает Птица, усмехнувшись. — Но… Двойник легко стучит пальцем по моему виску. — Не забивай себе этим голову, мышка. Уехать завтра же мы все равно не сможем. Нужно подготовиться, обойти все помехи. К тому моменту я приму решение. То есть Олег с Шурой все устроят, а в последний момент эта дива заявит, что нет, мы остаемся и будем дальше гнобить Грома? Такое себе предложение. Но я не пытаюсь спорить, решив сначала поговорить об этом с Сережей. Лучше перевести тему и… В дверь раздается громкий стук и крик Шуры: — Нет, ну вы видели?! — О, статью прочитал, — бормочу я и подаюсь ближе к Птице, ткнувшись лбом ему в грудь. — Надо обсудить. Идем? — Идем. Его ладонь мягко ложится мне на затылок, ерошит волосы. Ладно, еще пару секунд постоим. Интересно, это затишье перед очередным финтом, от которого я поседею? *** Первое, что я делаю, когда захожу в коридор, — снимаю туфли и швыряю их в угол. Купила вчера, разносить не успела. Орудие пыток, честное слово. Выдохнув, прислоняюсь спиной к стене и прислушиваюсь к тишине в доме. По крайней мере, Волков с Птицей не зацепился. Ну, либо Олег его уже вырубить успел. Шуры-то нет, он меня довез и по делам помчался. Новость о том, что Гром на свободе, конечно, хорошая, вот только наемники все это время милостиво позволяли нам думать, что единственная проблема для отъезда заключается в майоре. А не в том, чтобы вывести двух террористов из города в режиме усиления. Я оставляю клатч на комоде в коридоре, подбираю подол кремового атласного платья и крадусь в сторону спальни. Через приоткрытую дверь вижу, как Птица что-то печатает. Видимо, получается не очень, ибо по клавишам он бьет крайне раздраженно. Ладно, позже. Между игрой на публику и игрой на двойника мне нужен перерыв. В гостиной пусто, в кухне тоже. Выглянув в окно над раковиной, вижу Олега. Он уже привычно сидит на ступеньках и что-то делает. Со спины не видно. На всякий случай стучу в стекло и машу ему, когда он оборачивается. Просто обозначаю свое присутствие. Кивнув, Волков возвращается к своему занятию. Я, стараясь беречь руку, лезу в шкафчик за новым чаем, выставляю на столешнице три грушевидных стакана. Вода в чайнике горячая, будто ее только что кипятили. Позволю себе думать, что кто-то знал о том, что я скоро приду домой, и сделал это для меня. Пока в прозрачном заварнике жидкость окрашивается в темно-янтарный цвет, вытаскиваю из аптечки новый эластичный бинт. Платье не предполагало такой аксессуар, и я решила обойтись без него. Сейчас все попытки намотать повязку обратно оборачиваются неудачей. Бросив бинт болтаться незакрепленным на руке, наливаю чай в два стакана, третий оставляю пустым. Вдруг Птица решит присоединиться? Или хотя бы чаю выпить. Я ставлю заполненные стаканы на маленькие блюдца и выхожу на крыльцо. Дверь не заперта, хватило ее просто ногой толкнуть. — Как прошло? — спрашивает Олег, не оборачиваясь. Сейчас вижу, что он точит ножом какую-то деревяшку. — Скучно, — жалуюсь я и сажусь рядом, но на ступеньку повыше, ставлю между нами стаканы. — Выставка неинтересная, фотографии ужасные. Пафос сплошной. Еще и фотограф пытался клеиться. Нож замирает, и я быстро поясняю: — К агенту моему клеился. Дядя в другой лиге. Нож врезается в дерево под новым углом, выскабливает лунку. — Славик не оценил, — продолжаю я, взяв свой стакан. — Его жена и подавно. А что ты делаешь? — По дереву вырезаю. Араб один научил. Я сестру его спас, и он разрешил перекантоваться у них некоторое время. Хороший мужик. — Это в Сирии? — Да. Возможно, мы будем там проездом скоро. Надо будет заглянуть. — Если меня украдет какой-нибудь шейх, я буду протестовать. — Если тебя украдет какой-нибудь шейх, то скрываться нам потом придется еще и от арабов, потому что я оставлю их шейха без башки. Если ему повезет, то сразу. Давай. Я, впечатленная, не сразу понимаю, чего он хочет. Волков откладывает нож и деревяшку, указывает на мое предплечье. А. Поставив стакан на ступеньку, протягиваю ему руку. Олег снимает бинт и перематывает заново, цепляет крепления. — Мне Пчелкина писала, — говорю я, когда он заканчивает. — Просит встретиться. Волков берет второй стакан, принюхивается. — Прямо просит? — уточняет он. — Удивительно, но да. Думаю, схожу. — Шуру возьми. — Мы с Тамарой ходим парой, — вздыхаю и отпиваю из своего стакана. — Состав есть на пачке, если что. Там ничего такого. Олег, кивнув, пробует чай и резюмирует: — Нормально. Ты… Он не договаривает, потому что дверь позади открывается. Я оборачиваюсь и с трудом удерживаюсь от того, чтобы облегченно выдохнуть, ведь на крыльцо выходит Сережа. Держа в руках третий стакан, он осторожно подходит к нам и садится с другой стороны от меня, но на тоже на ступеньку ниже. Теплая ладонь вскользь оглаживает мою обнаженную ногу. — Наконец-то свалил, — бормочет Волков. — Привет, — улыбаюсь я, чмокнув Разумовского в щеку. — Все хорошо? — спрашивает Сережа, глянув на меня. — Ага. Мне гипс утром сняли. Я демонстрирую забинтованную руку. Он улыбается, но беспокойство в глазах выдает его с головой. — Шура сказал, что так легче будет привыкнуть, — поясняю я. — Мне не больно. — Не напрягай ее, ладно? — просит Разумовский. — Обещаю, что не буду делать вид, будто я бессмертная. — Для человека без нормальных навыков ты практикуешь такую модель слишком часто, — мрачно заявляет Олег и вновь берется за деревяшку и ножик. — Ну знаешь ли, — отзываюсь я. — Раньше мне как-то не приходило в голову, что нормальные навыки — это откручивание чужой головы. — Зря. — Видимо. Мы замолкаем, думая каждый о своем. Мне хочется обсудить с Сережей новость про Грома и разговор с Птицей, но делать это при Олеге не стану. Разумовский же просил сохранить пока его исследования прошлого в тайне. Я все равно думаю, что проще было бы спросить. И все же право голоса тут не у меня. — Я писал сообщение, — вдруг говорит Волков, не отрываясь от своего занятия. — Ты его не получал? Рука, что до этого гладила меня по колену, деревенеет. — Какое сообщение? — спрашивает Сережа. — О том, что моя похоронка не настоящая. Мы… — Волков кладет нож на ступеньку, придирчиво осматривает брус. — Мы разошлись не лучшим образом, но я все равно решил, что должен дать тебе знак, что жив. Мало ли. — А, — выдыхает Сережа и подносит к губам стакан, пробует чай. — Понятно. С трудом удерживаюсь от того, чтобы оглядеться. Птицу, конечно, не увижу, я понимаю это, но не оставляет ощущение, что двойник рядом. Не разозлится он из-за этой темы? — Я не знал, что была похоронка, — негромко говорит Сережа. — Для меня ты был жив и рядом. Олег молчит несколько секунд, сосредоточенно ковыряя в деревяшке очередную лунку. Затем произносит: — Я читал файлы Рубинштейна. Знаю, что твой… — Волков явно делает над собой усилие, едва не режет по пальцу. — Что твой воображаемый друг заставил тебя думать, что он — это я. Но не совсем понял, с какого момента. — С какого момента, — повторяет Сережа, усмехнувшись. — Ты не улетал. Я догнал тебя в аэропорту. Вот с какого момента. Олег замирает, а Разумовский встает, пробормотав: — Мне нужно закончить одну программу. Я не буду ужинать. Уже собираюсь вскочить и уйти с ним, но одна мысль не дает покоя. Выждав, когда закроется дверь, говорю: — Олег. Сколько вам было в тот момент с аэропортом? Волков, уставившись в пространство, негромко отвечает: — Двадцать три. Двадцать… Три? История с Чумным Доктором случилась, когда Сереже было двадцать восемь. Пять лет?.. — Дерьмо, — шепчу я и допиваю остатки чая залпом. — Не чокаясь, — бормочет Волков, следуя моему примеру.